После слёз идёт утешение

— Запись номер один. Начало тренировок с Красным Сыном по контролю огня Самаджи внутри меня! Мэй на экране крутилась счастливой, взволнованной, и волосы в спутанных хвостиках вились комично. Она была подобна бумажному дракону, что воспаряет гордо тонкие крылья над небесами. Красный Сын стоял позади. И его взволнованный взгляд цеплялся за камеру. Тень нечитаемой скорби сменяло раздражение, пока он терпеливо тёр переносицу. — Зачем ты снимаешь? — Думаю, это хорошая идея. Тревога — как брошенный в прохладные воды камень, расходилась рябью, не находя покоя.

***

[Система запущена] — Назови себя. Она разлепила веки с трудом. На голову давило расплавленным железом, хотя она не должна была чувствовать ничего. Она моргнула, прогружая запрограммированную сенсорику — зелёные зрачки вспыхнули огнём осознания и пустой до жуткого безмятежностью. — Мэй. Мэй Лонг, господин. Первые штыки проводов отключились, выпуская раскаты горячего пара. И робот сделал неумелый шаг, как ребёнок только учившийся ходить. Красный Сын инстинктивно подлетал ближе, но она за секунды выровняла осанку, встав заученно ровно. Их взгляды встретились. И Красный Сын не почувствовал ничего, кроме пощёчины стыда за собственную глупость. Она не живая, почему он так переживал. Это ведь всего лишь робот. Он кашлянул в кулак, чтобы сбить спесь смущения: — Итак, Мэй, отныне зови меня «Красный Сын». Без обращения на «господин». — Хорошо, Красный Сын, сэр. Он не знал смеяться или плакать. Предстояло ещё много работы. Но пока что нужно было отвести время привыкнуть. И унять собственное колкое отвращение — иглой посаженое глубоко в сердце.

***

— Запись ээээ… три? Или четыре, кажется. Не суть. Я уже делаю заметные успехи. Её голос спирал кашель. Мэй улыбалась натянуто, мягко — обескровленные губы сливались цветом с бледностью нездоровой кожи. Красного Сына на этот раз не было рядом. — Он говорит, что мне хуже с каждым днём, но я знаю, что всё в порядке. Как бы там ни было, я выполню то, что от меня требуется. Казалось, она тратила множество сил на простое движение глаз и слова, вылетавшие из дрожащих, как пасмурный лист, губ. За кадром её прервал голос. — Драконо-пони-девочка? Что ты делаешь? Картинка на камере сменилась руками и жалкими попытками закрыть объектив, отключить. — Ничего, чертёнок! — Эй, я просил себя так не называть! Запись прервалась.

***

В столовой было тихо. Так уже давно — с тех пор, как Красный Сын стал есть отдельно от родителей, предпочтя порой закрываться у себя в комнате, вовсе забывая о пище неделями. Теперь всё было не так уж печально. Компанию ему составляла Мэй. Снова видеть её было непривычно, если не неприятно. И Красный Сын честно пытался делать вид, что всё так, как должно быть. Игнорировал даже механические швы на холодном, бездушном металле, что имитировал жизнь и интерес. Но иногда и его терпению наступал конец. — Почему ты не ешь? Стол был полностью накрыт. Но перед ними стояли лишь миски с лапшой, заказанные у Пигси. Красный Сын съел только половину, а Мэй даже не притронулась. — Я робот, мне незачем еда. Миска со звенящим звоном врезалась в стену, разломившись на куски. Давящая тишина, как стягивающий горло пузырь наконец лопнул. Красный Сын шумно выдохнул носом и встал, проходя по осколкам. Плевать — слуги уберут. Он не позвал с собой Мэй. Сейчас не желая даже слышать о той. Красный Сын думал, что ему нужно время, чтобы свыкнуться и пройдут дни, недели — он привыкнет. Но, чёрт возьми, нет! Месяцы. Уже почти полгода — и с каждым часом рана в его груди раздиралась только сильнее — в кипящую дыру, что росла и росла, затмевая сердце и разум. Живот крутило, и одного взгляда на неё голова вспыхивала болью раздражения. Красного Сына мутило — он впадал в бешенство, в ярость. И жалел всё чаще, что когда-либо вообще решил воссоздать её снова. Идиот наивный — посягнул на невинную, дивную красоту своей любимой. Он не мог полюбить то чудище, что построил своими руками по её подобию и наделил её сердцем. И он боялся однажды возненавидеть свою любовь из-за этой живой иллюзии рядом.

***

— Запись номер, кажется, восемь? В последнее время мне так трудно считать, помнить… дышать… Тело горело. И в уголках раскрасневшихся глаз собирались крупные слёзы. Мэй дышала, обжигая лёгкие раскалённым, сухим, как глотая пустынный песок. Она знала — конец её близок. — Я всё думаю, что забуду сказать эти слова после, поэтому скажу сейчас, но ты меня не забывай, хорошо, чертёнок? Пожалуйста, позаботься о других вместо меня. Я… чёрт, что же я ещё хотела сказать. Она морщила влажный лоб, с которого сыпались капли пота. На уставшем лице не было ни тени морщин, ни румянца одолевавшей лихорадки, но она задыхалась, словно пробежав километр. И ударяла себя по лбу под глупый, скрипящий смех. — Никак не вспомню, вот же дурочка, ха-ха… Мэй отвела взгляд от камеры, чтобы скрыть капли болезненных слёз, которые уже не было сил сдерживать. И всё-таки даже тогда она почему-то улыбалась, будто зная и принимая подобный исход. Она была, как истлевший лист бумаги.. И ей было страшно, она не скрывала. — Я люблю тебя, Красный Сын. С третьей попытки запись отключили.

***

Уже прошёл год. И сегодня Красный Сын был растеряннее обычного. Ещё утром он спешно собрался и ушёл. Мэй слышала только, что он собирался купить цветы. Букеты обычно покупают любимым или же, что забавно, умершим. Возможно, для Красного Сына это был один человек. Мэй много задавалась вопросом, что она такое и зачем была создана. Красный Сын никогда не отвечал — он вовсе её не любил и хоть ей должно быть всё равно, но происходящее казалось печальным. Как неприятный скрежет лопнувших микросхем под тяжестью стянутого корпуса. Мэй лишь видела фотографии и записи. У Красного Сына их было много — вся комната была облеплена и разукрашена, будто он пытался забыться в собственном, упрочнённом сумасшествии. То не помогало. На самом деле, даже как робот она знала, что некоторым мыслям и чувствам живых существ сложно помочь, если не невозможно. Вечером, Красный Сын вернулся. И на этот раз он выглядел бодро, и даже немного посмеивался. Казался расслабленным и лишённым всяких забот, но отчего-то Мэй не нравилось это. Она не чувствовала запах, но могла произвести анализ поведения и внешних характеристик. — Вы пьяны, — Мэй заключила, когда её уволокли за стол. А Красный Сын смеялся, как безумец, лишившийся всего и наконец ощутивший свободу. А затем плакал проснувшимся на одиноком островке потерянным странником. Он был красивый, насколько мог оценить искусственный интеллект. Но сейчас казался таким же пустым, как она. Они сидели вместе в столовой, где подёргивался свет будто в такт чужим завываниям боли. И Мэй крепко сжимала его живую руку. Если бы она ощущала — это было бы больно, словно конструкцию жгли изнутри до лопнувших плат. Мэй бы хотела испытать это. И ощутить все никчёмные людские уродства, которые делали их такими несовершенными и которые бы её тело никогда не выдержало, скорее всего. После слёз шло опустошение, когда в высохшем море не оставалось ничего, кроме вымершей рыбы. — Мэй умерла прямо перед той костяной сукой, — он говорил сухо, чуть охрипше. Мэй внимала, будто желая понять. — Огонь поглотил всё её тело до самых костей. Лишь сердце… это последнее, что я смог сохранить. И я вставил его сюда. Его рука легла на её грудь. И скользнула ниже, бездумно опав с телом, когда пьяный сон одолел Красного Сына. И всё-таки он пытался, но не смог забыть и возненавидеть. Мэй отнесла его в покои и уложила. С каждым движением механической конструкции механизмы гноились, раскаляясь. Это было тем, что она не должна была понимать и ощущать. Но она держала ладонь Красного Сына до самого утра, не пытаясь отдать, а получить. И вытекающее топливо не давало сжечь ей себя в этом живьём. Кажется, у людей то звалось слёзы. — Спасибо, что остался со мной до конца, чертёнок.