Stutter

      Соуп и Гоуст любят друг друга. Они оба это знают. Они не говорят друг другу «Я люблю тебя». Это они тоже знают.       Они неразлучны, вечно вращаются на орбитах друг друга, словно спутники. Знают друг друга, как не знает ни одна другая живая душа, и уже больше года как близки — ближе, чем позволялось любым уставом. Им нет нужды признаваться друг другу в любви, или называть происходящее «встречаться». Это кажется… таким незрелым, глупым. Они, чёрт побери, зарабатывают на жизнь тем, что убивают людей. Само чувство есть, но слова для него никогда не казались подходящими. Для этого их жизнь слишком жестока. Они целуются, трахаются и посылают друг друга в медблок, попутно делая и то, и другое. Всё, что есть у них — то тихое, укромное местечко, выкроенное в сердцах друг для друга, но никак не формальное соглашение. Это не те отношения, в которых вы садитесь и ведёте беседы.       Иногда, лёжа ночью на узкой койке, Соуп выводит эти слова на усыпанной веснушками спине Гоуста. Капля сентиментальности, негласно разрешённая под покровом темноты, где никто не сможет её разглядеть. И раз уж слова не ложатся ему на язык, это не значит, что их нельзя уместить под подушечками пальцев. Или что они не могут быть переведены, подобно тому, как Гоуст тормозит его перед отправлением на очередную миссию, по уровню опасности грозящуюся стать последней, и выдаёт: «Будь осторожен, или убью нахрен».       Но сами слова? Никогда не имели значения.              До момента, пока не случается операция, любовно окрещенная Роучем как «Адский всратый дерьмофестиваль».              На старте всё идёт как по маслу. Худшие из их вылазок всегда начинаются именно так. Цель — башня связи: либо захватить, либо уничтожить. Как обычно, их «сто сорок первая» никакого отношения к реальному конфликту не имеет. Просто команда спецов, высланная для выполнения сложной, нишевой задачи. И вовлечены они только потому, что — предположительно — вовлечён и Макаров, поставляя оружие во всю эту заваруху. Желание Шепарда — донести послание. Каждому, кто имеет дело с Макаровым, придётся иметь дело и с ОТГ-141.       Их поддерживают местные войска. За плечами — тыловая стелс-команда, готовая снести вышку, пока остальные выманивают защищающие её силы ложной атакой с самого фронта, наступая через поля.       Очевидно, всё тонет в дерьме.       У этих ублюдков танк. Ну конечно, у них есть грёбаный танк. Почему бы и нет? Наверняка, с самим Макаровым за рычагами, если судить по уровню их везения.       Их атакующие силы рассеиваются в результате внезапно оказанного сопротивления. В конечном счёте Соуп, Гоуст и Роуч удерживают позиции на пять чёртовых полей дальше от башни, чем должны были. С врагами, отрезавшими их от всех союзников. По мере приближения к цели, Соуп думает о том, что Уорм и местные, должно быть, уже выводят танк из строя.       Думает.       Потому что сама суть блядской вышки — блокировать коммуникацию. А значит, он действует вслепую. Соуп понятия не имеет, всё ли по-прежнему идёт по плану. Кто знает; с тем же успехом могли остаться только они втроём.       Они продолжают удерживать позиции, когда воздух сотрясает мощный, оглушительный грохот, похожий на взрыв танка. Звук, с которым тяжёлая бронетехника противника напарывается на любовь Уорма к взрывчатке, вынуждает ополченцев, с которыми они столкнулись, начать отступление. Команда Соупа оттесняет растерявшихся врагов на два поля назад, после чего те вдруг начинают что-то кричать и полностью ретируются. Назад к связной башне. Остаётся только надеяться, что это означает одно: начало их настоящего наступления.       На мгновение накатывает облегчение. Все трое в безопасности, а операция движется согласно плану. Роуч идёт впереди, занимая точку. Насколько её вообще возможно занять посреди голого поля. Осталось только соединиться с основной атакующей группой и…       Он чувствует, как следующий бок о бок с ним Гоуст спотыкается, прежде, чем успевает увидеть. Тело движется на инстинктах, и Соуп ловит его одной рукой.       — Порядок, Гоуст? — Волнения нет. Земля под ногами неровная. Велика вероятность, что он ещё и отхватит от Гоуста люлей за излишнее беспокойство. Засранец никогда не упустит возможности съязвить.        — Ага, — отрывисто выдыхает тот. Выходит как-то… отстранённо. Натянуто, словно Гоуст держит каждую мышцу своего тела в напряжении. — Порядок.       Никакого сарказма.       Соуп хмурится.       — Гоуст…       Гоуст заваливается на следующем же шаге: падает на колени, матерясь себе под нос.       — Роуч! — орёт Соуп, тут же опускаясь следом. Снова ловит Гоуста, которого пугающе кренит к земле, и придерживает обеими руками за плечи. Роуч моментально бросается к ним, устраиваясь у Гоуста в ногах, и наклоняет голову. А потом видит то же, что уже увидел Соуп. То, что заставляет пальцы на плечах Гоуста сжаться мёртвой хваткой.        На левом боку снайпера расплылось уродливое тёмно-красное пятно. Соуп с Роучем борются с распоротой одеждой Гоуста и самим Гоустом — тот сопротивляется, явно настроенный отбиваться, — в попытке лучше разглядеть ранение.       — Какого хера произошло, Гоуст?!       — Прилетело с близкой дистанции, пока были в той яме с дерьмом. Ублюдок хорошо меня отделал. — Большой палец Гоуста указывает в сторону поля, с которого они медленно продвигались вперёд. — Ерунда.       «Это ножевое», жестикулирует Роуч, «большое». Гоуст рычит в ответ.       Значит, Гоуст вёл бой в этом состоянии уже долгое время. Настаивал на отступлении, карабкаясь через заборы с этим в боку. Ни разу не подал и вида, что что-то не так. До этого самого момента. Адреналин — мощная штука, как и бесчеловечный отказ Гоуста чувствовать боль.       — Роуч. — Соуп срывает аптечку со спины мужчины и кидает её Роучу. Гоуст — лучший в полевой медицине среди их троицы, но если уж выбирать между ним и Роучем, Соуп выберет последнего. Словно в подтверждение его правоты, Роуч мгновенно открывает медкомплект и начинает извлекать нужные приборы.       Гоуста под его ладонями снова ведёт. Осторожно — слишком осторожно — Соуп смещает его и смещается сам, устраивая верхнюю часть лежащего Гоуста у себя на коленях. Задирает порванную униформу, открывая Роучу доступ к ране… яростно сочащейся кровью. Соуп видал и похуже. Он продолжает прокручивать эти слова в сознании снова и снова, всё так же прижимая обе руки к чужим плечам.       Сложись всё как обычно, с ним всё было бы в порядке. Как обычно. Но сейчас, без эвакуации, без связи — и кто знает, сколько времени пройдет, пока до них вообще смогут добраться? Градус происходящего неумолимо взлетает от простого «опасно» к «Опасно». Взгляд Роуча, совершенно потерянного, дико мечется между Соупом и ранением, которое ему нужно залатать. Роуч — опытный солдат, но он никогда не видел, чтобы из строя был выведен сам Гоуст.       Верно. Соуп из них — самый опытный. Соуп — тот, кто уверенно стоит на своих двоих. Нужно держать себя в руках.       — Давай за дело, Роуч. Ты сможешь, — подбадривает он. И молится.       — О, это отрадно слышать, — недовольно ворчит Гоуст.       — Пырни его хорошенько, — Соуп кивает на заготовленные Роучем инструменты. — Может, сигарой прижги или ещё чем.       — Съебись. — Слова Гоуста резкие, острые, словно бритва, но в голосе отчётливо сквозит усталость. Он вздрагивает, когда Роуч приступает к работе. Соуп не двигается с места. В самом деле, чем он может помочь? Его глаза настороженно следят за горизонтом, охраняя этих двоих, но вокруг ни души. Все уже давно сбежали обратно, на защиту связной вышки.       Роуч не поднимает головы, когда Соуп смотрит на него сверху вниз. Слишком поглощен стремлением спасти Гоусту жизнь. Взгляд Соупа опускается к мужчине на его коленях, и он уже было собирается выдать шутку о малодушном уклонении от воинских обязанностей, когда с ужасом понимает: глаза Гоуста закрываются.       — Эй! — он звонко бьёт Гоуста по щеке. Звук пощёчины слышен даже сквозь ткань балаклавы. Роуча передёргивает.       — Ублюдок! — хрипит Гоуст, и, пусть самую малость, но всё же приоткрывает веки. От осознания, что он больше ничего не говорит, не пытается ударить в ответ, нутро мгновенно сковывает холодом.       — Не спать, Гоуст.       — Я пытаюсь!       Блядский ад. Соуп судорожно оглядывается вокруг в поисках хоть чего-то, на чём можно было бы сфокусировать внимание Гоуста. Роуч весь в крови и медицинских жидкостях. Вокруг них нет ничего — только пустые поля и остатки перестрелки. Вдалеке маячит башня связи.       Когда глаза Гоуста снова начинают закатываться, ему кажется, что он сейчас заорёт. Вместо этого Соуп принимается его трясти. Гоуст медленно, будто нехотя моргает своими перевёрнутыми глазами — и в этот момент, когда грудь Соупа внезапно захлёстывает накатившей волной любви вперемешку со страхом, он разом понимает, знает точно, что должен сделать. Вернее, что хочет сказать.       — Давай, Гоуст, не спи, — гаркает он. — Мне... мне нужно, чтобы ты кое-что перевёл для меня.       Гоуст щурится, смотрит снизу вверх. На то, чтобы заготовить свой саркастический ответ, у него уходит ужасающе много времени. Отчего-то это ощущается хуже, чем видеть на себе его кровь.        — Я не по языкам, — ворчит он. — Это к Миту.       Соупу кажется, что сердце вот-вот пробьёт стенку горла отбойным молотком и выскочит наружу.       — Ну, Мита здесь нет, не так ли? — выдавливает он, с трудом сознавая движения собственных губ, складывающихся в слова. — Так что придётся довольствоваться тобой.       Гоуст недовольно стонет. С силой жмурит веки. Но прежде, чем Соуп успевает запаниковать, заорать, снова приняться трясти его — шипит сквозь сжатые зубы. Роуч быстро бросает на них извиняющийся взгляд, тут же возвращаясь к своему занятию. Глаза Гоуста резко распахиваются.       — Сссукин…       — Следи внимательно. — Соуп кротко сжимает пальцы на чужих плечах, притягивая затылок Гоуста ещё ближе к своему животу.       Тот откидывает голову назад и злобно смотрит в ответ.       — Иди-ка ты на хуй. — По крайней мере, теперь он сосредоточен на Соупе, а не на боли, или изнеможении, или руках Роуча.       Соуп едва успевает проглотить готовое сорваться с губ «Позже». Едва. Не то чтобы прямо сейчас он сильно задумывался о присутствии Роуча поблизости или что там в уставе сказано насчёт братания. Вместо это он говорит:       — Это морзянка.       — Ты сам знаешь Морзе, — фыркает Гоуст. Будь у него чуть больше сил, наверняка бы и глаза закатил.       — Просто делай свою работу, — рявкает Соуп. Не часто ему приходится использовать командный голос с Гоустом. Соуп понимает, что делает это прямо сейчас, когда тревога и напряжение толкают его к самому краю пропасти.       Однако это действует. Гоуст отзывается на тон, как и любой другой солдат среагировал бы на команду посреди поля боя. Кажется, что плечи его чуть расправляются, а сам он вытягивается, словно прямо сейчас стоит в строю, а не лежит на спине с дырой в животе. Соуп удовлетворённо кивает. Укладывает руку Гоусту на затылок. Безопасно и надёжно — Роуч не сможет увидеть и расшифровать послание. Другая рука Соупа скользит с плеча мужчины вниз, устраиваясь на груди. Вся эта сцена пропитана почти-нежностью, если не считать крови и судорожных вдохов под его ладонью.       Пальцы на затылке принимаются отстукивать код. Повторение. Три слова. Снова и снова, хоть Гоуст и понимает с первого раза. Соуп отчётливо ловит момент, когда глаза Гоуста расширяются.       Они неотрывно смотрят друг на друга. Тело под рукой Соупа вздымается и опадает в такт с тяжёлым дыханием. Глаза горят. Кажется, что вся голова горит. Соуп не здесь. Он где-то далеко, плывёт в туманной дымке. Всё, что реально — Гоуст, распростертый на его коленях, прижатый к его животу, и собственный палец, отбивающий послание по чужому загривку.       Соуп цепляется за ритмичное постукивание. Движение не совсем заземляет, но всё лучше, чем мыслями уноситься вдаль. Широко распахнутые глаза Гоуста смягчаются.       — Понял? — спрашивает Соуп, хоть и знает ответ. Просто чтобы снова услышать, как Гоуст заговорит.       — Понял, — тихо отвечает Гоуст. Отстранённо. Слабым, сиплым голосом. Твою мать...       Даже сейчас, с руками, вымазанными в крови Гоуста, и самим Гоустом, цепляющимся за ускользающую жизнь, Соуп, чёрт побери, не может сказать их. Это не то, что они привыкли делать. Три слова, не заточенные под рты людей вроде них. Он язык распорет о мягкие бока гласных. Это не значит, что самого чувства нет.       Он заставляет себя глотать воздух. Собственное дыхание, кажется, дрожит сильнее, чем хриплые вдохи Гоуста.       — Ладно… ладно, хорошо. Запомнил, да? Это очень важно.       В уголках глаз Гоуста на секунду собираются морщинки. Улыбка. Возможно, последняя, которую Соуп когда-либо получит от него.       Острое желание сказать те самые слова накатывает внезапно. Соуп знает, что не скажет. Всё это — просто страх, переполняющий и сковывающий лёгкие. Произнести их здесь, сейчас — словно какое-то трагическое заявление в последнюю минуту — значит признать полное поражение. С тем же успехом он мог сразу пустить Гоусту пулю в лоб.       Нет уж, он не даст панике себя сожрать. Но он продолжает её выстукивать. Небольшое утешение, найденное в ритмичном повторении. Редкое подтверждение факта, знакомого Соупу, как собственное имя. Если он хочет, чтобы Гоуст знал одну вещь, то это оно.       Соуп едва не подпрыгивает на месте, когда рука Гоуста — движение вялое, неуклюжее, боги — приподнимается и слабо обхватывает его собственную, устроившуюся у Гоуста на груди. Пальцы принимаются отстукивать в ответ. Те же три слова, сигналящие по внутренней стороне запястья — прямо над точкой, где заполошно колотится неспокойный пульс.       Горло пережимает комом, не давая вдохнуть. Соуп кивает. Выдавливает улыбку. Гоуст в его руках расслабляется, опускается на его колени сокрушительным весом. По крайнем мере, у них было это. По крайней мере, они оба об этом знают. Это странный, до безумия умиротворённый момент, пропитанный хаосом крови, лихорадочной работой Роуча, и ужасающим осознанием того, что он вот-вот потеряет кого-то ещё.       И в мгновение, застывшее где-то между принятием и отрицанием, внезапно оживает радио.       Роуч поднимает на него лицо, буквально сияющее от едва сдерживаемого облегчения. Кажется, что он вот-вот расплачется. Соупу знакомо это чувство. По мере поступления новостей ситуация переворачивается на все сто восемьдесят, словно кто-то наконец отпускает натянутую до предела резинку. Связь восстановлена, а значит, миссия завершена успешно. Эвакуация в пяти минутах от них — в трёх, спасибо агрессивным распоряжениям Соупа. Отряд тут же принимается за дело, стоит им только услышать, что Гоуст в опасности.       А сам Гоуст в руках спасателей выдыхает так, будто готов откинуться скорее от скуки, чем от раны в животе.       — Вы что, хотите сказать, что мне придётся ехать в ебучий госпиталь?

***

      Ему приходится ехать в ебучий госпиталь. В медблок, если уж совсем точно. В медблоке Гоуста видеть рады так же, как и он рад видеть их.       Всё время пребывания на лечении Гоуст проводит за тем, что требует его отпустить, огрызаясь на местный персонал, искренне пытающийся помочь, и присаживаясь на уши каждому, кто готов его слушать, какой он грёбаный кретин, что вообще подставился в первую очередь. Почти таким же невыносимым, как сам Гоуст, оказывается и Соуп, прочно занявший позиции на стуле близ больничной койки напарника. До прихода Гоуста стула рядом с кроватью не было. Соуп не уверен, находится ли он там из обычного беспокойства или присматривает за ним из чувства вины. В один из вечеров он отрубается прямо в палате, уснув за бумажной волокитой. Никто не осмеливается его и пальцем тронуть: Гоуст при этом выглядит так, будто расчленит любого, кто попытается хотя бы думать в эту сторону. Присутствие Соупа — последний оплот, отделяющий медчасть от превращения в очередное поле боя.       Единственным, кто не действует медикам на нервы, оказывается Роуч, наносящий Гоусту регулярные визиты. Парень среди персонала приобрёл статус сродни легенды — спас самого Гоуста, оказав тому неотложную помощь в полевых условиях. Впрочем, посещения его кажутся в равной степени обусловленными как самим фактом беспокойства о здоровье коллеги, так и желанием убедиться, что он своими действиями Гоуста случайно не угробил. Соуп бы его к медали представил. Интересно, если он это сделает, сложит ли, наконец, Шепард два и два? Ещё переназначит Гоуста на другую должность или в другую часть. Лучше не рисковать. Вместо этого он даёт номер Роуча одной из медсестёр.       Когда до окончания постельного режима Гоуста остаётся три дня, командование отправляет всех участников операции в увольнительную. Всего три недели. Им и так полагался отпуск, а раз уж Гоуст выбыл из строя, то его сдвинули на более ранний срок, предоставив всем время передохнуть и собраться с силами. Роуч к концу дня уже на пути домой, едет навестить семью. Обычно отпуск — то добровольно-принудительное, что и Гоуст, и сам Соуп предпочитали игнорировать, привычно отказываясь от отдыха. Однако на этот раз что-то заставляет его задуматься, стоит Соупу услышать новости.       Он отрывает взгляд от экрана с имейлом. Гоуст по-прежнему злобно буравит взглядом стену, явно настроенный проглядеть в ней сквозную дыру на свободу. Соуп вспоминает собственное отчаяние. Вспоминает, как ощущалась голова Гоуста под подушечками пальцев. Они никогда не говорили так раньше. После всего, что случилось, он хочет... хочет попробовать что-то ещё. Что-то новое.       Секунду он колеблется. Затем, словно желая скрыть сказанное, выпаливает на одном дыхании:       — Как ты смотришь на то, чтобы выбраться отсюда пораньше?       — Как ты смотришь на минет? — спрашивает Гоуст, и глаза его блестят от перспективы досрочного вызволения.              Медчасть с радостью отдаёт Гоуста под его опеку на два дня раньше срока, с настоятельными указаниями тому отдыхать и следить за (преимущественно рассосавшимися) швами. А это значит, что впервые за долгое время их ничто не держит на базе. Соуп отвозит их обоих в Глазго, в квартиру с одной спальней, что превратилась по большей части в складское помещение.       Это не первый отпуск, который они проводят вместе. Это даже не первый отпуск, который они проводят вместе в Глазго. Но это первый раз, когда они действительно используют его по прямому назначению. (Что Соуп, что Гоуст отказываются объяснять, как разнюхивали о сверхсекретных военных операциях в Глазго, требовавших участие сразу обоих.)       По этой причине он кажется особенным, непохожим на все предыдущие. Ещё один слой уязвимости, который им удалось обнаружить и вскрыть. Или, быть может, вспороть, как рану, которую нужно зашить. Никто из них не говорит об этом, но оба знают, почему они тащат сумки с пожитками наверх в квартиру, пропитанную спёртым воздухом.       («Если ты не дашь мне нести мой собственный ебучий чемодан, я пырну тебя, Джонни».       «Да, да, обещай.»)       Соуп не был здесь так давно, что кровать представляет собой голый матрас. Никто ею не пользуется, так зачем её застилать? Приходится порыться в шкафах, чтобы найти бельё и подушки, и заправить постель — первый его официальный долг как ответственной сиделки.       Он успевает накинуть простыню на матрас лишь наполовину, когда Гоуст заползает на кровать позади него и приваливается к спине, придавливая тяжёлым весом. Дыханием щекочет Соупу ухо, обхватывает руками, сжимая плечи. На мгновение Соуп действительно обдумывает идею позволить ему остаться на нём. Это кажется удобным и безопасным. Но потом он думает о том, как некомфортно должно быть подобное положение с учётом раны в боку, и вздыхает.       — Слезай давай, — ворчит полусерьёзно.       — Никак нет. — Гоуст зарывается лицом ему в шею, ведёт носом, как ласковый кот. Кожа к коже. Маски нет. Гоуст отбросил её куда-то, пока Соуп возился с постелью. Ощущение посылает по позвоночнику волну мурашек. — Слишком много надо наверстать.       Соуп удивлённо хмыкает, чувствуя, как губы Гоуста прижимаются к основанию шеи.       — Да я от тебя ни на шаг не отходил с тех пор, как ты попал в медблок.       Вместо ответа Гоуст подаётся бедрами вниз, позволяя Соупу в полной мере прочувствовать недвусмысленное обещание чего-то крайне интересного, многозначительно вжимающегося тому в зад.       — В медблоке так не сделаешь, — бормочет Гоуст, прихватывая кожу зубами в промежутках между каждым словом. И это… В общем-то, было правдой. Они и не делали. Желание, словно непроходящий зуд, уже много дней кряду как гнездилось, росло и ширилось у Соупа под кожей, и прямо сейчас все шансы попытаться быть образцовым медбратом стремительно сдавали позиции.       — Ты уверен, что ты…       Гоуст кусает сильнее, словно в наказание за вопрос, как пёс, вцепившийся в чужой загривок. Соуп стонет. Чёрт, как же он скучал. Скучал по этому. По теплу Гоуста, тяжести его тела — живого и реального, а не скрытого за стерильной отчужденностью больничных стен, обязывающих их держать вынужденную дистанцию.       — Ты знаешь, как мне нравится, — выдыхает Гоуст, разжимая хватку, и да, Соуп знает. Определённо знает, как тот любит мешать удовольствие с болью, смазывая границы ощущений.       Тем не менее, Соуп так просто не сдаётся.       — Не переусердствуй, — шепчет он, хоть сам уже невольно подаётся бёдрами назад, притираясь навстречу стояку. — Если ты снова загремишь на больничную койку, прежде чем сможешь меня трахнуть, я тебя убью.       — Ого, так значит, я сегодня тебя трахну? — практически мурлычет тот в ответ, принимаясь выцеловывать изгиб его шеи, — Должно быть, реально испугал тебя не на шутку.       — Гоуст. — Обычно Соуп не прочь вспомнить про раны и пули, укутавшись в крепкие гоустовские объятья. Но не в этот раз. Несмотря на всё то дерьмо, в которое они вляпывались за все прошедшие годы, Гоуст, действительно истекающий кровью прямо у Соупа на руках, вообще ни разу не способствовал шевелению в штанах.       — Да, да, — приятная тяжесть на спине смещается, и внезапно это безопасное, успокаивающее тепло исчезает. Гоуст берёт его за плечи и подталкивает, заставляя перевернуться, пока Соуп не оказывается прижатым спиной к наполовину застеленным простыням. — Не волнуйся, с этим разберёмся. Я обещал тебе минет, не так ли?       — Вообще-то предполагалось, что я буду за тобой присматривать, — пробует Соуп в последней отчаянной попытке сохранить здравый смысл, пока мужчина устраивается между его ног и стаскивает штаны.       — Значит, прикупим тебе форму медсестры, — Гоуст сжимает одной рукой его боксеры, другой придерживая Соупа за бедро — так, что тот не может скрыть пробравшую тело дрожь и то, как дёргается его член от одной только мысли об этом. Гоуст насмешливо приподнимает бровь. Ещё и ухмыляется, козлина. — Похоже, прибережём идею на потом.              Это странно до безумия. Тот жизнеутверждающий секс, каким они могли бы заняться, пока Гоуст боролся за ускользающую жизнь, но словно отложенный на пару недель. Рта Гоуста недостаточно. Отсос вовсе не плох. Пальцы Соупа стискивают светлые пряди волос, пока сам он толкается в тесное горло, выстанывая какую-то ересь. Но в груди ноет, дерёт когтями сложное, отчаянное чувство, которое от языка и губ Гоуста становится лишь сильнее. Словно у них нет времени. Вот только времени теперь с лихвой. Прошло целых три недели, и Гоуст жив, с ним всё в порядке, так почему же Соупа разом топит ощущением, словно тот снова теряет кровь?       — Что такое? — недовольно ворчит Гоуст, выпуская член Соупа изо рта. Его голос хрипит, и Соупу внезапно срочно, больше жизни необходимо его поцеловать. И он целует: яростно и порывисто, сложившись пополам, сминая собственные лёгкие под чужим весом ровно так, как они и без того ощущались внутри грудной клетки.       — Трахни меня, — Соуп задыхается, когда они отрываются друг от друга, жадно глотая воздух.       Недовольство Гоуста исчезает в мгновение ока.       Соуп практически всегда был сверху с тех пор, как всё это началось между ними. Ему стоило бы сделать это и сейчас: уложить Гоуста на спину и позаботиться о нём, задать мягкий темп, сделать так, чтобы мужчине было хорошо. Гоуст заслужил свою награду. Но подобный расклад не станет ему наградой, как и не заставит мужчину чувствовать себя хорошо. Он начнёт ныть и беситься, что, мол, с ним обращаются, как с хрустальным. Нет. Награда для Гоуста — вернуть ему тот утерянный контроль, что был всецело отдан больничной койке последние несколько недель. Его награда — позволить впиться зубами, оставлять короткими ногтями алые росчерки, заявить свои права. И будь Соуп проклят, если бы он сказал, что не хочет этого прямо сейчас — чувствовать эти болезненные метки по всему телу, лишь бы знать: Гоуст всё ещё здесь, всё ещё его.       Секс неистовый и сумбурно-беспорядочный. Гоуст растягивает его слишком торопливо, входит слишком рано. Это больно. Соуп шипит сквозь сжатые зубы, двигает тазом в стремлении получить больше, глубже, чтобы болело сильнее, ярче. Чтобы хромота догоняла его в каждом сделанном шаге каждый оставшийся день этого чёртового отпуска — напоминание, что Гоуст жив, и здоров, и порочен, как сам грех. Ритм хаотичный, отчаянный. Гоуст сгибает его ноги, прижимая бёдра к торсу, вдавливает всем весом в наполовину застеленную кровать, пока Соуп не начинает задыхаться, распластавшись под ним, вскрикивая с каждым резким толчком. Воздух в комнате пропитан острым адреналином, бьющим сразу по обеим сторонам.       — Гоуст, — Соуп стонет, подаваясь навстречу в попытке насадиться глубже, хоть с каждым движением бёдра Гоуста и без того вжимаются Соупу в ягодицы.       — Скажи имя, — хрипит Гоуст.       На то, чтобы осознать услышанное, уходит какое-то время. Мысли Соупа ворочаются нехотя, будто пьяные. И когда до него, словно по щелчку, доходит, Соупу кажется, что душу его отделили от тела, отправив парить в космическо-невесомом.       — Саймон, — выдыхает он.       — Да, Джонни, — рычит Саймон, и сжимает хватку на чужих бёдрах. После чего комната перед глазами плывёт, смазываясь и рассыпаясь.       Он знает, что это грубо, знает, что Саймон никогда в жизни не трахал его так жёстко. Безумная потребность доказать, что всё происходящее реально, — что оба они живы и находятся здесь, сейчас, — клубится вокруг них, сгущаясь и множась. И нужно, чтобы было больно, чтобы жгло, чтобы каждый отпечаток, каждый мелкий синяк, расцветающий на коже, остался там надолго. В какой-то момент Джон принимается шептать любовный бред, бездумную похвалу, только бы ослабить узел, скручивающийся в его груди. Лицо Саймона озаряется с каждым словом.       — Хорошо. Так хорошо. Так, сука, охуенно, — стонет он, наблюдая, как брови Саймона сходятся к переносице. Он близко. Джон тоже. Он не хочет, чтобы это заканчивалось. Хочет, чтобы это мгновение длилось вечно, хочет застыть в нём: живой до безумия, надёжно укрытый сильными руками от всего мира, чувствующий, что любим. На мгновение его прошивает вспышкой паники в смеси с желанием при мысли, что от финала их отделяют всего несколько секунд. Он лихорадочно оглядывает Саймона с ног до головы, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь. Напряжённое, бугрящееся мышцами татуированное предплечье, сжимающую его как долбаную игрушку для ебли, густые ресницы, светло-песочные волосы, падающие на глаза,...       …уродливую рану на боку, которая сочится кровью.       Одной ладонью Саймон ловит его за челюсть, переводя взгляд с разошедшихся швов себе на лицо.       — Нет, — твёрдо произносит он. — На меня, Джонни. Оставайся со мной.       Он такой красивый. Джон хочет сказать в ответ хоть что-то. Хочет сказать Саймону, что он прекрасен, что он весь его, что он живой, что он любим. Слова застревают в горле.       — Саймон, — он захлёбывается от нехватки кислорода, от нехватки слов. — Саймон, я...       Саймон обхватывает пальцами его член, принимаясь двигать рукой так быстро, что Джон готов поклясться, что видит вспыхивающие перед глазами звёзды. Взгляд на лице Саймона, нависшего над ним, совершенно маниакальный. Отчаяние и жестокость близятся к развязке, достигая своей кульминации.       — Блядь. Я знаю. Я знаю, Джонни. Я тоже.       Джон кончает. Как он может сопротивляться?       После оба лежат на постели, являющую собой больше голый матрас, нежели хоть как-то прикрытый простынёй. Ни подушек, ни одеяла. Только они вдвоём, развалившиеся поверх беспорядочного месива полузастеленной кровати, влаги и пота так, словно последних там и нет вовсе. Всё это уже не кажется чем-то важным. Саймон устраивается в крепких объятиях рук Джона, положив голову ему на плечо. Дыхание постепенно выравнивается, переходя от судорожных, шумных вздохов к медленному и ровному ритму. Джону так легко не дышалось ещё ни разу с тех пор, как колени Саймона подкосились, сваливая мужчину на землю. Комната погружается в тишину. В кои-то веки она кажется умиротворённой, а не гнетущей.       Джон вдыхает ощущение покоя. Очень необычное чувство. Дыхание Саймона на его щеке тёплое и влажное. Они не говорят о тех самых словах.       — Как твой бок? — вместо этого спрашивает он мягко.       Саймон под рукой чуть шевелится. Его глаза закрыты.       — Болит как сука.       Джон фыркает и гладит Саймона по плечу.       — Прости, — и ему в самом деле жаль.       Саймон придвигается ближе, утыкается носом, ведёт вверх по коже на ощупь, целует в подбородок.       — Стоило того.       — Да, — соглашается Джон. И он не только о сексе.       Он не знает, произнесут ли они это когда-нибудь вслух. Быть может, однажды так и будет, но оно им не нужно. У них есть слова, выведенные на спинах друг друга подушечками пальцев. Время, проведённое вместе. Код Морзе, язык жестов, секреты, известные только им двоим, как и то безусловное доверие, что возникает, когда Саймон нависает над ним, сжимая в руке нож. Они не были рождены для нежных слов, но созданы, чтобы идеально подходить друг другу. Гоуст в его постели, в его незаправленной, изгвазданной гражданской постели, в отпуске — больше, чем любое «Я люблю тебя» когда-либо может быть.