***
26 июня 2023 г., 08:41
Все началось скорее как игра. Как развлечение.
Сатору надеялся, что оно кончится тем, где они и были сейчас: полураздетые в окунутом в полумрак офисе; Гето — на коленях у его стола, а он сам — развалившись в кожаном кресле. И Сугуру обязательно бы сам придерживал свои бесконечные волосы, как какая опытная девчонка, чтобы не мешались, пока заглатывал член Годжо по самые яйца.
Сначала он Сатору не понравился. Сначала Сатору лишь уважительно поклонился ему, закатив на выдохе глаза, потому что от такой выдрессированной вежливости в людях его воротило. Сначала Сатору аж выдавил елейную улыбочку и прощебетал «хорошо нам поработать», потому что начальник глаз с них не спускал.
А через три дня он уже представлял, где и как взял бы этого Сугуру-Гето-приятно-познакомиться-отдел-информационной-безопасности.
Надеюсь, сработаемся.
Давайте постараемся.
О, да.
Его появление встряхнуло весь офис. Тот самый таинственный сотрудник «по обмену», прибывший из Киото в Токио, чтобы, наверняка, спасти их холдинг от неминуемого краха. Тот самый таинственный сотрудник — обольститель тот еще, можете не сомневаться. С прелестными манерами и хорошо сложенный, одетый с иголочки, что не придраться. Такой идеальный, что Сатору, выслушивая весь день щебет сотрудниц о новом начальнике отдела информационной безопасности, под конец рабочей смены чувствовал беспричинную злость. Такой обходительный, что Сатору, наблюдавший за ним во время обеда — чуть расслабленный галстук и, оказывается, длинные волосы и челка, не убранные в пучок — морщился от того, насколько поставленными были его голос и речь.
Его захотелось разгромить.
Раскрошить в пальцах его вежливость и воспитанность, раздавить его гордость.
Сатору сжал в пальцах галстук, стиснув зубы. Тепло узкой глотки покинуло его член и заменилось сыростью на яйцах — это Сугуру спустился ниже, с вульгарным причмокиванием обслюнявил одно из них и втянул в рот, не отрывая темного взгляда от глаз Годжо. Он вздохнул в экстазе и намотал ткань в кулак, чтобы притянуть ближе. Мокрый розовый язык сверкнул в свете люминесцентной лампы, когда облизнул потемневшую головку, и с новым рывком галстука на кадыке этот блядский рот насадился вновь до самого основания.
Этот аккуратный, дерзкий ротик.
Этот ротик, который делал комплименты напрашивающимся на них дамам из их офиса за чашечкой кофе на обеденном перерыве.
Который ухмылялся одним уголком, стоило Гето поймать взгляд Годжо на себе во время одной из планерок.
Который, неожиданно для самого себя, Годжо захотелось заткнуть собственным, когда они первый раз говорили только вдвоем. Прикусить Гето за кончик острого языка и сунуть свой к нему: проскользнуть по влажной шершавости глубже, чтобы коснуться кромки зубов, чтобы проглотить его удивленный вздох.
Толкнуться членом между розовых губ, с которых так часто срывались вежливые суффиксы «-сан» и «-сама». Обвести размякшие морщинки на них плотной головкой, размазав солоноватую смазку, и, возможно, пришлепнуть пару раз по разомкнутым губам и розовеющим щекам.
Вот, чего этот аккуратный, дерзкий ротик заслуживал с самого начала.
Сатору захотелось размозжить его чугунное самообладание, вот только он не учел одной простой вещи: из него самого вовсю вили веревочки. И понял он это, одурманенный внезапным желанием, когда уже было поздно.
Пока директор вещал о важности и актуальности поставленных на квартал задач, Годжо думал о другом. Его взгляд намертво прикипел к бледнолицему профилю Гето. Жилистые ловкие пальцы прижимались в задумчивости к губам и подбородку, иногда подхватывали ручку, чтобы чиркнуть что-то в бумажках. Сатору думал, что пихнуть в эти самые пальчики свой член было бы как нельзя славно. Тонкие темные брови время от времени хмурились, и ему хотелось разгладить морщинку между ними пальцем, чтобы потом им же оттянуть нижнюю губу, оголив ровный ряд зубов, и провести подушечкой по клыкам.
А когда сам Гето-сан вышел с презентацией перед начальниками отделов, Сатору почувствовал в груди странное давление. И оно же спустилось потом в пах, натянуло ширинку на офисных брюках. Чувство легкого раздражения от собственной реакции облизнуло мышцы. Когда он вновь осознал себя сидящим в кабинете с панорамным окном, Гето поймал его слегка поплывший взгляд:
— У Вас есть какие-то вопросы? Годжо-сан?
— Нет-нет, — он прочистил горло и махнул ладонью, — я полностью разделяю Вашу позицию. Пожалуйста, продолжайте.
Гето лишь ухмыльнулся уголком губ и вернулся к работе. Одного-единственного его взгляда свысока — буквально мгновения в куче других кратких мгновений — хватило, чтобы Годжо почувствовал мурашки на пояснице и поерзал.
Сатору умел людей читать. Сатору умел определять, какие желания вызывал у этих самых людей: когда с ним хотели познакомиться, когда с ним хотели просто потрахаться, а когда — подраться. И какая-то часть его нутра желала, чтобы Гето разделял его чувства, чтобы и он тоже чувствовал дискомфорт в штанах, когда Сатору смотрел на него, чтобы и он тоже хотел, чтобы руки Сатору оказались у него между бедер.
И на какие-то пару минут переглядок он даже начал сомневаться в правильности своих выводов. Сатору уже был готов отбросить эти мысли в дальний угол (о пальцах во рту и руках между ног), когда Гето выловил его задумчивый взгляд, заставил прилипнуть к своему образу чем-то многообещающим в собственных темных глазах, ухмыльнулся вновь через весь стол буквально уголком губ, а затем медленно, так, чтобы Годжо точно увидел и точно понял, ткнулся языком себе в щеку, имитируя член.
И, видел Бог, Сатору с особенным удовольствием толкнулся Сугуру стволом в щеку изнутри в реальности тем же вечером, оттягивая нежную слизистую, растягивая мокрые от слюны губы еще сильнее, и простонал гортанно, когда он соскочил по зубам обратно в глотку, до самой задней стенки горла. Кожаное сидение у него под задницей жалобно скрипнуло. Сугуру промычал, взглянув сверху вниз.
— Что, давишься? Осторожнее, — Сатору диковато оскалился в улыбке, раздвигая ноги шире. — Давай, красотка, еще чуть-чуть.
Сугуру — послушный. Особенно когда его галстук намотан на чужой кулак так крепко, что костяшки белели, а Сатору не затыкался, и разная дрянь вылетала из его рта.
— Хочу трахнуть тебя в рот, раз уж ты первый предложил. Расслабь челюсть.
Он просто попросил его задержаться. Подошел, как ни в чем не бывало, пока Сатору подрагивающими пальцами кидал себе в чашку сахар, ложку за ложкой. Плечом почти прижался к нему, доставая банку с кофе с полки. И вновь эта паршивая ухмылочка на губах, и острый взгляд, словно сканер — считывал все эмоции.
— Годжо-сан, все в порядке?
— Да, конечно, спасибо за беспокойство, — с нарочитым дружелюбием отозвался, теперь повернувшись лицом к лицу. — Просто заработался.
— Да, конечно, понимаю Вас. Переутомление может очень сильно вредить организму. О, — запястье Сатору вдруг обожгло цепкой хваткой, а ухо — подчеркнуто заботливым, тихим голосом: — Задержитесь сегодня на своем месте ненадолго? Я зайду к Вам по делу.
— Простите?
— Для чего была придумана эта программа обмена? — напряженная тишина разрушилась журчанием кипятка, наливаемого в чашку. — Для обмена опытом между сотрудниками филиалов. И, если я могу как-то помочь Вам…
Сатору держался за собственную кружку обеими руками, потому что одной бы уже не справился. Пальцы, те самые пальчики, которые он пару раз уже воображал вокруг своего члена, сползли с его предплечья абсолютно однозначно на бок; средний палец, узловатый и сухой, протолкнулся между пуговицами и коснулся теплой кожи живота. И все это было скрыто от чужих глаз в крохотном закутке кухни на этаже. Только они вдвоем, два кофе и чертовы руки, которые лезли, куда им вздумалось.
—… я бы не хотел упускать эту возможность, Годжо-сан. Хорошего дня.
Секунда, и все, что осталось — легкий шлейф сандала, каких-то цитрусов. И тянущее напряжение внизу живота, где капля смазки уже намочила нижнее белье.
Сатору бережно подмахивал бедрами, удерживая Гето за помятый галстук так, что носом он иногда утыкался ему в лобок. Ствол блестел от обилия слюны, то полностью скрываясь между мягких губ, то оказываясь лишь в слабой хватке пальцев.
Сугуру сосал как тот, кто действительно был опытен в подобном дерьме. Годжо почти не сомневался, что этот паршивец был и из тех, кто приходил на свидание заранее растянутый или, что еще лучше, со всаженной до упора анальной пробкой — той, что еще с крупным цветным камушком на рукояти. Что угодно, лишь бы не тратить время на это, когда член уже каменный.
Гето поправил собственную ширинку и посмотрел на Сатору снизу вверх. Будто бы несчастный, только вот румянец, слишком явно расползшийся по щекам, да слюни на подбородке выдавали его с потрохами. Ни черта он не несчастный, что его только что трахали по самые гланды. Годжо усмехнулся, убрал со лба налипшую челку и облизнулся, а затем заворковал:
— Нравится? — легкий кивок и розовый язык, скользнувший по губам. Голова Сугуру послушно двинулась за натянутым галстуком выше. — Так нравится сосать мой член, что и собственный встал?
Сатору провел размашисто пальцем по приоткрытому рту и толкнулся подушечкой внутрь. Гето сжал зубы и усмехнулся, глядя вдруг невинно из-под пушистых ресниц. Он все еще слегка сминал собственный пах, пока вторая его рука неспешно двигалась на скользком стволе, проходясь и по щелочке уретры.
— Ага. Кончишь мне на лицо?
Рот вернулся на член, всосал головку. Язык прошелся по уздечке. Сатору тихо простонал, сжав свободную ладонь на подлокотнике, и зажмурился до радужных кругов перед глазами. Было до одури хорошо; жарко, тесно, мокро, до дрожи в бедрах классно.
О, Сатору с удовольствием кончит на это прелестное личико, раскрасневшееся и измазанное слюной и смазкой.
Он дернул за галстук последний раз, чтобы Сугуру отстранился и обхватил ствол рукой, а через несколько секунд теплая сперма перепачкала ему щеки и линзы очков, поблескивающие голубоватым.
Сознанию Годжо потребовалось немного времени, чтобы прийти в себя. Шум в ушах и жар, курсирующий по телу, никуда не ушли, но хотя бы зрение прояснилось.
Гето отер щеку большим пальцем и погрузил его в рот, слизывая остатки спермы.
Чертов.
Поганец.
— Прости за очки? — слабо усмехнулся Сатору и оглядел Гето, все еще сидящего между его ног. — Зато вроде рубашку и брюки не испачкал.
— Почти.
— Ха?
Годжо потребовалась пара секунд, чтобы считать взгляд из-под заляпанной оправы, и осознание окатило его кипятком по спине, ударило электрическим разрядом в копчик. Он выпустил смешок в кулак.
— Бог ты мой… Ты что, кончил, потому что делал мне минет?
***
Флирт — родной язык тела Сугуру Гето. Это Годжо выяснил, наблюдая за ним во время обеденного перерыва, когда его облепили девчонки с других отделов. Слушая его разговоры с коллегами за выпивкой после работы. Ведя с ним беседы, пока их руки путались друг у друга в штанах, влажные и разгоряченные, слегка подрагивающие. Даже кончая Годжо в кулак, он лишь коротко ахал и потом усмехался, стоило ему приняться за свой внешний вид. Сразу готовый вновь юлить и снисходительно ухмыляться, хотя пару минут назад он стонал, зажатый между хлипкой стенкой кабинки в туалете и Сатору, который засаживал ему так, что яйца шлепались об ягодицы. Никто из этих глупых девчонок, которые строили Гето-сану глазки за обедом, даже представить себе не мог, в какую размазню превращался этот лис, стоило ему взять за щеку, или протолкнуть ему в задницу пару пальцев, а лучше член. Как он закусывал губу, откинув голову, и хмурился, лишь бы не издавать звуков. Флирт — родной язык тела Сугуру Гето. И Сатору с огромным удовольствием учился ему и брал пример. — Здравствуйте, Годжо-сан, — за приветствием последовал короткий поклон, а затем Гето подошел ближе к его столу. — Вы вызывали? — О, да. Сервер барахлит, выдает сбой при попытке входа. Это все лишь как игра, да? Но, не будь никого вокруг, Сатору бы обхватил его голову, притянул к себе, вдавив губы в щеку. Ближе к ушной раковине, между ней и скулой, была такая крохотная звездочка, на которую пялился Сатору, пока Гето плавно убирал прядку за ухо и наклонялся к монитору. И черт возьми. Его родинка. Его волосы. Его «сейчас посмотрим, Годжо-сан». Сатору бы прикусил его за мочку и потом, усмехнувшись прямо в ухо, притянул бы к себе на колени. Не будь никого вокруг, он бы взял его прямо сейчас и прямо здесь, потому что скромный запах парфюма Гето уже забился ему в ноздри, потому что тот уже и сам заметил на себе голодный взгляд, одарив Годжо всезнающей (снова) усмешкой и этим своим взглядом. Непрямой, чуть сверху вниз, словно подглядывающий. Все — игривое и несерьезное, в голове Сатору вдруг занимавшее все больше и больше места с каждой их встречей. Глазами, губами. Бедрами. У Сатору по ним шли мурашки от того, как сильно хотелось ощутить на них тяжесть его мягкой задницы. — Ну, что там? Этой самой мягкой задницы, к которой Годжо продирал себе путь миллиметр за миллиметром. Через острие выглаженной стрелки, через скользящую под ладонью черную ткань офисных брюк. Все выше и выше, от сгиба колена до плотного шва… — Слетел ключ авторизации. …который так хорошо можно было вдавить большим пальцем в ложбинку между ягодиц. И почувствовать твердое сопротивление, от которого брови взметнулись в удивлении. Сатору как никогда был рад, что его рабочее место находилось в углу у стены. Пальцы Сугуру сжались на компьютерной мышке. — Он восстанавливается быстро. Но мне нужно вернуться к себе, чтобы это сделать. Сатору завороженно проследил за тем, как пальцы Гето проворно застучали по клавиатуре в последний раз, прежде чем он распрямился и выжидающе оглядел Годжо. Ему дважды повторять не нужно было. — Прогуляюсь с Вами, заодно сделаю нам по чашечке кофе. Кофе, прогулка за компанию по серым коридорам — как сказка для детей; как дисклеймер. И Сатору это откровенно веселило. И бешено возбуждало. Особенно, когда Гето, ухватив за локоть, затащил его в служебное помещение и ловко подпер дверь шваброй, словно, черт возьми, делал это не в первый раз. Металлические стеллажи звякнули у Годжо за спиной. — Оу, — ухмылка. — Раз так, назовешь меня Годжо-саном, пока я тебя трахаю? Усмешка на тонких губах потонула в требовательном мокром поцелуе. Гето целовался кусаче и слюняво, без промедления пропихивая язык тому в рот. И Годжо полыхал: везде, где эти ловкие и жилистые пальцы касались его, кожу кололо; по ушам рикошетило звоном расстегиваемой пряжки. — Если хорошо постараешься. — Это же ты затащил меня сюда. Я могу и отказаться. — Не откажешься. И будь он проклят, но, черт подери — он был прав. Сатору не откажет. Он просто не устоит. От такого Гето у Сатору страшно рвало башню. С диковатыми глазами, раскрасневшимися щеками и блеском слюны на губах он выглядел, как блядь, вышедшая к нему прямиком из порно. Опять и снова. Отныне и впредь. Гето недовольно цокнул, когда шпенёк застрял в ремне, и дернул его еще раз. — Не торопись, красотка. Ты вообще в курсе, сколько такой ремень стоит? Годжо с торжествующим видом накрыл подрагивающие пальцы и сжал. Гето цокнул снова, сдул прядку волос с носа. Вместо того, чтобы закончить со своим ремнем, Сатору засунул пальцы к нему в штаны. Морозное спокойствие и яростный пожар. Вот, что они напоминали. В тесной подсобке вот-вот должен был образоваться разрушительный ураган. Гето нетерпеливый; он все норовил залезть Годжо в трусы, чтобы достать твердый ствол. Его умные часы показывали пульс на пару десятков ударов больше, чем обычно, потому что так оно и было: он сходил с ума и чувствовал, как сердце стучало в горле, в висках, в паху, да даже в той же заднице, потому что… — Бог ты мой, — пробормотал Годжо тому в губы, задев их своими. Жаркий выдох осел у него на коже. — Я даже еще ничего не сделал, а ты уже такой мокрый. Большой палец бережно растер каплю смазки по плотной головке. — Что, так нравится, когда я лапаю тебя прилюдно? — горячий шепот в ухо, влажный. Пальцы — вокруг члена, подвигались слегка туда-сюда. — Когда в полном офисе никто не видит, как я мну тебе задницу, которой ты ко мне ластишься? — Ах, Г-Годжо-сан… Острый взгляд блестящих от возбуждения глаз и картинное личико: губы, открытые в букве «о», симпатичный румянец на бледном лице и язык, чуть высунутый изо рта. Сатору хотел бы схватить его за этот розовый язык и притянуть к себе, укусить за кончик, а потом заставить этим самым языком вылизать ему яйца. Как в тот раз. Воспоминания приятно потянули низ живота. Черт, Сугуру отменно сосал, как с таким поспоришь? Сатору хотел бы как-нибудь повторить это. — Ты поганец. Слышишь? Запыхавшийся смешок губы в губы. Гето укусил его за нижнюю, слегка оттянул и улыбнулся, лишь вжав клыки сильнее в чувствительную кожицу. — Они все-е-е думают, что Гето-сан приличный, — пальцы вновь на ремне, через пару секунд — на собачке молнии, — какой он вежливый и старательный. Знаешь об этом? — одной рукой он сумел стащить со вспотевших бедер и боксеры, и брюки, оставив их болтаться у коленей. — Слухи среди девчонок ходят. И никто из них не знает, что прямо сейчас ты упрашиваешь меня трахнуть тебя в подсобке. Ты ведь этого хочешь, а? Каждое слово выливалось тягуче, словно мед, приторной сладостью заливалось Гето в уши, а потом и по мозгам, оплавляло по краям. У него темнело в глазах. Ему было почти жизненно необходимо, чтобы Годжо его трахнул, потому что… — Давай уже быстрее. — Не торопись, красотка. У тебя есть минут пять, или сколько там восстанавливается ключ. Еще по три, чтобы сходить от кабинета до кабинета. И еще десять — на кофе. Но, если хочешь сразу перейти к делу… Выдох к выступу кадыка, мокрый след от поцелуя. Сатору бы сорвал с него все эти офисные шмотки и вылизал с ног до головы, как леденец. Гето пах и был мягок на ощупь до того умопомрачающе, что у его кожи наверняка был бы пряно-сладкий привкус. Как имбирные пряники. Как карамель в печенье с корицей. — Да. Хочу. Гето не врал, у него не было времени на прелюдии; жизненно необходимо было как можно скорее ощутить давление между лопаток от широкой ладони, а лицом оказаться вжатым в холод стального стеллажа. Весь его мир на ближайшие двадцать минут схлопнулся до размеров пыльной подсобки, до пышущего жаром Годжо за спиной, который терся об его задницу грубой ширинкой брюк. Годжо держал оба его предплечья за спиной лишь одной рукой. Пальцы второй руки — у губ Гето. Молча говорили — оближи. Сугуру — послушный. Особенно когда был обездвижен в своей страстной уязвимости, а его язык облизывал тонкие фаланги, чтобы те опустились ниже и… — Ты… — Сатору задохнулся от удивления, — и долго ты собирался ходить на работе вот так? Переливы барби-розового камня на пробке менялись в такт тяжелому дыханию Гето. — Нет, подожди, не отвечай. Гето дернул руками, скрученными у него за спиной крепкой хваткой, когда Сатору прижался к нему теснее и второй рукой обхватил металлическую рукоять, теплую и скользкую. Сугуру ахнул, когда она задвигалась в нем. — Так ты поэтому меня сюда затащил, не так ли? Гето заскулил, когда Годжо укусил его за загривок, раздвинув носом волосы. — Потому что пробки оказалось недостаточно, да? — почти вынув игрушку, Годжо загнал ее обратно до упора вместе с придушенным стоном; разогретый металл гладко входил и выходил в растянутых влажных мышцах. — Ага. А я бы трахнул тебя так, что после этого никакая пробка не смогла бы заменить меня. И с тех пор ты бы хотел только мой член. Ты слышишь меня? Об этом ты думал? Годжо почти почувствовал досаду от того, что ему не довелось в этот раз сделать все самостоятельно. В горле вдруг заскреблось ощущение, что им хотели просто воспользоваться. А последнее, что он хотел чувствовать по отношению к своему коллеге — всполохи беспричинной ревности тут и там по телу, когда Гето под его руками елозил и издавал такие отчаянные вздохи и стоны. Вдруг захотелось, чтобы Гето — этот самый, с красными щеками и каплями пота на оголенной пояснице — так готовился именно для него, для Годжо, а не для кого-то еще. Чтобы он позволил именно Сатору подготовить себя. Чтобы он хотел почувствовать пальцы именно Сатору в себе. Чтобы он хотел оказаться здесь и сейчас именно с Годжо. О, он бы был тогда очень нежен. И сделал бы все именно так, как понравилось бы Гето, потому что его оргазм, к удивлению Годжо же, принес ему куда больше удовольствия, чем собственный. Именно на этот образ он уже неоднократно дрочил в одиночестве душевой кабинки в своем одиноком доме — потому что, черт подери, да: растрепанный Гето, подчиненно рассевшийся на коленях между его ног и кончивший в трусы из-за того, как сосал член Годжо, стоил того, чтобы дрочить на него. Обида, такая же внезапная, как шквалистый ветер, вытолкнула из его рта почти что злое: — Извини, но не в этот раз, — толчок пробки до упора, жалостливый стон. Годжо и сам не ожидал от себя такой перемены настроения. Гето в его руках всхлипнул, вцепившись в железную полку перед своим лицом. — Ты кончишь из-за этой железки в собственной заднице, и сделаешь это, даже если я к тебе не прикоснусь. А я не собираюсь этого делать, потому что ты прешься с одного лишь того, что я делаю сейчас. Кончишь без рук, а? Это все напоминало дрянной фильм для взрослых с пометкой восемнадцать плюс: двое в пыльной подсобке, пластиковые ведра и банки с чистящими средствами под ногами, от запаха которых в носу свербело, и быстрый секс, а вместе с ним — смесь мускуса, выдохшегося парфюма и запаха спермы, который даже хлоркой не вывести. Сатору не говорил ни слова. Они все кончились, передавленные странным ощущением в горле и груди, присохли к гортани, и все, на что его хватало — хрипы во взмокший загривок. В выступающий седьмой позвонок, обтянутый нежной бледной кожей. — Не молчи. Полушепот, потонувший в ворохе вздохов и стонов от того, как хлюпало между ног, прозвучал оглушительно громко. — Что, красотка, хочешь, чтобы я поболтал тебе в ухо всякую дрянь? — Сатору ткнулся носом ему в висок, губы — у самого уха, шептали прямо в кожу: — Да, хочешь. Хочешь, чтобы я рассказал, как бы тебе было хорошо, окажись ты на моем члене? Я бы трахнул тебя стоя, прямо… здесь. Так же быстро бы трахал тебя, как сейчас делаю это твоей пробкой. Сугуру запрокинул голову Годжо на плечо, зажмурился и прикусил губу. Его бедра елозили у ширинки Сатору, сами насаживались на казавшуюся такой маленькой игрушку. Гето ахал, вздыхал и мычал, пытался вырвать руки из цепкой хватки за спиной, но за это лишь оказывался прижат к угловатому стеллажу сильнее. — Неужели тебя так заводят грязные разговоры? Ты тащишься с подобного, как самая настоящая сучка. Ты поэтому так скулишь сейчас? Черные шелковистые прядки рассыпались из слабого пучка, прикрыли уши и налипли на лоб и шею. Сатору зарылся в них носом и прикусил мочку. И хрящик; его этот блядский порозовевший хрящик, обернутый парочкой серебряных колечек, за которые Сатору зацепился зубами, чтобы Гето зашипел. А потом застонал, протяжно и сладко, вздрогнув плечами. Ладонь его попыталась взметнуться ко рту — остановить звуки, рвавшиеся наружу, и Годжо хрипнул: — Не-а. Будь потише, а то будет неловко, если тебя тут застукают. И было что-то мстительное в том, с какой оттяжкой он загонял пробку так, что розовый ограненный камень блестел в свете белых ламп в самой ложбинке, и как медленно он практически полностью вытаскивал ее обратно. И порочное — в том, как Сугуру, зажмурившись, мычал жалобно в сгиб локтя, слюнявя ткань рубашки на предплечье, когда Годжо отпустил его руки, уже онемевшие, и придерживал за бедро, и как его тело пробило крупной дрожью, когда тяжелые капли спермы потекли по напряженному члену и попали на края старых картонных коробок. Он уложился в семь минут. — Не забудь починить мне ключ авторизации, Гето-сан. Работа не ждет, вообще-то. От внезапного приступа жгучей ревности и собственничества Годжо замутило. Он последний раз оглядел полураздетого Гето, уткнувшегося лбом в полку, и тихо прошмыгнул в коридор. Собственный член болезненно упирался в ширинку, и в тот день Сатору пробил собственное дно, оказавшись в уборной, чтобы спустить в унитаз секунд за двадцать. Чертов Гето Сугуру. Весь образ его был притягательным и манящим, начиная от полутонов эмоций, которыми пестрило его лицо, заканчивая изящной осанкой. Недосягаемый в своем спокойствии на людях, он жегся, стоило остаться с ним наедине тому, кто его привлекал. Жегся не только в страсти, но и в собственной язвительности. Вежливый, но прямолинейный; игривый, но хладнокровный. Ох, у Годжо шли мурашки, когда он вспоминал, каким высокомерным взглядом этот человек пригвождал его к собственному месту — будь то кожаное кресло, влажное от пота под голой задницей, или у Гето за спиной, с рукой между ягодиц. Где упругие мышцы приятно ощущались под пальцами… Годжо стоило бы следить за собственными мыслями, будучи на работе. Следить за ними в принципе. Вечерняя прохлада куснула Сатору за щеки, стоило ему выйти из офиса. Парковка была полупустой, и он бы и рад был уже поскорее достать ключи от собственного авто, если бы не напоролся взглядом на слишком знакомую фигуру, черневшую в конусе фонарного света. Это Сугуру; только не тот, не офисный — другой: в черной водолазке, с собранными лишь наполовину волосами. Курил, привалившись к капоту, и что-то строчил в телефоне. Взгляни на него кто другой — не подумал бы ни за что, что вот этот парень жесточайше нарушал трудовой этикет, трахаясь тут и там по офису. Этот Сугуру выглядел послушно; как истинный джентльмен. — Кого-то ждешь? Сатору не был бы собой, если бы не подошел. Гето в ответ вздернул взгляд, зажав сигарету зубами. Практически не заинтересованный. В затемненном окне пассажирского места — старательно отпаренная рубашка, висящая на плечиках. Та самая, в которой он провел весь день в офисе. Этот пижон… — Да нет. — М-м… Не хочешь сегодня ко мне? Гето взглянул на него из-под ресниц, сделав затяжку. Стряхнул пепел, слегка по-лисьи усмехнулся и, растягивая слоги, проворковал: — Нет, извини. Встречаюсь сегодня кое с кем. Простая фраза, но Годжо неприятно ударило в солнечное сплетение. Если это — тоже часть игры Гето, которую он затеял, когда впервые ткнулся языком в щеку на собрании, то к черту — Сатору готов выйти из нее проигравшим. Ну нахрен такое дерьмо. Его кулаки сжались во вспыхнувшей ярости и оглушающей ревности, старательно подавляемых, когда он спросил: — О, и с кем же? И, черт подери, да, это его личное дело, в котором носу Сатору не место, да. Не место, но он должен был задать этот вопрос, чтобы получить на него ответ. Чтобы самостоятельно себя потопить в море чувств, в которое сам же себя сначала позволил опрокинуть. Гето, все так же ухмыляясь, задавил окурок носком ботинка и подхватил пиджак с капота, явно показывая, что разговор окончится здесь. — Кое с какой женщиной. Ты ее не знаешь. — Оу. Ну, хорошо вам провести вечер, Гето-сан. Подчеркнутое интонацией вежливо-холодное обращение, от которого Сугуру замедлился на секунду, чтобы обжечь взглядом: все он понял про то, как ревность Сатору сдавила горло и потекла у него вместо крови по венам. Он напоследок улыбнулся практически покровительственно, глянув через плечо. — Спасибо, Сатору. Мой вечер определенно пройдет замечательно. У паршивца в голосе неприкрытая издевка, от которой у Годжо яростно раздулись ноздри. В движениях — издевательская же грация, уверенность; превосходство. Сатору наблюдал за ним через пассажирское стекло, пока Гето изящно втекал на водительское место, пока поправлял под себя кресло, пока обхватывал селектор передач неспешным движением и уезжал с парковки. На прощание он подмигнул ему. И в этот момент Годжо почувствовал: его желание разгромить торжество высокомерия, плескавшееся в Гето, обернулось против него же. Разгромленным, растерзанным тут вдруг ощущал себя именно он.***
Для Сатору поначалу Все Вот Это действительно было лишь временной забавой. Они не связывали себя никакими условиями, не обсуждали даже ничего. Просто, бывало, перепихивались на работе. Но случился полупустой офис, случилась подсобка, и чуть ли не десяток кое-чего-еще, случились все эти взгляды исподлобья и хитрые улыбки, спрятанные под пальцами, прижимающими губы, случились маленькие разговоры по делу и без, и Сатору понял: он, блядь, так попал. Погряз в этом дерьме по самые уши. И под этим дерьмом он имел в виду все, что касалось киотского специалиста по информационной безопасности. Каждый его жест, каждая эмоция. Он выхватывал их с жадностью из его образа; следил за ними внимательнее, чем за своей работой, если уж быть честным. И ему было мало, мало, мало. Чертовски мало этого наблюдения издалека. Представьте себе постепенное помешательство или то, как появляется зависимость: начиная с малого, ты ведь старательно сдерживаешь собственный порыв сразу пристраститься. Но стоит заметить хотя бы единожды, что с этим в жизни прибавляется красок, что что-то меняется, как сдерживаться становится сложнее. И с каждой новой дозой жизнь закручивается спиралью, замыкает в тиски мысли. Годжо в эту ловушку попал, осознав себя слишком поздно. Теперь он нуждался в том, чтобы сплавиться с Гето в единое целое, даже если самому Гето это было не нужно. Его разум теперь подчинялся воле его же: его высокомерным чертам лица, изяществу пальцев, за которыми Сатору следил не отрываясь; его холодному уму и шпарящей внутренности остроте языка, его томности, его телу, его желаниям и капризам. И Годжо, все еще помня себя вполне взрослым и независимым, вдруг ощущал, что все это схлопнулось, сдулось, оставив его в растерянности и отчаянии. Доза — Гето — был рядом, совсем близко, но как бы ни тянулся, Сатору не мог его ухватить. Он не был обделен гордостью, но к ноге этого паршивца он бы метнулся, как верный пес, если это позволило бы ему получить еще немного его внимания. Если бы так он смог заслужить немного его любви, а не пресловутого влечения, помноженного на тесные квадратные метры заполненного работниками здания. Его страсти, направленной на всего Годжо, а не только на его член и, может быть, пальцы и зубы. Думая об этом, пока размешивал сахар в утреннем кофе, Сатору каждый раз приходил к неутешительному выводу: сети для него были расставлены тотчас же, как они впервые встретились. Липкая паутина оплела его в кокон, захватила намертво. И черт его знает, что в этом Гето было такого особенного: ничем не примечательный старательный сотрудник, такой же, как многие другие; без выдающейся внешности — не страшный, но и не сказать, чтобы божественно красив, — без уникальных способностей. В их списке разве что — сталкивать Годжо с рельсов его собственного здравомыслия. Будучи абсолютно незаурядным, Сатору он зацепил летально. И методично забивал гвозди в крышку его гроба всем, что делал. Как себя вел с ним. Как вел себя со всеми вокруг, но не с Сатору. От того, как вальяжно паршивец вылезал из арендованной сверкающей тачки поутру, почти сводило челюсти. Довольный, как наевшийся кот, наверняка здорово отдохнувший за выходные, он заставлял сердце Годжо долбиться в ребра с особенной яростью. Сатору даже не собирался скрывать, что ревновал сумасшедше: его желание Сугуру обладать переливалось за края; оно же заставило дрожать его бедра, когда Гето снова оказался рядом с его рабочим местом. Принес кипу каких-то бумажек на подпись, принес чашку кофе, словно между ними — идеальные рабочие отношения. Его волосы снова собраны в низкий пучок. Кипенно-белая рубашка застегнута на все пуговицы, галстук прижимал кадык. Идеальный. Сотрудник месяца, если хотите. То, как он опирался на ладонь, слегка присев Годжо на стол, изящно расправлял при этом жилистые пальцы, сводило с ума. Годжо хотел, чтобы они вновь обхватили его член. Чтобы вновь воровато залезли ему под ремень и тугую пуговицу на брюках, чтобы при этом этот похабный рот обжег дыханием его слегка раздраженную после утреннего бритья кожу под челюстью. Сатору в принципе уже достиг той стадии, когда мог бы кончить, лишь воображая это все в собственной больной голове. — Спасибо. Всего лишь утро, а уже столько работы, да? — Годжо вежливо улыбнулся. — Кстати, Гето-сан, как прошли ваши выходные? О, и то, как он закусывал губу, раздумывая. Сатору хотел, чтобы он делал это, когда он опустится перед ним на колени или когда расстегнет ему ширинку и, наклонившись, возьмет у того в рот, пока Сугуру за рулем: пальцы правой руки сверху, а левой он зажимает рот. Кусает губы. В той самой сверкающей арендованной тачке. Сатору сделал бы все осторожно. Локтем едва ли задел бы селектор коробки передач, а носом ткнулся бы ему в пах. Вдохнул бы смесь из запаха средств для стирки и офисно-бумажного флера. Или, может, когда он в очередной раз наговорит ему в ухо всякой пошлой дряни. Ладони у Сатору слегка вспотели, и он подумал, что, приласкай он Сугуру, и они стали бы такими же влажными. Потому что Гето намокает слишком быстро, Сатору знает: стоит прикоснуться— и он готов. Возможно, готов даже заранее. И Сатору душу дьяволу не нужно продавать, чтобы оказаться с ним рядом: ведь дьявол и есть Сугуру, и как он смотрит на него через блики на очках, как слегка тянет уголок губ вверх, а пальцы — к манжету рубашки Годжо. Чтобы цепко ухватиться, пока никто не видит. Сатору мог бы дернуть рукой лишь слегка, чтобы высвободиться, но, честно признаться, он упал уже до того уровня, когда даже такие крупицы, такие объедки были лучше, чем долбанное ничего. — О, спасибо, что спросили: я чудесно отпраздновал мамин юбилей. Она как раз прилетала навестить меня на выходных с Хоккайдо. И, будь Гето чуть менее сдержанным по своей натуре, точно бы рассмеялся заливистым смехом прямо сейчас от того, как на секунду бледное лицо Сатору вытянулось. Но он все еще обладал железной выдержкой, а потому лишь поправил оправу на переносице и слегка подтянул Годжо к себе. На шорох колесиков кресла никто особо не обращал внимание, как и на то, что прямо сейчас Гето почти разместил его между своих ног. И Годжо ненавидел себя за слабость, но не мог противостоять: потянул свободную руку ближе, к мягкому мясистому бедру, прикоснулся к задней его стороне самыми кончиками пальцев, на которых неуверенно зажглась надежда. Черт, он был таким слабохарактерным, когда дело касалось Гето. — А ваши? — Сугуру слегка наклонился, и линзы драматично сверкнули надоедливым голубоватым — Годжо вспомнил, как кончил на них совсем недавно, и думать вдруг стало немного труднее. Будь они хоть сто лет любовники, в одном Сатору не признался бы ему никогда: в том, что все выходные он изводился, пытаясь сбежать от назойливых образов Сугуру с неизвестной женщиной, которая млела в его руках также, как он сам — в Саторовых лапищах. Это сводило его с ума. Это застилало ему глаза пеленой. Это мутило его рассудок. Его щеки вспыхнули вслед за освежившимися воспоминаниями, и Гето самодовольно хмыкнул. Сдвинул ногу, чтобы Сатору было удобнее гладить ее. — Годжо-сан, все в порядке? — легкий наклон головы, мастерски состроенное выражение взволнованности. Голос чуть тише обычного, предназначенный только для него одного: — Вы, надеюсь, не надумали себе чего? Годжо прочистил горло, силясь выдавить из него хоть один звук, но в нем вдруг царапнуло песком. Он даже не представлял, что у него в глотке могло так пересохнуть. Возможно, именно секундная заминка выдала все грязные мысли с потрохами тому, что считывал его, как сканер, кто был способен выцепить мельчайшие эмоции на обычно сдержанном лице против воли Годжо. И черт бы побрал дурацкий румянец, пекший щеки… — Бог ты мой, — восхищение прозвучало еще на пару тонов тише, когда Гето даже приоткрыл в удивлении рот, — неужели Вы… — Гето-сан, Ваши бумаги, — выдавил Сатору, перебив, и оставил на документах корявые росчерки, — может, составите мне компанию за обедом? Его, Гето, глаза настолько темные, что отливали баклажановым под белым люминесцентным светом. Он выдохнул, забрав бумаги, и оттолкнулся, забирая весь свой жар и притихшую страсть с собой. — Много работы, Годжо-сан, — пожал плечами, словно говорил о чем-то очевидном, — не пойду на обед, буду занят до самого вечера. В наигранном сочувствии слышалось обещание, и Годжо хватался за эту полупрозрачную мысль с отчаянием утопающего. Сатору с мазохистским удовольствием обнаружил себя вновь между его разведенных бедер тем же вечером. Он пришел к нему сам, поверженный; готовый подчиниться, если хотите. О гордости речи даже не шло. Утренний Гето оставил после себя незавершенность и томительное ожидание в груди в качестве послевкусия, и если это не было подходящим моментом для Годжо, чтобы прервать порочный круг, то… Он не был уверен, что выдержал бы, реши Гето играть с ним так жестоко даже еще немного. Придумать дурацкий повод, чтобы оказаться на чьем-то рабочем месте — та привычная часть игры, которую Годжо выдержать мог. И которой активно пользовался, пока не осознал, что какой-то части его нутра невыносимо хотелось облачить игру в действительность и что-то еще более серьезное. Гето в излюбленной позе: вальяжно расселся на краю стола, уперев кулаки в бедра. Смотрел на Сатору слегка снизу вверх, все равно оставаясь в превосходстве. Годжо стоял напротив, сдерживая порыв ухватить Гето за грудки и притянуть к себе. Они разыгрывали незатейливый разговор о собрании на следующей неделе — Сатору даже притащил пухлую папку с документами с собой якобы на согласование — пока ждали, как последняя оставшаяся девчонка в отделе соберет сумочку и упорхнет домой. Тогда бы у них было примерно пятнадцать минут наедине, пока в офисе не начнется уборка. Годжо хотел бы использовать их все. — Расскажи мне. Перемена в голосе мгновенная; в его полутонах теперь сквозила хрипотца, которая появлялась лишь с Годжо наедине, и задиристая игривость, потому что Гето не существовал отдельно от легких издевок. — Я ведь только что перечислил… — Да нет же, — цепкая хватка на манжете рубашки вновь приблизила Годжо к теплу разведенных бедер. — Расскажи мне, что ты себе напридумывал. Не то чтобы Сугуру был уверен, что правильно понял реакцию Годжо чуть раньше. Но теперь, пойдя ва-банк, он убедился, и самодовольство просочилось в его эмоции. Его руки, мягкие и сухие, отпустили рубашку. Поползли дальше по узким Саторовым бокам к спине, к ремню, к шлевкам, за которые, просунув туда пальцы, Гето притиснул его к собственным бедрам; к задним карманам, в которые эти же пальцы скользнули и сжались на мякоти ягодиц. Сатору выдохнул, ощутив, как легкий спазм прошил позвоночник от копчика вверх. — Я даже не подумал, что ты можешь быть таким ревнивым, — ухмылка, полная удовольствия, и жгучая румяность, расползшаяся по острым белым скулам. — Так, что, ты действительно все выходные представлял меня с какой-то женщиной? И о чем ты думал? Одна ладонь оказалась у Сатору на щеке, пригладила теплую кожу. Скользнула к уху, тоже стремительно краснеющему. Пальцы обвели нежный хрящик и мочку, спустились к шее. — М-м… Ты представлял, как я мог бы заниматься с ней сексом, как с тобой? — он слегка приблизился к лицу Сатору, обомлевшему и замершему в сжигающем стыде. Годжо поджал губы — взгляд Гето метнулся на секунду к ним. — Что мог бы ткнуться ей в сиськи носом и вставить? — Заткнись. Годжо хрипнул, но не отодвинулся. Не мог; не хотел. В горле будто бурлил кипяток. Попытался прижать его губы своими, лишь бы замолчал, но Гето повернулся щекой — и он нелепо ткнулся носом в скулу. Раздосадованный. — Или что я мог бы так же прижимать ее к стене, брать ее сзади… только была бы не пробка, а мой член. А? Годжо нахмурился, не способный признаться. Он хотел позорно капитулировать, потому что натиск Гето оказался слишком сильным — подавляющим, всеобъемлющим, и кто Сатору такой, чтобы мог противиться? То, как его пальцы пролезли между их тел и оказались в брюках Годжо — почти что благословение. Годжо проглотил выдох, когда почувствовал дразнящие поглаживания сквозь хлопок белья, и лишь только слегка толкнулся бедрами. — Хм-м… или, — он вытащил твердый ствол, обхватил всей ладонью со знанием дела, — как она берет у меня в рот, и… Сатору замычал, прикусив губу, и уронил голову Гето на плечо. Велик был соблазн укусить его в основание шеи — Гето мок, как девчонка, стоило обслюнявить ее. Впрочем, Сатору не добродетель, а потому потянулся к заветному чувствительному местечку над воротничком рубашки. — Нет, ты мне скажи, — Сугуру отклонился, встретив мутный взгляд, придавил щелочку уретры пальцем, размазав каплю смазки, — это очень важно, Сатору. Он простонал, зажмурившись, и толкнулся в сухое кольцо пальцев, которое радушно задвигалось по члену. В этом было что-то диковатое, но от этого Сатору сносило крышу только быстрее. — Блядь, — прошипел он, глядя Гето в глаза, и вдруг усмехнулся, оскалившись, — да. Да. — О, боже, — выдохнул, ошарашенный тем, как это признание обожгло в паху, — ты действительно… Он опять не дал ему договорить, потому что снова не хотел это слушать. Заткнул его рот поцелуем, занял его язык своим: толкнулся им между зубов, обвел их кромку, лизнул уголок губ; прикусил их, слюнявя нижнюю. Годжо крепко держал его за затылок, погрузив пальцы в аккуратный пучок, который рассыпался тяжелыми прядями по плечам, стоило посильнее дернуть резинку. Когда он ухватил ладонью его под ухом, Гето сладко вздохнул, балдея от того, как Годжо с голодом прикасался к нему. — Да. Но я-то знаю, что ни из-за какой женщины ты не будешь скулить, как из-за меня. Рука между разведенных бедер смяла ширинку. И когда она успела там оказаться? — Потому что никто из них не трахнет тебя так, как это делал я. Сугуру попытался сдвинуть ноги, но бедра Годжо помешали; откинул голову, и Сатору приблизился к уху, грея серебряные колечки в нем дыханием: — И только я могу болтать тебе такие гадости прямо в ухо, что ты кончаешь за считанные минуты. Сугуру, кого ты обманываешь, — Гето все еще не отпускал его ствол, покрывая текущей с него же смазкой, — да, я извелся, стоило представить тебя с кем-то еще, но я уверен, что вот так, — Годжо притерся бедрами ближе, прошелся прямо по его члену, сдавленному молнией, что Гето и сам тихо простонал, — делать тебе хорошо могу только я. И ты сам этого хочешь. Желание трахнуть Гето, в миг разомлевшего и распалившегося, прямо на его же рабочем столе — невыносимое. У Годжо сверкали перед глазами звезды, потому что влажная Сугурова рука все еще была на его стволе, и, не будь напротив него огромных часов, он бы непременно сделал это. — Что ты за гребаный фетишист, Сугуру, — Годжо напоследок прикусил его подбородок, лизнул кадык и отнял руку от теплой ширинки. — Так заводиться от моих фантазий о том, как ты трахаешься с какой-то женщиной. — Заткнись. Он знал, что этот обольстительный ублюдок, позволивший бы себя разложить прямо здесь и прямо сейчас, предложит поехать к нему, потому что не сможет выдержать напряжения. Сатору так же знал, что, позови он его за собой — поперся бы; как верный пес, помешавшийся на Гето. Даже если бы был у него не единственным, даже если бы его к утру прогнали прочь — поперся бы. Но, черт, посудите сами. Годжо не мог не воспользоваться возможностью, чтобы вместо объедков получить полноценный ужин. И, помнится, он сравнивал свое помешательство со сделкой с дьяволом. Так вот, ему действительно не пришлось бы продавать свою душу, ведь этот дьявол и есть Сугуру, с которым Годжо был так близко. Который нетерпеливо смотрел на него, стараясь держать лицо, встретившись взглядом через внутрисалонное зеркало. Который ухмылялся, когда Годжо расселся на заднем диване прям посередине, широко раздвинув ноги, потому что мельком подумал о том, как хотел бы сейчас оказаться на этих его раздвинутых коленях. Который зажимал губами резинку для волос и переделывал пучок, пока они стояли на светофоре. Черт подери, Сатору в дерьме был по уши. Но теперь ему казалось, что не он один.
