Золотые глаза

Латынь редко бывала на сходках и тусовках. Несмотря на то что университет так и пестрел предметами, на неё мало кто обращал внимание. Разве что История пару раз пригласила на сессию, да Философия поделилась переживаниями о тщетности бытия. Кажется теперь понятно почему от неё все шарахаются. Латынь догадывалась из-за чего уже который год ЕЙ не с кем и словом перекинуться. И дело отнюдь не в том, что она была мёртвым языком. Во-первых не таким уж мёртвым раз на нём говорили, пусть и короткие заученые предложения, а во-вторых… Во-вторых она, как и все предметы, ходила, говорила, слышала и чувстовала все тяготы непростой студенческой и преподавательской жизни. Значит всё-таки жила. Dum spiro spero, как говорится. Знать бы ещё на что надеялась. Дело было на самом деле просто в том, что она не делала в здании универа ничего кроме работы. Ну, оно вроде и создано чтобы в нём работать, разве нет? Как все эти умники вообще находят в себе силы и время на что-то помимо студентов? Хороший вопрос.

***

В тот день она особенно измоталась. Это был последний экзамен последней группы. Нервные перепуганные первокурсники сдавали так себе, приходилось подтягивать. Голова трещала, хотя возможно от того, что за окном в июльской духоте назревала нешуточная гроза. Когда предпоследний бедолага снова застрял на разборе предложения Латынь не выдержала и, спрятав лицо в ладонях, вылетела из кабинета, протараторив «Простите, я сейчас!». Девушка выбежала в пустой коридор и помчалась по направлению к женскому туалету, надеясь что успеет в кабинку до того, как расплачется. Что-то сегодня она совсем не в форме… Так нельзя, так нельзя… Хлоп! — Hej! Koukej, kam jdeš! Она чуть не вскрикнула и испуганно отскочила. Перед ней стоял юноша в белой рубашке в клетку и темно-синих брюках. Возмущённый, остроносый, с медно-красными вихрами и золотистыми глазами, которые сейчас были в непонимании распахнуты. — Ой, прости, не увидела… — Латынь спрятала мокрые серые глаза и поспешила прочь. Незнакомец, на которого она натолкнулась, развернулся и посмотрел ей вслед. Раздражение на его лице быстро сменилось непониманием и беспокойством.

***

Латынь умылась в последний раз, глянула на своё покрасневшее лицо в грязном зеркале и зло высморкалась. — Чёрт побери, соберись! — буркнула она себе, — полтора студента осталось, ну чего ты? Per aspera ad astra! Промокнув нос салфеткой она вышла, зачем-то огляделась по сторонам и добралась до кабинета. — А-а, слушай, тут такое дело, — преподавательница обернулась к ней, — я уже им всё сама поставила и… — О, слава богу! — отёрла Латынь невидимый пот со лба. — …и я расписание перепроверила, — продолжила та, — не хочу тебя расстраивать, но тут ещё одна группа обнаружилась. Глаза Латыни округлились. Её внутренний Карфаген только что очень болезненно разрушился. — Чехи, оказывается, ещё не сдавали, — к её носу пододвинулась стопка зачёток, — примешь у них тоже, хорошо? Мне сейчас на консультацию в другой корпус, извини. Дверь за преподавательцей захлопнулась. Через секунду она со скрипом приоткрылась и в щель заглянуло сразу несколько ненавязчивых студенческих физиономий. Латынь осела на стул, уронила голову на стол и обречённо простонала: — Заходите…

***

Было около восьми вечера когда последний первокурсник, забрав зачётку с четверкой, выведенной дрожащей рукой принимавшей, вышел из кабинета. Латынь, почти позеленев от усталости, сидела за столом и машинально тёрла гудящую голову, пытаясь прийти в себя. Капля долбит камень не силой, а частым падением. А экзамены голову — не сложностью, а длительностью. Засада, она ж теперь едва встать может… В этот миг в дверь негромко почтучали. — Нет… Я не могу больше… — еле слышно взмолилась девушка. Что, ещё одна группа обнаружилась?! Нет уж, дудки! С неё хватит! И вообще… — О, ты здесь. Дверь приоткрылась и за ней блеснули те самые золотые глаза. Латынь проморгалась, помотала головой и вздрогнула. — Неважно выглядишь, — неизвестный зашёл внутрь, — что-то случилось? — Так, неважно, работы много… — бесцветно отмахнулась она, — о, стой-стой, я тебя знаю! Он поднял бровь. Повисла пауза. — Ты же Польский, да? — Латынь попыталась улыбнуться, чувствуя неловкость из-за внешнего вида (а он физически не мог быть даже приемлемым после часов работы), — ну тот, который… Тут она вспомнила и пристыженно замолчала. — Которого на прошлой вечеринке напоили до посинения и засунули в переполненный деканат? — закончил за неё и вдруг довольно прищурился тот, — ne, jsem Чешский. Кстати я это и сделал. — А… Оу, — потупилась Латынь. — Ты прости, моя группа тебя наверно добила окончательно, — он подошёл к столу и, упершись в него руками, глянул на неё сверху-вниз, — бедняжка, на тебе лица нет… Не думала сегодня куда-нибудь заглянуть и как-нибудь снять всё это напряжение? Последний вопрос прозвучал неожиданно мягко. Щёки девушки предательски вспыхнули, а она даже не успела понять от чего. Латынь в принципе ничего не понимала. Она растерянно смотрела в искрящиеся глаза, не зная чего от неё хотят. Чувствовала сейчас себя такой глупой и дикой, что наверно давно бы уже испарилась перед ним если бы могла. Чешский вдруг посмотрел на неё пристальнее, протянул ладонь в чёрной перчатке к её лицу и, осторожно взяв за подбородок, негромко произнес: — Ты чертовски красивая. Щёки Латыни стали краснее плащей римских легионеров. В следующий миг он уже оказался у неё за спиной. Латынь успела обернуться и даже выставила перед собой руки, но ладони Чешского тут же перехватили их за запястья. Он легко прижал её к стене и уголок его рта скользнул вбок. — Snadné… — тихо произнес он. — Я тебя не понимаю! — нервно пискнула Латынь. Вместо ответа Чешский прильнул к ней и притянул к себе, продолжая шептать на своём что-то непонятное и вряд ли приличное. Да что он себе позволяет! Берёт и делает! А ещё… Тут его перчатка перешла к её щеке, мягко поглаживая и бесцеремонно опускаясь ниже, щекотя шею, касаясь ключиц… Ещё ниже… — Noli tangere!.. — вырвалось у неё. — М? Не трогать твои… Чертежи? — прищурился он и снова прижал её к стене, — ну допустим их не стану, slunéčko… Он приник губами к её шее, уже не удивляясь что Латынь не сопротивляется — она в слишком глубоком афиге чтобы хоть что-то предпринять. Девушку бросило в жар, она инстинктивно попыталась оттолкнуть его от себя, но Чешский даже не замечал. Его глаза горели и не выпускали из поля зрения красное от смущения лицо Латыни, которая даже на помощь позвать не смела. Чешский же усыпил совесть тем, что ничего серьёзного ей не сделает. И в тот день он действительно не сделал… — Извини, — он вдруг как-то сердито отпустил её, но в то же время выглядел растерянным, — я… Да неважно. И вышел из аудитории. Латынь сползла на стул. И, наверно впервые в жизни, тихонько выдохнула: — Какого хер… сона?

***

С тех пор прошло уже несколько лет. Говорят взрослыми становятся с опытом. Так оно и было для Латыни, постепенно ставшей серьёзнее и спокойнее. Она все так же мало с кем разговаривала, но хотя бы не терялась при внезапных комплиментах или приветствиях. Однако случай после экзаменов всё равно постаралась замять в самую глубину воспоминаний чтоб не всплывал оттуда лишний раз. Он бы так и не всплыл если бы не произошло то, о чём пойдёт речь ниже. Отмечание очередного окончания семестра на Ростокино было в разгаре. Много народу собралось на импровизированную дискотеку в актовом зале. Кого тут только не было… Казалось все предметы съехались именно в этот корпус чтобы потусить и хорошенько отпраздновать начало отдыха. Латынь стояла около столика с напитками. От громкой музыки и гомона на всех языках гудела голова. Хотелось выйти, но зачинщик всей этой шумихи — Немецкий — упорно не хотел никого отпускать. Ему видите ли хотелось чтобы сегодня праздновали все. Ну то есть АБСОЛЮТНО ВСЕ, даже те, кого он видел чуть ли не впервые в жизни. Сейчас этот придурок хрипло хохотал за соседним столиком, выжирая уже третью бутыку пива и становясь всё более весёлым. Рядом с ним хихикали и поочерёдно икали Итальянский с Корейским, а бедняга Японский, уже, видимо, нахлеставшись, мычал опенинг Атаки Титанов в подушку на угловом диванчике. Культура русской речи, сидящая рядом, очень неодобрительно на него косилась. Остальные в основном танцевали посередине помещения, подпевая гремящим из колонок трекам. Латынь мрачно отхлебнула вишнёвого сока — по цвету он смахивал на вино и ни у кого претензий не вызывал. — Hör auf zu quatchen! — рыкнул Немецкий и разразился новым раскатом смеха, — Herrgott, das ist fantastisch! — Святая Мария, где я свернула в этой жизни не туда? — прошептала Латынь и отвернулась, залпом выпивая сок, — сейчас бы хоть в туалет, там потише… — Ahoj, kráska! Кто-то схватил её за руку и лёгким движением увлек в толпу танцующих. Латынь испуганно вдохнула, вокруг мелькали среди вспышек чьи-то радостные лица, платья, руки, ноги, спины, костюмы… А потом она, сама не понимая как, оказалась прямо перед дверьми. Сейчас же представилось как Немецкий возмущённо окликает её, продирается сквозь гостей… — Ну давай, пойдём! Чьи-то руки мягко взяли её за плечи и подтолкнули в спину. Латынь мгновенно проскользнула в дверь и очутилась в пустом тёмном коридоре. Сразу стало тише, она выдохнула и обернулась. — ТЫ! О, как же живо её бросило в прошлое. В тот самый день когда взгляд впервые встретил эти чертовы золотые глаза. Обезоруживающие своим добродушием и безбожной наглостью. — Извини, не хотел пугать, — он прикрыл дверь — явно уходить не торопился, — знаю, наш маленький эпизод ты помнишь и жалеешь что помнишь. Тут вдруг его лицо изменилось. Стало каким-то грустно-серьёзным. — Отпираться не буду, ты мне понравилась. Да что там, я голову потерял. Долго ходил с этими мыслями, никому не распространялся. Латынь недоверчиво отступила. — А потом вдруг увидел тебя в том кабинете. Ты была уставшая и выжатая, а я… Я был идиотом, который решил что незнакомую девушку спасут мои выкрутасы. Короче… Прости меня если сможешь. И делай побольше перерывов в работе. Латынь прищурилась. — Трамвай приезжает через десять минут, ты бы поторопилась если хочешь домой, — вдруг как бы между прочим заметил он и неловко улыбнулся, — čáu, při-АJ! БАХ! Дверь внезапно распахнулась и со всего маху заехала ему по голове и плечу. Латынь прижала руки ко рту. — ЧЕШСКИ-И-ИЙ! — в коридор ввалился Французский, — кто-о разрешал покидать веселье?! — Sakra! — прошипел тот, потирая макушку и, пошатываясь, отходя, — jde do prdele, idiot! — Чего? — переспросил тот. — Эй! — Латынь неожиданно подошла к Чешскому, встала между ним и Французским и холодно сказала: — Ему нужно к врачу, а ты иди веселись дальше! С этими словами она взяла под локоть Чешского и решительно куда-то повела. Оторопели все, причём она больше обоих вместе взятых. Однако Французский мешать не стал, рассеяно кивнул и убрался на вечеринку. — Эй, у тебя твой античный разум затуманился? — тихо спросил пострадавший когда они зашли в первопопавшийся кабинет на втором этаже, — я виновник твоей душевной травмы, причём возможно самой тяжёлой… — Травма сейчас у тебя, — буркнула она, сажая его за преподавательский стол и роясь в шкафу в поисках салфеток. — Хах… Не знал что ты у нас медик… — подумать только, у него до сих пор хватало сил на глупости. — Не знал что я медик? — Латынь посмотрела на него через плечо. Повисла пауза. — Пф, вот чёрт… — и он рассмеялся, но очень негромко и с усталостью. Девушка только закатила глаза и указала ему на диванчик за задними партами. Чешский послушно пересел туда, а она, откопав-таки где-то перекись и фатные диски, направилась к нему. — Стой, кабинет закрыт? — вдруг остановил её Чешский. — Нет, зачем? — она подняла брови. — Кто-нибудь из наших веселеньких ребят рано или поздно решит прогуляться. Я бы на твоём месте заперся. Латынь помедлила секунду, покосилась на дверь, на диван, на ватные диски, на ключ в двери и быстро повернула его в замке. Затем вернулась к пациенту и села рядом. — Опусти голову, — попросила она, — у тебя там точно была кровь. Чешский наклонился к ней. Латыни пришлось взять его голову другой рукой чтоб лучше осмотреть и девушка могла Гиппократом поклясться что Чешский специально уткнулся щекой ей в ладонь. Не повезло что волосы такого цвета, кровь почти сливается… Она промакнула место удара несколько раз. Кажется всё не так страшно. — Всё, вроде готово, — пробормотала Латынь, откладывая вату. Чешский вместо ответа поднял на неё глаза. И заставил замереть. Сложно сказать кто первый подался вперёд. Руки Чешского мягко охватили девушку, прижав к юноше. Она ощутила как часто он дышит над её ухом и как дрожит. От этого все движения выходят немного дергаными, но ничего сложного делать и не нужно. Чешский просто чуть отстраняется чтоб оказаться с ней буквально нос к носу, а потом одним движением приникает губами к её губам, одновременно вобрав в свои чёрные перчатки бледные шеки девушки. Латынь на самом деле красивая. Изящная как кованый узор и одновременно хрупкая. На миг она замирает от неожиданности, но Чешский углубляет поцелуй и уже не встречает сопротивления. Латынь прижимается спиной к одной из подушек диванчика, её всю трясёт, а Чешский, не обращая ни на что внимание садится сверху, не давая подняться. Руки в перчатках упираются ей в плечи, а сам юноша склоняется к ней чтобы жадно поцеловать в шею, вызвав протяжный вздох. Латынь судорожно хватает его за плечи, но это больше заводит, чем препятствует. Он не останавливается. И самое страшное, что ей это нравится… Дальше было словно в тумане. Латынь помнит всё как-то отрывочно — он что-то нашептывает ей на ухо, она запускает пальцы в его густые волосы, слишком поздно замечая чем заняты его пальцы. Пуговицами на её блузке… Чешскому нравится играть с ней. Неопытной, нерешительной, почти беспомощной. Латыни бояться нечего, он своих ошибок не повторит. Она ему верит. И это дорого. С таким сокровищем нужно быть очень бережным. Никто к ним так и не зашёл. Никто не помешал Чешскому всё с той же лаской оставить девушку без одежды. Латынь с трудом понимала что происходит когда он с тихим смешком закрыл ей её же руками глаза и раздвинул колени. — Ни о чём не беспокойся, zlatíčko, всё под контролем, — произнёс он, нежно проводя ладонью по её внутренней стороне бедра, — верь мне. Латыни остаётся кивнуть и что-то промычать. Прежде чем Чешский начал. Наверно хорошо что музыка на вечеринке была громкой. Он опустился медленно, стараясь погружаться плавнее, и сразу ощутил как тело девушки стало сопротивляться. Латынь застонала, но чёрная перчатка накрыла рот, а шею обожгло горячее дыхание и шёпот: — Тише-тише, маленькая, ну что ты. Новое движение и новый звук пытается прорваться через пальцы, но Чешский не отпускает. У него действительно всё под контролем. От нового, странного и непонятного чувства внутри Латынь часто дышит, ёрзает, хватаясь за плечи и спину Чешского, но ничего не может сделать, да и не хочет. Слишком много мыслей чтобы понимать чего хочется, а от чего страшно, всё смешивается в одно… Чешский двигается, скользя ладонями по обнажённой фигуре. Обнимает, гладит, целует, сам с наслаждением стонет и выдыхает. Насколько же непривычно видеть эту вечно строгую даму в сером здесь, обнажённую, покрасневшую и растерянную. И только он знает о том, какой может быть эта недотрога. Чешский старается продлить это. Ему не хочется чтобы всё заканчивалось. Он не хочет выпускать её из рук. Лишь когда Латынь затихает он прекращает. Они лежат так ещё какое-то время, тяжело дыша, не в силах издать ни звука. Слышна музыка, голоса, звон бокалов и чьи-то выкрики. Внутри приятная тяжесть. Хочется просто закрыть глаза и ничего не делать. — Как там у тебя говорят… Acta est fabula? — вдруг нарушает молчание Чешский. — Кажется… А у тебя? — Skončil jsem. Тишина. — Знаешь… По-моему мой вариант лучше.