Хлопоты семьи Бан

      Фотографии спящего Сынмина греют душу. Маленький обнимает своего обожаемого пикачу, при этом накрывшись одеялом почти с головой, только и видно растрёпанную чёлку, да носик, который наверняка дёргается время от времени, словно невидимый дух щекочет его. Чан трясёт головой. Вот и он уже начинает верить в какую-то мистику около их ребёнка. Рассказы Сынмина о воображаемом друге вызывают мурашки иной раз, но они с Минхо старательно себя на это настраивали с самого начала семейной жизни. Как говорил их семейный психолог – дети, а зачастую единственные дети в семье, бывает, что выдумывают себе друга, дабы не чувствовать себя одинокими. Это не плохо, но и не хорошо будет, если вдруг разовьётся, поэтому родители стараются уделять кучу времени их и без того разбалованному сынишке. И ведь у него есть друзья, с которыми тот играет, общается. Чонин – его лучший друг из школы, шумный мальчишка, с которым вряд ли Сынмин скучает. По рассказам, в школе у них также много друзей и хорошие отношения в классе, так что можно не волноваться. И, к счастью, по соседству теперь есть мальчишка, который частенько развлекает малыша Минни. На самом деле, Чан не уверен, что старшему это в удовольствие, но он закрывает глаза на мольбы о помощи в чужих глазах. Такова участь соседских детей, Хёнджин-и, смирись. И ведь всё равно в таких условиях Сынмин выдумывает ещё больше друзей. Чан вздыхает и переключает передачу на неётралку, пока стоит на светофоре. Он уже увереннее берёт телефон в руки и открывает диалог с мужем. Чан-и «Спит ещё?» Хо-я «ага, поторопись» Чан-и «Лечу, родной» Цвета меняются и приходится убрать телефон на магнитную подставку. Путь до дома не долгий, но ощущается вечностью из-за огромного желания скорее вернуться. А сегодня ещё хотелось сделать что-то чуть более значительное, чем в обычные дни. Может им выбраться куда-нибудь? Не чувствует ли Минхо себя устало? Не слишком ли сонный Сынмин для этого? Может тогда лучше остаться дома и устроить вечер игр, мультиков и вкусной еды? Чан улыбается своим мыслям, делает в них пометку с порога заказать много всего вредного. И конечно же торт. Из-за работы он не успел продумать всё заранее, а приходя домой продолжал работать или попросту засыпал на половине пути до кровати. Спина «спасибо» не сказала, напоминая о себе при каждом движении. Когда Чан просыпался на диване в гостиной, то встречал осуждающие, но виноватые глаза Минхо, который, скрестив руки, ворчал, что искрене пытался донести альфу в спальню, но тот едва поднимался на руки. Сердце в груди сжимается от сожаления, что его омеге приходилось так напрягаться. Виноватым себя чувствовал уже Чан, но Минхо на это лишь фырчал и лез в объятия, утешительно целуя. И даже предложил свою помощь, но чёрта с два Чан позволит себе перекинуть работу на мужа. Об этом больше не было и речи. Зато сейчас Чан выделил себе законные два выходных, чтобы насладиться временем с семьёй по полной. К тому же... — Блин, а свечки… — вырывается вслух. Возможно, конечно, дома остались с прошлых праздников, а может в доставке добавили уже и такую позицию, так что привезут вместе с тортом. Иначе, придётся сбегать в магазин и оставить своих любимых ещё ненадолго. Но это уже совсем невыносимо. Перед выходом из машины, Чан выдыхает какую-то лёгкую тревожность и забирает с заднего сидения коробочку со специями. Хотелось бы цветы, но Минхо их не особо любит, а лучшим подарком считает что-то полезное, что можно будет использовать. Уже предвкушается какие шедевры омега может сотворить с помощью этих необычных добавок, которые были уже давно запрошены у друга, живущего в Индии. Иметь множество связей и знакомств бывает очень полезно. Альфа кивает самому себе, после чего стремительно направляется ко входу. Надежда на спящего Сынмина, которого можно будет разбудить сюрпризом, рушится в мгновение. Причём самим же Сынмином. Тот выскакивает на отца, стоит двери только раскрыться. — С днём рождения! — звонкий голос практически выбивает барабанные перепонки, но Чан считает это благословением. Детский смех заполняет коридор сразу, ведь юркие пальцы альфы принимаются за щекотку. Даже одной руки хватает, чтобы превратить Сынмина в брыкающегося зверька. А потом из зала выходит Минхо. В утончённой бордовой рубашке, с завязками на шее и брюках, что так идеально сидят на бёдрах. Тот словно слышит восхищающиеся мысли мужа, скрещивает руки и облокачивается о стенку неподалёку, а на лице самодовольная улыбка. Конечно, сам не подойдёт. Чану нравится эта лёгкая неприступность. — Я так понимаю, меня обманули, — с улыбкой замечает альфа. Сынмин совершенно не выглядит так, словно проснулся недавно. Особенно, зная, что ему нужно достаточно много времени на то, чтобы отойти от сна. Сын хихикает, подтверждая шалость. — Просто решил перестраховаться, — тот пожимает плечами. — Иначе, ты бы сказал нам собираться, потому что никто не спит, все чувствуют себя хорошо, а сегодняшний день должен быть чуть особенне остальных, поэтому ты внезапно можешь решить куда-то поехать. Тогда бы наши труды пропали зря. А так ты думал, что Минни спит. Его знают слишком хорошо и это до сжимающегося сердца приятно. Пропустив смешок, он дурачится ещё немного с Сынмином, а потом отпускает малыша вглубь дома за каким-то заявленным сюрпризом. — С днём рождения, дорогой, — Минхо мурчит в губы, когда Чан оказывает ближе. Большая ладонь обжигающе ложится на поясницу. Даже через ткань ощущается температура тела, так что омега с удовольствием жмётся ближе и целует желанные губы, мягко обнимая ладонями лицо. Недовольно мычит только из-за того, что не обе руки мужа на нём. Минхо отстраняется и глядит на коробочку, после чего выдыхает, качая головой. — И ты опять принёс мне подарок в свой же праздник. — Мне нравится это, — Чан утыкается в висок, вдыхая почти полной грудью аромат аниса. — Тут специи, которые ты хотел. Коробочка передаётся в руки на рассмотрение, пока Чан всё же меняет туфли на домашние тапочки, что выглядят забавно с его официальным костюмом. И к этому же времени вниз вновь прибегает Сынмин, держа на вытянутых руках картонку. И только сейчас альфа замечает на детских ручках кучу еле видных пятен от красок. — Это мне? — он спрашивает, улыбаясь и в ответ получает активные кивки. Подарки от Сынмина это всегда что-то рукодельное, такое трепетное, старательно аккуратное, яркое. В его подделках чувствуется душа. — Что же там? — маленькая коробочка исследуется также внимательно, как Минхо изучал свои специи пару минут назад. — Открой! — младший так и подзывает родителя к действию, а сам цепляется ручкой за штанину Минхо и с предвкушением следит. Чан тянет самодельную застёжку и проходит всего секунда с открытия неизведанной коробочки, как ему в лицо швыряются конфетти. Минхо хихикает вместе с сыном, но в отличие от него, омега быстро возвращает себе спокойный вид. Убрав с себя налипшие кусочки разноцветной фольги, Чан замечает внутри прицепленный браслет из чёрно-белых бусин и за ним на стеночке какое-то послание корявым почерком. Сынмин писал сам, наверняка. Это осознание заставляет нос защипать. Сегодня старше становится именно Чан, но понимание того, что их с Минхо сынишка уже и сам такой взрослый, вызывает какие-то непрошенные слёзы. Но он лишь всхлипывает и промаргивается, чтобы ни одна слезинка не омрачила сегодняшний день. — Спасибо, малыш, — он глядит в круглые глазки, опускается на корточки и притягивает сына в объятия. Маленькие ручки обвивают шею и мальчишка до сердцеразбивательного тихо спрашивает: — Тебе понравилось? Иначе и не могло. Объятия сжимаются крепче, чтобы передать то, насколько понравилось и насколько глубоко отец тронут. — Очень. Ты у нас такой талантливый, умница, — Чан говорит это также тихо, но Минхо слышит и решает присоединиться, дабы показать, что согласен со словами мужа. Он укладывает ладонь на макушку сына и треплет ту. — Всё, давайте, — но и он же прерывает эту сцену. Отходит от двоих, направившись на кухню. — Сынмин, проводи отца в зал, покажи ему там всё. — Есть! Атмосфера покоя рушится, позволяя на место себя встать атмосфере веселья. В зале царит чуть ли не хаос из гирлянд и плакатов с надписями в духе: «Отец, мы тебя любим!», «С днём рождения!», «Всегда будь здоров!». На телевизоре включено какое-то шоу, а посреди зала расправлен стол, накрытый так, словно сегодня не день рождения, а пир по случаю коронования какого-нибудь владыки. Чан издаёт много восхищённых звуков, пока Сынмин, едва дыша, рассказывает, как они с Минхо тут всё подготавливали. И действительно, уехать куда-то было бы кощунством, когда его родные так старались. Только Чан никогда этого до конца не поймет. Он ловит Минхо за локоть, когда тот опять бежит на кухню за чем-то. Хочется спросить «зачем столько?», сказать «не нужно было», «мы бы могли просто съездить в ресторан», даже придать голосу чуть больше осуждения, потому что сам Чан множество раз говорил омеге не напрягаться, особенно когда они могут позволить себе это. Хочется, но это всё остаётся невысказанным. — Спасибо тебе, — говорит он вместо всего. И Минхо в ответ расплывается в смущённой улыбке, да взгляд отводит, дёрнув носом. Ну точно у Сынмина эта привычка от него. Чан не сдерживается от чмока прямо в кончик, где расположилась совсем крохотная родинка. — Начинайте, я сейчас, — ласково говорит омега, всё же убегая на кухню. Ужин наполняется домашним теплом. Над столом звучат лёгкие переговоры, Сынмин любопытствует о прошлом родителей, а те, смеясь, рассказывают много историй. И их так приятно слушать, даже удивительно. Они не говорят лишнего и не используют сложные слова или понятия, чтобы ребёнок их верно понял, но иногда взгляды старших сталкиваются и они вспоминают намного больше, чем озвучивается. Те самые забавы на уроках, когда они так ужасно, на самом деле, относились к учёбе. Те самые побеги в пристройку или в ближайший магазинчик. Совместные обеды и шепотки одноклассников за спинами, что омега с альфой дружить не могут. И ведь были правы. Возможно, не во всех случаях так, но именно эти двое дружить правда не могли. Пытались поначалу, но тяжело стало сдерживать феромоны, когда рядом находился объект, вызывающий сугубо положительные эмоции и чувства. Они правда пытались, но быстро поняли, что нет в этом смысла. Дружить друг с другом было прекрасно. Но любить друг друга – ещё лучше.

•••

      Карта переворачивается с рубашки на лицевую сторону и рукой пригвождается к поверхности стола. Горящие глазки мальчишки бегают от своей до отцовской, он в голове усердно считает количество одинаковых изображённых фруктов. Ему нужно пять. Один, два... три, четыре... Нет. Не хватает. — Давай, Минни, твоя очередь, — подталкивает Чан к действию. Сам пóтом холодным уже обливается, не зная, поддаться и дать сыну выиграть или играть с ним в полную силу, как тот и просил. С одной стороны, Сынмин не любит, когда к нему относятся не серьёзно. С другой же, мальчишке всего девять и есть риск обидеть его, когда за спиной уже несколько проигрышей и этот станет фатальным. Слишком заметно дёрганье носика и сопровождающее его тихое шмыганье. У Чана сердце в крови утопает. Какой же он ужасный отец, если не знает даже, как лучше будет для его же сына. Пока тот решается перевернуть свою карту, глаза альфы судорожно поднимаются на дверной проём, в котором стоит Минхо, скрестив руки и недовольно поджав губы. Ему не дают спокойно прибрать стол, а эти двое ещё и выторговали пару раундов. Омега остро недоволен своей азартной семьёй. Об этом говорит его растянувшаяся улыбочка в ответ на умоляющий взгляд мужа. Голова склоняется к плечу в вопросе, но Чан уверен, что Минхо всё понял. И нет, Чан-и, он не поможет. — Пап, отвлекаешь, — звучит голос Сынмина, на что брови обоих родителей тянутся вверх. — Каким образом? Ты меня даже не видишь. Подавив своё недовольство, Минхо всё же не мешал игре и тихонько стоял всё это время за спиной сына. Но теперь Сынмин поворачивается к нему с точно такой же растягивающейся улыбкой, которую раньше омега продемонстрировал Чану. Однако, в отличие от родителя, глазки чуть сужаются. Дзинь. — Так ты не меня отвлекаешь. Чан переводит взгляд обратно на стол. Маленькая ручка накрыла звонок, а в двух открытых картах, вместе взятых, количество фруктов составляет пять. Сынмин встаёт с места, возвышаясь над застывшим отцом. — Я выиграл, — озвучивает очевидное. И прозвучавший хмык добивает Чана. Как он мог проиграть девятилетке... Его эго задето. Но никого это не волнует. Минхо хлопает и подталкивает сынишку в спину, чтобы он уже пошёл к себе в комнату за вещами, а сам остаётся в гостиной, наблюдать за кризисом своего мужа. Чан проверяет карты, убеждаясь, что игра была честной и он проиграл именно из-за своей невнимательности. Но то, что ребёнок смог уловить момент и так красиво всё завершить – приводит в тихий восторг. Даже Минхо наполняется гордостью. Это его сынишка. Его Сынмини. Его маленький гений. Утерев трогательную слезу, он подходит к мужу и легонько тычет пальцами ноги в бедро. Тот застывший, словно скульптура Мыслителя, а глаза бегают по столу. Остаётся только вздохнуть и принять тот факт, что хуже обиженного ребёнка – только проигравший альфа. — Чан-и, скоро придёт Феликс, — приходится вмешаться и помочь собрать карты в одну колоду. — Я проиграл... — Ага. В следующий раз повезёт, — нараспев тянет и лезет под руку, чтобы со стула, наконец-то, спихнуть. Стоит большому и грустному альфе только приобнять своего мужа, чтобы от души поныть, как раздаётся звонок по всему дому. С лестницы следом слышится топот и наигранное хныканье Сынмина. Словно бы не он с горящими глазами отпрашивался. Минхо чувствует себя немного в дурке. К счастью, Чан быстро выпрямляется, напуская на себя более строгий вид. Он идёт ко входу, а Минхо за ним, едва сдерживает смешки от того, как переменились запах и настрой альфы. Только вот никто ему и его семье не угрожает. На пороге они встречают Феликса. — Ой, Крис, с днём рождения, — воздух разрезает спокойный низкий голос. Минхо улыбается другу, втягивая поглубже в коридор, чтобы не заставлять стоять на пороге, пока Сынмин будет собираться. Чан, на самом деле, не особо понимает, что происходит, так что он так же удивлённо принимает подарок от неожиданного гостя. Между ними строится целая мини-войнушка на английском со словами: «не стоило», «нет, стоило». Потом Чан пытается пригласить на чашку чая, но омега отказывается, говоря, что пришёл только за Сынмином и его уже свои ждут дома. Вопросов становится только больше. Почему Феликс пришёл за его сыном? И почему Минхо к этому был готов? А ещё почему никто ничего не сказал Чану? Но он не встревает и не мешает, только с Феликсом переговаривается, спрашивая, как там Чанбин и Хёнджин. Не обращая внимания на них, Минхо помогает сыну одеться. Застёгивает курточку, чтобы не продуло, если решит погулять и проверяет все ли нужные вещи он с собой берёт. Зубные принадлежности в футлярчике, полотенце, пижама, игрушки... Ну ладно, может хочет похвастаться перед Хёнджином. У них частенько завязываются какие-то споры и родители, конечно же всё видят, но как-то сложилось впечатление, что у детей такой способ общения. Он не переходит за рамки приличия или безопасности, так что почему бы и нет. — Веди себя хорошо и не бей Хёнджина, — всё же наставляет омега, целуя Сынмина в лоб. — Ничего, иногда заслужено, — подхватывает Феликс. Ни один из родителей не понимает, как так получается, что их сыновья чуть ли не каждую прогулку заканчивают небольшой дракой. Хотя таковой их стычки назвать сложно. Они могут пару раз пихнуть друг друга, поставить подножку или что-то в таком же безобидном духе, но их родители не теряют надежд, что мальчики ещё поладят. Как минимум, помимо этих моментов, они общаются достаточно хорошо и несколько раз даже засыпали в обнимку, что старшие находят безумно очаровательным. Наверняка и сейчас Хёнджин очень ждёт гостя. — Ну что, Минни, готов? — Да, — отвечает он уже не так задорно и Чан, всё ещё ничего до конца не понимающий, но догадавшийся хотя бы куда идёт его сын, наклоняется к нему, чтобы отбить кулачок. — Повеселись там, а когда вернёшься, то сыграем ещё пару партий. Да, «горечь» проигрыша всё ещё вертится в сердце. Он так просто это не оставит, но пока что Сынмин удачно спасся от своей участи. Феликс ещё раз поздравляет именинника и исчезает за дверью, оставляя двоих в лёгкой тишине. Теперь альфа позволяет себе расслабиться и с вопросом повернуться к мужу, который мгновенно прижимается к нему. Руки скользят по плечам, образовывая кольцо, а на лице это хитрое кошачье выражение. Что же он задумал? — Объяснишь? — Чан не возражает, радуется такой внезапной близости. Он укладывает руки на талию и даже позволяет чуть большему объёму своих феромонов объять омегу. Приятно от того, как тот на них отзывается, мягко мурча. — Хм-м, Хёнджин на той неделе уезжает в спортивный лагерь, а Сынмин был этим расстроен, так что мы решили устроить им такую ночёвку напоследок. Вот оно что. — Только такая причина? — но Чан сощуривает глаза, а пальцами подлезает уже под рубашку, что из брюк выправляется слишком податливо. Нарастающий аромат аниса постепенно заполняет всё пространство лёгких, но его всё ещё мало. — Не только, — протягивает, пока сам оказывается близ шеи, на которой виднеются очертания старой метки. — Давно не обновляли, — целует в неё и урчит от приятных поглаживаний по спине. — Я так понимаю, хочешь это сделать сегодня? — Чан усмехается, а в воспоминаниях всплывает перекошенное гневом лицо отца, когда он увидел первую омежью метку на сыне. Сколько ругани же тогда было. Только вот обещанного позора от общества Чан так и не получил. Отец ему всего лишь врал и угрожал, когда на деле метка на альфе уже давно не высмеивается. Наоборот, показывает доверие и преданность своему единственному. — Это будет мой тебе подарок, дорогой, — уже на ухо шепчет Минхо. Со всей своей грацией он тянет альфу за собой, прямо в спальню, куда нога Сынмина не ступала сегодня, чтобы не увидеть подготовленные принадлежности. Арома-свечи, идеально сочетающиеся с их запахами. Новое атласное постельное бельё, которое идеально контрастирует своим алым цветом с рыжими волосами Минхо, когда те, словно ангельский ореол за головой рассыпаются, стоит лопаткам упасть на матрас. Омега выгибается соблазнительно, тянет на себя галстук мужа, пока тот расправляется с одеждой. Сколько бы времени не прошло, между ними всё ещё летают те же искры, что и в молодости. Как бы смешно это не звучало. Минхо всё ещё видит перед собой аппетитные мускулы, вызывающие желание впиться в них либо пальцами, либо зубами. Чан до сих пор восторгается подтянутой, но дурманяще мягкой формой омеги. А их запахи безумно смешиваются, уже даря обонятельный оргазм. Редко они себе позволяют такие откровения, но каждый их них особенен по своему. Минхо обхватывает лицо альфы, чтобы ближе к своему притянуть и впиться в губы жадным поцелуем. Он хочет развязно, хочет пошло сегодня. Выплеснуть всю энергию и подарить своему мужу действительно ценный подарок. Уж он-то знает, каким ценным является. — Люблю тебя, невероятно, — горячо шепчет Чан, вылизывая вытянутую шею. Вены приятно продавливаются под языком, пока тот по ним дорожки ведёт. Рукой он упирается в постель, а второй поддерживает омегу, помогая толкаться навстречу. Протяжные стоны ласкают слух, их хочется больше, так что темп нарастает, сбивается с ритма. Плавные и медленные толчки, имеющие раннее хотя бы пару секунд паузы, теперь беспрерывно сталкивают его с упругими ягодицами. Наполняющие комнату звуки только сильнее заводят, как давно их не было слышно. — Это я тебя люблю, — не менее опаляюще выстанывает Минхо. Его колени машинально сводятся и зажимают бока Чана, но тому хоть бы хны. Альфа продолжает атаковать феромонами, словно с цепи сорвался. Проникновения глубокие, а вместе с латексом, его сжимают ещё и мягкие стенки, дурманя. Чан выпрямляется чуть, чтобы взглянуть на Минхо. Он оглаживает любимые бёдра, щиплет их, скользит повыше, дразняще пробегаясь пальцами по изнывающему возбуждению и после к животу. Пока входит до основания, давит рукой на низ, словно пытаясь себя внутри нащупать. Минхо от такого чуть ли не выворачивает и он цепляется за чужое запястье, но не отводит, всего лишь держится. — Гх, чёрт, — его выгибает рефлекторно, пальцы на ногах натягиваются и судорога по всему телу. Раз за разом. Чан повторяет это несколько раз, специально. И потом он берётся за талию двумя руками, подтягивает к себе ближе Минхо, а большими пальцами гладит живот. И глаза его прикованы к нему. — А если ещё одного? — говорит, как загипнотизированный. — Я… Ах! — Минхо едва себя собирает для поддержания разговора. Мысли выбиваются, хоть толчки не быстрые, но выносящие чуть ли не душу вон из тела. — Подо… жди… Н-не. Чан резко переводит глаза на лицо. Он склоняет голову к плечу, а в глазах у него разбивательный омут. — Не хочешь? — и почему это звучит так разочаровано? — Чан-и-и, — не может он сдерживать стоны, а тема только подкрепляет узлы в животе. Лопатки скользят по постели, вырывая хныканье, так что альфа, словно поняв ход мыслей, притягивает Минхо к себе, усадив на бёдра. — Всё в порядке, если не хочешь, — они же обсуждали. Знают, что сам Чан мечтает о большой семье и не против других детишек, но сам Минхо желает остановиться только на одном. Однако, мнение всегда может меняться. Возможно… потом. Вместо слов, Минхо крепко обнимает за шею и жмётся ближе, двигая бёдрами. Он лижет шею, вдыхает запах гвоздик и стонет, не сдерживаясь. — Давай, Хо-я, — понизившийся голос альфы словно бархатом покрывается и им же гладит слух. — Подари мне свою метку. И пока он ждёт, сам касается шрама на шее омеги. Того словно током пробивает. Удивительно, как спустя года эти касания до сих пор приятны. Губы целуют каждую вмятинку от зубов, а язык ласково зализывает, словно до сих пор извиняется. Казалось бы, за что? Минхо подмахивает бёдрами, чувствуя, как чужие напрягаются под ним. Внутри пульсирует, зудит и взрывается уже от догоняющего из оргазма. Чем ближе, тем сильнее он давит зубами на кожу. Туда же, куда всегда. Туда, где она быть не должна, но им хочется. Их знак доверия и единения. Не все поймут, не все примут, но это их дело. А Минхо кусает, стоная в ароматную железу, пока Чан, стиснув свои зубы, принимает этот жест. Анис с гвоздикой смешиваются сильнее, крепче и надолго. Как и судьбы двоих.

•••

      Солнце нещадно слепит глаза, когда приходит время проснуться. Но даже будильник взрослых ещё не зазвенел, и никто из них не спешит выйти в коридор и неправильно к соседней двери детской, чтобы разбудить. Сынмин потягивается в чужой кровати, случайно задев рукой ещё спящее тело. Хёнджин, кажется, видит десятый крепкий сон, раз так сладко причмокивает губами. Хотелось бы позавидовать, потому что Сынмин-то приучен к ранним подъемам, но в этой ситуации находятся и свои плюсы. Надо же оставить Хёнджину яркие воспоминания перед тем, как он уедет в какой-то там лагерь. Сынмин пока не особо понимает его важность, поэтому успевает погрустить только из-за предположительно долгого отсутствия груши для игр по соседству. Кажется, взрослые зовут это «скучанием». Да, наверное, он будет скучать по Хёнджину и по его вечно недовольным лицам, стоит в поле зрения появиться младшему. Вспоминая об этом, фырчание выходит само по себе. А глядя на умиротворенное лицо старшего, хочется с ним что-то сделать. Коварная улыбка растягивается на личике мальчишки слишком быстро. План созрел в голове за считанные секунды. Спящий Хёнджин и бодрствующий Сынмин в одном помещении могут привести к катастрофе. А точнее, к изрисованному лицу старшего. Мятная паста мажется детскими пальчиками злобно хихикающего мальчишки. Вот кошачьи усы и грозные брови, а ещё «зрачки» на веках и, пожалуй, подкрасим немного губы. Сынмин только касается середины нижней, как его руку перехватывают, чем нещадно пугают. — Что ты делаешь? — хрипло спрашивает Хёнджин. Он чувствует, как его лицо стягивается, а вокруг витает стойкий запах зубной пасты. Но больше заботит, конечно же, сидящий на нём и противно ухмыляющийся Сынмин. И только потом он замечает тюбик в его шальных руках. — Ты! Ах ты! — и минуты не проходит, как осознание прошибает. — Иди сюда! — Хёнджин вскакивает, скинув с себя смеющегося мальчишку и прижимая того к краю кровати. Он себе по лицу проводит рукой, смазав всю нанесённую жижу, а потом тянет эту руку к лицу младшего. Тот в заложниках, не может никак освободиться из хватки и только дёргается, забавляясь. Смешно ему, видите ли. Чужая рука, покрытая пастой, его так и настигает. А это утро выдаётся ужасно активным. Проснувшиеся взрослые только головой качают, поражаясь активности детишек и снимающий их исподтишка Феликс, успокаивает ворчащего Чанбина. Зато сколько же воспоминаний останется в галереях. Это всё однозначно нужно будет когда-нибудь показать уже повзрослевшим мальчишкам, чтобы выявить очевидный румянец на щеках. Феликс ждёт не дождётся этого, а пока ему предстоит успокоить их, разнять и направить умываться, потому что паста скоро скроет сто процентов их кожи.