Двадцать пятая

      Косые лучи уличных фонарей прорезали мутноватое после осеннего дождя стекло. Рассеявшийся свет наполнял кухню, давая понять, что уже поздно. Достаточно поздно, чтобы начинать волноваться.              Гермиона, закатав рукава до локтей, подошла к окну и раскрыла одну из секций, впуская в квартиру приятный влажный аромат. Опёрлась на подоконник, подставив лицо под прохладный поток.       Где-то за стеклом монотонно мигал огонёк светофора, из-под колёс одиноких автомобилей раздавался плеск дождевой воды, редкие люди в тёмных плащах спешили домой, желая скорее высушить намокшую одежду и согреть озябшие руки о чашку чая.              Девушка вздохнула. Провела руками по кудрявым прядям, зачёсывая их назад, помассировала виски пальцами.              На секунду зажмурилась, уговаривая себя не глядеть в тысячный раз на настенный циферблат.              Всё-таки посмотрела, отметив, что до праздника осталось всего-то минут пять.              Грейнджер развернулась, обвела взглядом комнату и нехотя побрела к холодильнику, по пути задевая пальцами болтающиеся в воздухе зажжённые свечи. Сегодня ей не хотелось включать свет. Приятный полумрак настраивал на размышления о новых жизненных рубежах.              Разве это не лучшая атмосфера для празднования дня рождения?              Яркий искусственный свет ударил в глаза. Гермиона поморщилась. Подперев бедром ледяную дверцу, быстро нащупала руками небольшую белую коробку и аккуратно вытащила её. От белизны упаковки веяло морозной свежестью, и девушка постаралась как можно быстрее водрузить её на кухонную столешницу.       Как только коробка оказалась на поверхности, Гермиона потёрла замёрзшими ладонями о пушистые фланелевые штаны. Может, это и не самый праздничный образ, но точно одна из лучших пижам в гардеробе Грейнджер. Парадно-выходная, как называла её Гермиона под укоряющий взгляд Пэнси. В этой пижаме было комфортно и спокойно. Уютно, как в объятиях мамы и папы.       Раздался глухой звук.              Взгляд Гермионы на секунду прыгнул на чернеющие во мраке стрелки, а следом на дверь, которую было отлично видно из кухни.              Лёгкие приостановились на вдохе, чтобы сконцентрировать внимание девушки на происходящем в коридоре.              Гермиона ненадолго замерла, прислушалась, но после вновь расслабила плечи, с тоской отметив, что каждый последующий её выдох — всё более удручающий.              На лестничной клетке раздавались неясные шаги, сопровождаемые негромким лаем и низким мужским голосом, просящим пса не шуметь.              Сосед, вероятно, вернулся с прогулки.              Грейнджер продолжила подготовку.       Разжав пальцами крылышки на белой коробке, Гермиона бережно сняла картонную крышку и отложила её на столешницу. Торт. Совсем небольшой, но мило задекорированный кремовыми узорами пастельных цветов. Как Гермиона и хотела.              Конечно, десерты миссис Уизли выглядели более впечатляющими, поражали разнообразием всевозможных украшений и размерами, — надо ведь удивить каждого из множества родственников и друзей.              Но и тортик, заказанный Гермионой в одной из любимых кондитерских, оказался неплох. Вполне подходил к её скромному одинокому торжеству.              Борты коробки было решено кровожадно распотрошить с помощью ножниц.              Вручную, без магии.              Грейнджер захотелось продлить удовольствие от извлечения торта.              Когда с картоном было покончено, настало время свечей. Пошарив в одном из кухонных ящиков, Гермиона достала пару разноцветных упаковок, разрезала пластик и высыпала тоненькие восковые палочки на столешницу.              В тот момент, когда девушка занималась расчётами необходимого количества свечек, часы пробили полночь.              Очередной вымученный вздох потонул в едва различимом шёпоте, приправленном лёгкой улыбкой.              С днём рождения, Гермиона Грейнджер.              Свечки пришлось пересчитывать с самого начала. Когда необходимое количество оказалось отделено, Гермиона сложила оставшиеся в одну из упаковок и, не глядя, бросила в ящик. Взгляд метнулся в сторону торта, а после споткнулся о размер горы свечей. Повторил путь. Остановился, сопоставляя габариты, а после скользнул вверх.              Гермиона звонко рассмеялась, приложив ладонь ко лбу. Она почувствовала себя глупо, даже не подумав о том, что двадцати пяти свечей может оказаться слишком много для такого маленького тортика.       Последствия того, что в Хогвартсе совсем не учат банальной арифметике.               Когда желание насмехаться над самой собой утихло, Гермиона нагнулась, уперев локти на столешницу. Принялась придумывать выход из такой забавной ситуации. Цыкнула, понимая, что одна свеча в центре верхушки будет выглядеть куце, а ставить другое количество, не равное возрасту, — плохая примета. Не то, чтобы Гермиона верила в приметы, но омрачать праздник не хотелось ничем.              Традиции есть традиции.              Тонкие стебельки свечек начали пронзать сладкий белый крем.       Грейнджер поначалу предпринимала попытки следовать задуманному в голове рисунку, но, когда места совсем перестало хватать, она принялась втыкать свечи туда, куда получится. Когда последнее остриё погрузилось в крем, торт стал похож на ежа. Очень праздничного и пёстрого ежа с множеством восковых иголок.              Гермиона с неприкрытым удовольствием осмотрела своё творение, лукаво ухмыльнулась.              Внутренний ребёнок возликовал от удавшейся шалости.              Схватив со столешницы палочку и сунув её за пояс пижамных штанов, Гермиона взяла подложку с тортом-ежом и отправилась к столику в центре обеденной зоны. Бережно поставила десерт на поверхность, мизинцами подвинув плетёные салфетки, дополняющие праздничную сервировку. Одна свечка, которой посчастливилось быть воткнутой на манер пизанской башни, опасно покачнулась и начала скользить вниз, норовя упасть. Грейджер успела подхватить, вернуть на место, вкрутить поглубже в крем, чтобы больше не случилось подобных прецедентов. Свались она зажжённой на столешницу из «крайне редкой и дорогостоящей породы дерева, Гермиона!», и день рождения обернётся либо пожаром, либо долгими нотациями о правилах пожарной безопасности.              Пара-тройка нехитрых манипуляций и на месте, где предполагал стоять бокал с вином, оказалась дымящаяся чашка с черничным чаем. Никаких скучных эрл-греев и строгих «чёрный чай без добавок, пожалуйста» в такой день.              Аромат наполнил комнату.              Гермиона с удовольствием принюхалась, вбирая как можно больше дешёвого ароматизатора в свои лёгкие. В шкафу валялись коробок десять отличного высококачественного чая с натуральными кусочками фруктов и ягод, но Грейнджер предпочла самый незамысловатый, из супермаркета под окнами.       Он напоминал о семье. Такой чай обычно покупал папа, когда Гермиона была маленькой.       Запах, полный ностальгии и добрых воспоминаний.              Самый подходящий вариант.              Подготовка подошла к концу, и девушка бегло взглянула на часы. Время текло и текло, что не могло не напрягать.       Не желая приближать неизбежное, Грейнджер хмыкнула себе под нос. Ночь, канун двадцатипятилетия, благодарственное письмо из министерства, сияющее неподходящей к интерьеру золотистой рамкой на стене, а она в пижаме.       Гермиона слишком гналась за ускользающей зоной комфорта, отгородилась от всякого риска, предпочтя оставаться в безопасности, что уже давно перестала приносить всякое удовольствие.       Пора взять себя в руки, вспомнить храбрость, спрятанную за слоями внутренней защиты. Преодолеть рубеж, чтобы дать себе шанс на познание другой, желанной реальности.       Однажды она уже рискнула, хоть множество раз и уговаривала себя не идти на поводу эмоций.       А теперь результат риска — это одна из редких вещей, что приносит настоящее счастье.              Грейнджер осмотрела фланелевые складки своей кофты. Поморщилась, вновь прокручивая в голове слова Паркинсон.       Нет, такую себя она не хочет видеть. В праздник следует выглядеть роскошно. Чтобы взглянуть в зеркало, усыпанное капельками извести, а после с удовлетворением выдохнуть, признав себя действительно красивой.              Гермиона быстрым шагом пересекла комнату, добираясь до спальни. Стянула пушистые кофту и штаны, поёжившись от прохлады. Сложила мягчайшую пижаму на отдельную полочку в гардеробе, а взамен вытащила коробку, припрятанную «для лучших времен».              Грейнджер больше не хотела ждать призрачного момента.              Цепочки-бретели сомкнулись на спине и шее, а пунцовая шёлковая ткань заструилась, заботливо обласкав светлую кожу.              Платье было прекрасным, безукоризненным. Оставалось лишь убедить обладательницу, что она ничуть не уступает в красоте.              Гермиона постарается.              Вернувшись в обеденную, Гермиона первым делом подошла к распахнутому окну. Сквозняк успел разметать кипу листов по подоконнику. Сдвинув пергаменты в одну сторону, Грейнджер закрыла створку, оставив лишь небольшую щель. Вечернее платье совсем не грело, ощущаясь на коже холодком. Но почему-то Гермионе понравилось новое чувство. Оно бодрило, придавало сил и уверенности.              Закончив с окном, девушка подошла к торту — тот смиренно ожидал своей участи, переливаясь разноцветными стеблями свечей.              Деревянное древко, оставленное на столешнице, скользнуло между пальцев. Лишь губами Гермиона прошептала с детства знакомое заклинание.              Кончик палочки поочерёдно коснулся каждого фитилька, рождая на верхушках свечей маленькие дрожащие от сквозняка огоньки. Парочку пришлось поджечь повторно — они ни в какую не хотели бороться с последствиями открытого окна и тухли, не успев вдоволь разгореться.              Гермиона села на стул, предварительно разгладив шёлковую юбку, откинула волосы назад, чтобы не дать кудряшкам поближе познакомиться с пламенем. После она опёрлась на локти, поставила подбородок на раскрытые ладони и залюбовалась изящными танцами огоньков.       Перед глазами всплыла картина того, как Живоглот однажды опалил усы, желая восхититься приятным запахом ароматической свечки, которую Гермиона поставила на край своей ванны.       Грейнджер почувствовала тоску. Кот уже пару лет жил в родительском доме, куда ведьма приезжала раз в пару месяцев погостить. Гермионе нравилось думать, что такой выбор сделали они с котом вместе. С мамой Глотику было спокойнее, не приходилось часами ждать хозяйку с работы в полном одиночестве. У родителей Гермионы кот был в центре внимания постоянно, что не могло не льстить эгоцентризму рыжего лорда.       Надо будет навестить родителей в ближайшее время, а сейчас…              Пора.              Гермиона поёрзала на стуле, зажмурилась, перекрестив указательный и средний пальцы рук. Обязательное требование, чтобы желание точно исполнилось. В голове промелькнул целый ворох мыслей — Гермиона никогда не останавливалась на одном желании, чтобы предоставить Вселенной обширный ассортимент целей для выполнения.       Здоровья для близких, удачи и любви для друзей, успехов и счастья для маленького Альбуса, исполнения мечты и обретения истинного предназначения для себя…       Когда пожелания закончились, Гермиона, набрав побольше воздуха, задула свечи.              Потухли не все.              Грейнджер оглядела упорные огоньки, что не пожелали сдаться её дыханию, пересчитала. Десять штук из двадцати пяти. Десять лет жизни, что остались за плечами. Года, наполненные воспоминаниями, счастливыми и печальными. Период взросления, осознанности, борьбы, потерь и обретений.              Гермиона вновь поставила локти на столешницу, оперлась подбородком на ладони.       Как увлекательно судьба выбрала промежуток времени.       Шестнадцатая свеча — первый год, когда всё вокруг перестало казаться сказкой наяву.       Первый год, когда реальная опасность замаячила на горизонте.       Четвёртый курс Хогвартса.              Нападение пожирателей смерти на соревнования по квиддичу скрепило в груди практически осязаемый страх. Тёмные волшебники искали магглорождённых, чтобы принести в жертву своему предводителю.       Но больше всего Гермиону пугала совсем не перспектива оказаться в числе пойманных.       Пожиратели не были созданными магией существами или духами злых волшебников.       Они были людьми.              Тот волосок, что удержал её тогда от смерти, — несносный напыщенный грубиян со Слизерина. Человек, от которого было бы глупо ожидать помощи.              Если бы тогда Драко Малфой по неизвестным причинам не предупредил Гермиону об армии в чёрных масках, она могла бы попасться.              Турнир Трёх Волшебников, что превратился в испытание для четверых студентов волшебных школ, отвлёк от нападения. В Хогвартс прибыли ученики из Франции и Болгарии. Увидев прекрасных шармбатонок, Гермиона впервые испытала зависть и ревность. Несвойственные раньше чувства казались чужеродными и неправильными, не вписывались в те рамки морали, которые всё детство выстраивали родители. Гермионе потребовалось время, чтобы признаться себе, перестать оправдывать злость посторонними событиями. Когда же девушка увидела студентов Дурмстранга, а в особенности — Виктора Крама, она захлебнулась в новых ощущениях. Бабочки в животе от его взглядов, желание общаться и гулять с ним, переживать, когда он находится неподалёку. А ещё разочарование, когда Гарри и Рон, увлечённые француженками, посмеялись над тем, что такой парень, как Виктор Крам, пригласил Гермиону на Святочный бал. Друзья просто не поверили Гермионе.       Гарри, за которого во время первых испытаний она переживала так сильно, что сгрызла все ногти.       Рон, который был ей практически братом, постоянно требующим помощи и поддержки.              Из злости, ревности, зависти и обиды Грейнджер решила доказать всем и каждому, что она не серое пятно. Она достойна внимания. Чудесное голубое платье, очаровательная причёска, которую помогла соорудить из непослушных кучеряшек Джинни. Взгляды, много взглядов были направлены только на гриффиндорку, пока та робко спускалась по лестнице, паникуя от одной мысли, что оступится и опозорит себя до скончания веков.              Выступление вышло эффектным. Даже слизеринцы забыли о колкостях и ошеломлённо глазели на гадкого утёнка, что неожиданно обернулся прекрасным лебедем. Взгляд Малфоя Гермиона запомнила надолго. Он выглядел очарованным, едва ли не открыл рот, увидев жертву своих нападок такой, а, значит, поставленная цель была достигнута.       Теперь завидовала не Гермиона.       Теперь все вокруг завидовали Краму.              Эйфория окончилась слезами. Так всегда происходит, если ожидания не становятся реальностью. Рон и Гарри так ничего и не поняли. Глупые мальчишки.              А после всё покатилось в бездну. Последнее испытание турнира обернулось кошмаром. Таким ужасным, какой Грейнджер никогда и не снился.       Ожидание и предвкушение возвращения победителя окончились смертью Седрика.       И возвращением Того-Кого-Нельзя-Называть.              Гермиона грустно улыбнулась. В далёком девяносто пятом она и не задумывалась, что Седрик станет лишь первой из множества жертв. Теперь же все волнения и терзания шестнадцатилетней девочки, — её самой, — казались незначительными, хоть свою роль в её жизни и сыграли.       Грейджер аккуратно задула шестнадцатую свечу, не тронув пламени остальных.              Семнадцатая свечка, стоящая чуть поодаль от остальных горящих, опасно кренилась вниз. Слёзы тёплого воска медлительно стекали по ножке, замирая в миллиметрах от белого крема.       Семнадцатилетие Гермиона отпраздновала в тревоге за Поттера.              После произошедшего на Турнире Трёх Волшебников состояние Гарри стало хуже. Встреча с дементорами, из которой он чудом выбрался живым, навязчивые сны-кошмары, суд за использование магии вне школы, повышенное внимание со стороны нового преподавателя по защите от тёмных искусств, её неверие в возрождение самого опасного волшебника последнего столетия. Гермиона пыталась помочь другу, как могла: будила Гарри, когда он начинал брыкаться в своей постели в штабе ордена, старалась отвлечь его отвлечёнными разговорами, помогала с домашней работой… А ещё силилась придумать способ избавиться от ненавистной Амбридж, которая на правах инспектора начала наносить Поттеру увечья, и приготовиться защищать свою жизнь и жизни друзей.              Однажды Гермиона не выдержала, решилась действовать. Она долго вынашивала идею, с каждым порезом на руке Гарри убеждаясь, что у них нет другого выбора.              — Мы должны подготовиться к тому, что нас ждёт за стенами школы, — издалека начала ведьма, привлекая внимание двух поникших друзей. — Мы должны уметь защитить себя. Если мы ничему не научимся за год…              — Много ли мы можем сами? — устало возразил Рон. — Ну ладно, пойдём в библиотеку, посмотрим заклятия, попробуем упражняться, и что?..              — Нет, я согласна, мы уже прошли ту стадию, когда можно учиться только по книгам. —Гермиона ожидала, что увидит на себе эти вопросительные взгляды. Мальчикам было трудно поверить, что однажды они смогут застать лучшую подругу без книг в руках. — Нам нужен учитель, настоящий, чтобы показал нам, как пользоваться заклинаниями, и поправил, если будем ошибаться.              — Тогда кто же? — Гарри хмурился, проворачивая в уме список кандидатур на должность тайного наставника. Гермиона вздохнула, окончательно собираясь с мыслями.              — Разве не ясно? — Лица напротив недоумённо уставились на девушку. — Ты, Гарри.              — Что — я?              — Ты будешь учить нас защите от Тёмных искусств.              Гарри ещё не раз поблагодарит подругу за решительность и поддержку.              Следующие месяцы летели, не давая и минуты перевести дух.       Уроки, попытки не нарушать многочисленные новые правила Амбридж, избегание гнева женщины в розовом, обучение магии, что способна защитить.       Побег пожирателей смерти из Азкабана, тайная встреча с журналисткой, благодаря которой появилась статья о возрождении Того-Кого-Нельзя-Называть. А после — ужесточение наказаний и поиск студентов, которые были причастны к публикации и хранили при себе копии газет.       Объединённые одной тайной друзья тренировались, с каждым днём понимая, как близко к ним зло начало подносить свои тёмные лапищи. Они верили друг в друга, знали, что Волдеморт возродился и однажды придёт, чтобы разрушить всё светлое, что есть в мире. Старались изо всех сил.              Но всё рухнуло в тот момент, когда Малфой сдал их план мерзкой Амбридж. Отряд Дамблдора потерпел поражение.              Тогда Гермиона осознала, как сильно она ненавидит заносчивого слизеринца.              Дамблдор сбежал, взяв вину на себя, а профессор Амбридж стала директором школы, что ещё больше развязало ей руки. Но друзья больше не желали терпеть. Гарри приснился Сириус, которого пытал Волдеморт, и у отряда Дамблдора появилась настоящая цель — спасти крёстного своего друга.              Амбридж получила за все свои грехи, за каждый миг издевательства над учениками. И её палачом стала Гермиона. Даже тогда девушка понимала, что поступает жестоко, но всё равно не отступилась.       Так она раскрыла в себе ещё одну черту — бесчувственность по отношению к врагам.       С этой чертой ей ещё долго предстоит бороться, ведь жестокость опьяняет. Особенно, если она прячется за маской справедливости.              Гарри, Рон и Гермиона не справились. Сириус погиб. Как герой. Поттер лишился единственного кровного родственника.       Гермиона видела, как друг разбился вдребезги, умер вместе Сириусом, упав в роковую арку вслед за любимым дядей.       Крик Гарри навеки застынет в ушах Гермионы, будет преследовать во снах, сплетаясь со всеми последующими в одну траурную симфонию.              Благодаря жертве Сириуса, весь волшебный мир, наконец, признал:              Волдеморт вернулся.              Грейнджер поморщилась, вспоминая, что всё ещё буравит взглядом трепещущее пламя свечи. Гнев, ненависть и страх в груди отдавались так живо, будто были не воспоминанием, а реальностью. Семнадцатый огонёк девушка потушила без сожалений. Резко, едва не вырвав злополучный восковой стержень из торта.       Доказательства возрождения Волдеморта стоили слишком дорого.       Эта свеча больше не имела права гореть.              Восемнадцатый год своей жизни Гермиона помнила очень хорошо. Огонёк шипел, шептал что-то противное, подначивал, напоминал. Возвращал в тысяча девятьсот девяносто шестой год.              На шестом курсе Гермиона впервые разочаровалась в себе.       Она часто сомневалась в своей внешности, смелости, качествах характера, но не в находчивости и эрудированности. То единственное, что никогда не вызывало вопросов, дало трещину. Это было не подлежащей обсуждению аксиомой: отважный Гарри, добрый Рон и умная Гермиона.              И вот Гермиона перестала чувствовать себя собой.              Гарри обошёл её на зельеварении. Ведьме было невероятно тяжело признать отвратительный факт: она может уступать в том, в чём считает себя лучшей. Она так много трудилась, стремилась к блестящим результатам, чтобы доказать всем и каждому, что она талантлива и имеет полное право называться волшебницей. Но Гарри, который в жизни не стал бы учиться так же усердно, как лучшая подруга, обошёл её без всякого труда.              Всё выбивало из колеи: Гарри со своими великолепными результатами по зельеварению и тайным заданием Дамблдора, Рон, нашедший себе премерзкую подружку… Гермиона ревновала, жгуче ревновала. Даже задумалась, что хотела бы оказаться на месте этой дуры Браун. Может, это действительно больше, чем дружба, раз Грейнджер так раздражает его наладившаяся личная жизнь.               А ещё Малфой, который стал вести себя ещё страннее обычного. Гермиона чувствовала, как слизеринец замышляет что-то недоброе, как он подозрительно исчезает из поля зрения каждый раз, когда Грейнджер хочет проследить за ним, как потерянно выглядит его прежде насмешливый высокомерный взгляд.       Гермиона ненавидела белобрысого хорька, ненавидела друзей, которые, погрязнув в своих успехах, бросили её в одиночестве, но больше всего — себя.       За слабость. За каждое злое чувство, родившееся в её сердце.              Последней каплей стал тот вечер.       Злополучный вечер, когда все веселились. Все, кроме неё. Рон целовался с Лавандой, засовывая ей язык по самые миндалины, Гарри радостно обсуждал со своими новообретёнными фанатками. Всем остальным тем более не было дела до Гермионы, которая едва сдерживала слёзы от ощущения опустошённости и одиночества. Она сбежала, чтобы не испортить никому настроение, — так она сказала самой себе, пытаясь быть лучше, чем есть. На самом деле, она боялась показать всем свою никчёмность. Бежала по пустому коридору в неизвестном направлении, давясь слезами, не видя ничего. А после забилась в закуток, прикрытый старинным гобеленом. Разревелась, крепко прижав ладони к щекам.              — Грейнджер? — Знакомый голос прошёлся изморозью по позвоночнику.              Девушка распахнула заплаканные глаза и уставилась в полумрак. Судорожное дыхание набатом ударило по вечерней тишине. Малфой сидел напротив неё, в углу. Он не был таким, как Гермиона рисовала в своей голове — никаких злобных ухмылок, порождающих грязные оскорбления, никакого дьявольского огня в помутневших серых глазах. Он был потерян, напуган, практически сливался с пыльной стеной. Лишь покрасневший кончик носа и воспалённые глаза выделяли слизеринца на фоне фарфоровой серости его кожи.              — Что ты забыл здесь, Малфой?! — выдавила Гермиона, стараясь вложить в свой голос как можно больше угрозы. Она испугалась его неразгаданной беззащитности и хотела защититься.              Серые глаза бездумно обвели фигуру однокурсницы. От взгляда, прежде казавшегося страшным и угрожающим, не хотелось спрятаться. Он был слишком жалким.              — То же что и ты, — бесцветно выбросил слизеринец, опустив глаза на колени.              — Я хочу побыть одна, — всё ещё дерзко ответила девушка, чувствуя, как соль разъедает веки.              Гермиона вскочила с каменной ступени и развернулась в сторону плотной материи гобелена. Но уйти не смогла.              — Не уходи.              В голосе была мольба.       Жалкая мольба.       После стольких лет издевательств, после всего того, что Гермиона себе нафантазировала. Девушка не отдавала себе отчёта. Не могла сформулировать ни одного оправдания тому, что остановилась. Тому, что вопросительно взглянула на блондина, вместо того, чтобы убежать.              Малфой не смотрел в глаза. Его плечи бессильно поникли. Руки плетьми висели вдоль тела, упираясь тыльными сторонами ладоней на ступень Будь в коридоре хоть намёк на сквозняк, он бы с лёгкостью опрокинул парня на грязный пол.              Гермиона хотела взорваться, накричать, выместить накопившиеся эмоции через ругань, высказать всё, что наболело. Но чувствовала она себя не лучше, чем обессиленный отчаявшийся слизеринец напротив.              Грейнджер вернулась к своему углу и села.              Её голос дрожал, ком в горле превращал дыхание в судорожные всхлипы.              — Я ненавижу тебя, Малфой.              — Я знаю.              — И что толку от твоего знания?              — Я сам себя ненавижу.              — Это должно меня как-то разжалобить?              — Тебя, Грейнджер, ненавижу тоже. И твоих дружков. - Драко нервно сглотнул. - Все такие правильные, тошно.              Гермиона не собиралась подбирать слова. Хотела произнести то, что должна была сказать. Старалась вдавить в свой тихий голос злость, но не смогла воспротивиться возникшему на подкорке чувству согласия с утверждениями Малфоя.       — Всё, что есть в тебе — одна сплошная ненависть.              Голос неясно вздрогнул. Малфой тихо усмехнулся, но не над услышанным.              — Это единственное, что у меня есть. Своего.              Несколько минут тишина прерывалась лишь дыханием двоих. Поломанный, неправильный, абсурдный уют, наполненный пустотой. Неозвученными размышлениями. Неутешительными выводами.              Гермиона не знала, почему вдруг решила признаться. Не Малфою. Себе. Но он услышал. И ей было отчего-то всё равно.              — Я, кажется, тоже состою только из ненависти. К себе, к Рону и Гарри, хотя люблю их больше жизни. Я неправильная. Не такая, как они. Боюсь, что однажды мне придётся их отпустить, научиться быть одной. Но, так ведь будет правильно по-настоящему.              — Всё запуталось, Грейнджер.              — Да, всё запуталось…              Гермиона никому не рассказала о произошедшем. В этом не было никакого смысла.              Ни до того, как Малфой попытался убить Дамблдора, ни после.              Директор погиб от руки профессора Снейпа, который оказался Принцем-Полукровкой. Тем самым гениальным зельеваром, благодаря которому Гарри так блистал на уроках Слизнорта.       И это была уже третья смерть, потрясшая Грейнджер.              Была и ещё одна тайна.              Гермиона никому не рассказала о том, что почувствовала облегчение, когда узнала, что Малфой не смог, не справился с заданием, не испачкал руки в крови профессора Дамблдора.              Всё по-настоящему запуталось.              Грейнджер поднесла пальцы к стебельку свечи. Пламя качалось, продолжая шипеть. Гипнотизировало, побуждая вспомнить все плохие и несправедливые поступки, моменты, когда Гермиона мысленно винила друзей в предательстве. Когда и сама их предала. Всё так же мысленно.              Девушка поднесла пальцы к огню, ощутила, как алые языки облизывают подушечки, обдавая жаром. Засмотрелась, предвкушая, как свеча испустит последний вздох прежде, чем погаснуть навсегда. Нерешительно сжала руку в кулак, убирая подальше. Затушила огонь традиционным способом — задула. Пламя сопротивлялось, норовило разгореться снова, но Гермиона не позволила.              Девятнадцатая свеча была обнаружена быстро. Её огонь выделялся. Может, это было лишь в голове Гермионы, но она могла поклясться, что разглядела в алых всполохах зелёные искры. Те, которые должны были исчезнуть навсегда. Те, что обрамляли могилы.              Гибель директора, что был для всех непоколебимым символом храбрости, доброты и справедливости, подкосила каждого в Ордене. Гарри, смелый неунывающий Гарри. Он изменился. Гермиона заметила, как беззаботность в его зелёных глазах угасла, пожухла и истлела, оставив после себя лишь упорство и глухую стойкость.              Не желание победить.              Нужду.              Нужду отомстить, спасти оставшихся близких, обезопасить, исполнить своё предназначение, очистить мир от зла. Гарри повзрослел, осознав, что теперь он несёт ответственность и положиться больше не на кого.              Но жизнь продолжала наносить сквозные раны. Смерть верного Хэдвига, что пришёл в чудесный мир волшебства вместе с Гарри, гибель Грозного Глаза Грюма… Они защищали Поттера, веря, что именно ему суждено покончить с Пожирателями Смерти и их предводителем раз и навсегда.              Поттер держался, никому не показывая истинных чувств, но Гермиона чувствовала, знала, что ничего не проходит для друга бесследно. Она даже не могла представить, какую ношу тащил на своих плечах Гарри, как сильно друга терзает чувство вины за то, что люди погибают, спасая его жизнь.              Свадьба Билла и Флёр стала единственным светлым воспоминанием посреди мрака войны.              — Как он? — тихо спросила Джинни, подходя к Гермионе со спины. Уточнять не было необходимости.              — Держится молодцом, — вторя тону подруги, ответила ведьма, чувствуя, как на локоть приземляется невесомая рука рыжеволосой. — Но… Если ты его об этом спросишь, он может сорваться на тебя.              — Лучше не стоит. — Джинни кивнула, опуская глаза. Выглядела она не более радостно, чем тот, о ком она спрашивала.              — Подойди к нему. — Гермиона погладила пальцами запястье Уизли, ободряюще улыбнулась подруге. — Ему нужен кто-то рядом. Мы с Роном уже надоели, точно говорю.              — Что я ему скажу? — Джинни растерянно посмотрела на Гермиону. Влажная ладонь неосознанно сжалась на предплечье Грейнджер. — Ты имеешь в виду поболтать или… или что-то типа того?              — Просто поговори, — кивнула ведьма. — О чём угодно кроме… кроме всего этого.              Джинни с благодарностью улыбнулась Гермионе, а через пару минут уже сидела возле Поттера, забившегося в угол в попытке спрятаться от внимания многочисленных гостей. Грейнджер смазано усмехнулась, наблюдая за попытками рыжеволосой вытащить из Гарри хоть призрачную улыбку. К удивлению, у Джинни действительно получалось.              — Герми, как тебе праздник? — Рон подошёл к Гермионе, когда та уже думала выйти на улицу, чтобы подышать воздухом.              Созданный мистером Уизли шатёр хоть и был открытым, но от духоты не спасал. Танцующие гости, настоящий пир, приготовленный заботливыми руками миссис Уизли, ароматы женских духов и множество других запахов, включая сандал, которым, — Гермиона была уверена, — благоухала чета Лавгудов, вынуждали выйти прочь хотя бы на пару минут.              — Здорово, правда, твоя семья отлично всё устроила, — ответила девушка, обводя глазами друга.              Рон выглядел запыхавшимся. Щёки покраснели, а рыжие волосы, отросшие больше обычного, прилипли ко лбу. Уизли будто бы нервничал, неловко перетаптываясь с ноги на ногу, пока подруга продолжала сканировать его взглядом.              — Не считаешь, что это… ну… странно? — неестественно низко проговорил Рон, бегло бросая взгляд на танцующих в кругу родственников и друзей Билла и Флёр. — Просто… в такое время…              — В такое время нам это и нужно. Посмотри туда. — Гермиона указала кивком на Гарри и Джинни, что мило болтали, не замечая суматохи, творящейся вокруг. Уизли с пониманием кивнул.              — А… что насчёт тебя, Гермиона? — Рон снова опустил подбородок, рассматривая носки ботинок.              Девушка вопросительно взглянула на друга, тот, казалось, покраснел ещё больше, но уточнил свой вопрос:              — Насчёт тебя и… и меня? Знаешь, я тут подумал, что… ну… не знаю как сказать… ты и я… тогда, в больничном крыле, когда мы расстались с Лавандой…              Рон замолчал. Израсходовал весь свой запас смелости.              А Гермиона не могла отделаться от мысли о том, что ревность прошла в тот же момент, как Уизли решил закончить отношения с Браун. Это было нехорошим знаком. Гермиона уже успела убедить себя в возникших чувствах к другу, чтобы оправдать возникшую из неоткуда ненависть.       Теперь же не ощущала ничего иного кроме привязанности.       И злости.       К себе.              Она не успела придумать ответ на вопрос Рона, ведь раздались оглушительные хлопки, а блестящий праздник вмиг покрылся язвами страха и горечи. Так же ярко, как горели улыбки на губах молодожёнов пару часов назад, теперь полыхал дом семейства Уизли, подожжённый кем-то из напавших на них Пожирателей Смерти.              Всё снова завертелось, побежало по одному из самых страшных сценариев. Побег, лишение родителей памяти, чтобы тёмные волшебники не смогли их найти, вылазка в Министерство под личиной Лестрейндж, кража медальона — одного из крестражей, тщетные попытки разгадать его секрет. А после срыв Рона, который дал ему, наконец, храбрости признаться Грейджер в чувствах.              Гермиона испугалась. Не так, как боятся за жизнь или за здоровье близких. По-детски и глупо. Испугалась от незнания, что следует сказать, что сделать, чтобы не совершить ошибку, чтобы не ранить друга. Медлила. Слишком медлила.       И Рон ушёл.       Один.       В лес, где беглую троицу искали охотники за головами.              Вина. Вина. Круговорот вины.              Осознание, что Гарри — последний крестраж Волдеморта.              Лишь Гарри, что был рядом, и нужда разгадать загадку крестражей не позволяли сдаться пожирающему душу чувству.              А ещё были мысли. Множество мыслей о том, что, наконец, Гермиона нужна. Необходима. Гарри, Рону, всему магическому миру. Эгоистическое удовлетворение от нахождения в центре внимания, облачённое в лохмотья самобичевания за противоречивые, неправильные чувства.              Всё решилось на озере. Не зря ведь говорят, что жизнь всё расставляет по местам, если набраться терпения и ждать.              Рон вернулся. Гарри и Гермиона придумали, как разобраться с найденными крестражами. Волдеморту было больно. Наверняка было больно. Злорадство придало сил бороться дальше, поверить в счастливый финал, в победу.              Зарождающуюся надежду задушила Белатрисса Лестрейндж.              Грейнджер лежала на ледяном полу особняка Малфоев, прижатая к каменной поверхности телом безумной женщины. Та верещала, оглушая без магии, мерзко хихикала, сыпала оскорблениями. Гермиона пыталась высвободиться, откинуть её, оттолкнуть, ударить, укусить, но после нескольких месяцев скитаний тело обессилело от недосыпания и недоедания. Она не могла сделать ничего. Но и покорно терпеть пытки не желала.              И вот в зал зашёл он. Драко. Высокомерный, каменный, безразличный. Бесстрастно оглядел пленницу, едва удержавшись от того, чтобы сказать пару гадостей хором с умалишённой тёткой.              Дальше было круцио. Гермиона завизжала, давясь слезами и металлическим вкусом на языке. Каждый дюйм кожи, каждый кусочек внутренних тканей, всё будто разорвалось на мгновение, чтобы после срастись обратно и снова разорваться, напитывая Грейнджер невыносимой болью.              Лезвие на своём предплечье Гермиона ощутила не сразу. Когда волна искорёживающего внутренности заклятия спала, девушка распахнула глаза, чтобы убедить себя в том, что ещё жива.       Но столкнулась со взглядом, который выбил из тела последний дух.       С до боли знакомым взглядом. Серым. Запутанным. Напуганным. Сомневающимся. Сочувствующим.       Таким, который Гермиона уже видела. В закоулке под пыльным гобеленом, когда девушка услышала тихое «не уходи».              А после она истошно закричала.              Грейнджер неосознанно замотала головой. По телу пробежали мурашки, как бы напоминая об оставшихся в прошлом пытках. Защипало в уголках глаз. Кости неприятно заныли, а в левом предплечье, на месте белёсого шрама резко закололо. Гермиона встряхнула руками, отгоняя наваждение. Напомнила себе, что прошло много времени. Она в своей квартире, сидит перед праздничным тортом, а не лежит на полу Малфой-мэнора, задыхаясь от нестерпимой боли.              Девушка выпрямилась, стараясь выровнить дыхание. Протянула руку вперёд, взяла кружку с любимым чаем, принюхалась, выбивая из лёгких призвуки сырого запаха из прошлого, а после отпила, сжав стеклянные стенки обеими ладонями.              До конца девятнадцатого года оставалось не так много. Лучше закончить болезненную историю как можно быстрее.              Малфой солгал Лестрейндж, что не узнал Гарри.       Добби спас троицу из особняка. Получил смертельное ранение кинжалом Белатриссы. Умер. Гарри, Рон и Гермиона похоронили его на холме, куда тот их трансгресировал прежде, чем свалиться без чувств.              Потом было ограбление самого неприступного заведения всей магической Британии, полёт на драконе, очередной уничтоженный крестраж, навязчивые мысли о том, что Гарри придётся пожертвовать собой, могила Дамблдора, в которой троица обнаружила бузинную палочку — второй дар смерти из сказки, которую завещал Гермионе покойный директор…              И битва за Хогвартс.              Самое страшное, что приходилось видеть Грейнджер за всю жизнь.              Лаванда Браун, Колин Криви, профессор Снейп, профессор Люпин, Дора Тонкс, Фред.              Один удар за другим.              Гарри.              Гарри бы тоже погиб, если бы не Нарцисса Малфой. Она решилась помочь, обмануть само зло. Как и Драко, который бросил Поттеру свою палочку перед тем, как лучи двух заклинаний, — Гарри и Тёмного Лорда, — сошлись в решающем поединке.              Мальчик, которому суждено было выжить, чтобы после — погибнуть, одержал победу.              Битва была завершена.              Но не война. Война осталась в каждом из них. Воспоминаниями, последствиями, травмами.              Джинни, прижимающая к себе плачущего навзрыд Гарри.       Безутешные мистер и миссис Уизли, прощающиеся с любимым сыном.       Серый как полотно Джордж, невидящим взглядом буравящий ледяные камни.       Андромеда Тонкс, качающая на руках внука, оставшегося сиротой.       Опустошённая ужасом и болью за каждого ученика Минерва Макгонагалл.       Множество лиц, в которых отражалась лишь скорбь.       Слизеринцы, держащиеся друг друга, сгорбленные, разбитые, поодаль от остальных.              Гермиона держала за руку Рона. Оба молчали, не в силах отвести глаз от покрытых цветами плит.              Каменных надгробий тех, кто должен был жить.              Целое море свечей, что сейчас глядели на Гермиону, всё ещё сидящую за своим столом, в своём доме, напротив своего торта.       Могильный огонь, мирно покачивающийся на фитиле праздничной свечки.              Гермиона затушила его пальцами, ощутив влагу на нежной коже щеки. Плотно сомкнула большой и указательный, пока не почувствовала во вспышке жара истлевшую нитку. Зашипела в унисон с раздавленным пламенем. Уничтожила его без сожалений, в отместку за всё то, что случилось. Обожгла нежную кожу, со временем отвыкшую от ран и боли, оставив на кончиках пальцев напоминание о пройденных испытаниях. О тех, кто положил свои жизни ради счастья других.              Пусть поминальный огонь останется только в воспоминаниях Гермионы.       Пусть дальнейший путь осветится безмятежным солнцем.       Улыбками любимых, отныне упокоившихся на небесах.