Знойный летний день

      Впервые встретившись со своим закованным братом за все столетия, она хотела его придушить. Чтоб этот трёхглазый предательский выродок понял, как ей было все эти годы и века. Но она быстрее упала в обморок от голода, нежели смогла сомкнуть когтистые лапы на его шее.       «Позор мне…» — закинув крючок удочки обратно в воду, разочарованно выдохнула.       Она уже сожалела, что всё же не вбила в тот раз Шамуре в его голову смысл собственных действий. И сейчас никто бы из них четверых не превратились в смертных. Амулет бессмертия сжимал глотку, как рабские кандалы. Если бы, если бы, если бы и ещё раз если бы! Было так много вариантов развития всего, что не пересчитать.       «Хочу сломать кому-нибудь хребет, — если бы она могла рычать, то все бы на берегу слышали проклятья. — Но у меня даже на это нет сил, если не приведу себя в порядок. Смертное тело такое проблемное.»       Что-то клюнуло. Крупное. Потянув удочку на себя со всей имеющейся силы, достаёт огромную рыбу.       «Этого должно хватить», — посмотрев в содержимое мешка, кивает самой себе. Кто же знал, что она опустится до служенья маленькому ягнёнку и его культу.       Отряхнув горькие мысли, взглядом возвратилась к морю. Воспоминания той последней встречи с ней всё ещё горели странным пламенем внутри. Вспомнился и сон, навеянный её старшим братом Шамурой. Теперь она легко понимала, о чём птица тогда говорила. Кончина Старой Веры полностью. Если бы не милосердие Агнца, то она сейчас лежала бы в земле со вспоротым горлом. — …Харо… — бывший епископ еле мог выговорить хоть слово, но всё ещё могла.       Тёплые воспоминания медленно накрыли её с головой. Будто тот самый снег с гор, где та жила большую часть времени. У лягушки теперь не было таких же обязанностей, что тогда, но и сил тоже не было от слова совсем.       «Может, когда наловчусь в делах и выживании, сбегу к чертям? Стану странником, как и Харо в те времена, — она остановилась. — Леший хоть и пришёл намного раньше меня, но ему ещё тяжело там быть.»       Разочарованно вздохнув вновь, Хекат всмотрелась в песок под ногами, вспоминая весь тот сон. В особенности часть, когда она съела её сердце. Вкус помнила хорошо и чётко. Сладкое мясо с привкусом сосновой древесины с молочными нотками. Аж во рту слюнки начали накапливаться. Хотелось кусочка, хотя бы маленького.       Она с ужасом очнулась от своих греховных мечтаний. Лягушка отряхнулась от всех мыслей, что лезли в голову, как мухи на уже гниющее мясо. Поспешив в культ, поднимает, до этого волочившийся по песку, мешок с рыбой и другой морской уже умершей живностью. Бежав по морскому берегу, она вслушивается в звуки моря и бриза. Калламару так нравились звуки его царства — жаль, что теперь не сможет больше слышать этого, лишь вспоминая мелодию волн.       Внезапно что-то медленно вклинилось в звуки волн. Протяжная и меланхоличная песнь. Знакомая, но и далёкая одновременно. Она шла ровно из скал. Волнение охватило сердце смертной лягушки, осознавая, кто там. Спрятавшись за валуном, наблюдает.       Высокая, грациозная и мягкая, как и её голос, сова сидела на одном из камней и плела паутины кружев, поя ту самую песнь. Ту самую, что привлекла лягушку сотню лет назад. Сердце затрепетало от воспоминаний. Обнять, прижаться, вдохнуть запах, услышать её мелодичный смех. Тысяча и одна мысль роились в сознании, визжа о чувствах. Но…       Хекат посмотрела на свои лапы. Проглотив горечь и стыд, отворачивается. Теперь она не та Хекат, что была божеством голода, епископом с огромным могуществом. Теперь она маленькая. Маленькая, слабая и смертная. Уже в последний раз взглянув в сторону си-       «Куда.?» — Я думала, что мы прошли этот этап подглядываний, — Харо приземлилась с легким прыжком, распыляя песок от взмаха крыльев. — Долго ждала, моя леди?       Хекат хотела сказать что-то. Но лишь хриплые стоны болезненно вырвались из горла. Сова замельтешила от осознания и сыскала несколько листочков для письма и грифель в своем плаще. — Прости, лягушонок, не подумала, — и та передала ей в руки принадлежности для письма.       Бывший епископ уставилась на пергамент с грифелем. Она чувствовала стыд за её новый образ слабой и немой лягушки. Как жаль, что она даже не слышала её нормальный голос, когда голосовые связки были в норме. А не этот хриплый и басистый, а теперь и даже не услышать внятного от неё.       Она не приняла предложенные вещи и почти внятно прохрипела: — …Харо… не надо… — да даже эти три слова заставили её попотеть над произношением. — Хекат, я настаиваю, чтобы ты общалась через бумагу, — совушка насильно всучила в лапы лягушки бумагу и уголь.       Хекат сжала пергамент, мня его. Она сердито взглянула на эту жалость перед ней и обратно отдала вещи. Возлюбленная лишь смотрела на неё как-то не внятно, а после в них загорелось что-то. Те самые чертики начали скакать в сером взгляде.       Неожиданно Хекат подхватывают на руки и прижимают к пушистой груди. Лягушка уже хотела отпереться, но только больше проваливается в пух и перья. Лицо и губы касались её нежной кожи у шеи. — Не будешь кусаться, Хекат? — растирая названной спину, мурлыкнула сова. — Мне казалось, тебе нравится моя кровь.       Зубы щёлкнули от страшных слов. Точно, сон. Птица могла его видеть через собственную корону. Стало ещё в сто раз хуже от этого и та только хрипнула что-то невнятное. Однако Харо не отпустила.       Хотелось прочувствовать, как сильно изменилась её теперь маленькая возлюбленная. Тоска по ней была слишком сильна. В этом маленьком смертном теле было так много той самой многотонной усталости на плечах и хотелось как-то помочь ей.       Хотелось помочь и очень сильно. — Хекат, позволишь? — коготки кротко поддели рубаху меньшей.       Названная аж замялась от внезапного жеста, лишь уставилась на когти на несколько мгновений. Голова отключилась. Румянец безумно быстро распространился по лицу и даже на плечи, окрашивая их в более темно-красный. И всё же она кивнула. — Тогда, — она перехватывает её в более удобное расположение и снимает одежду с неё. — Я буду нежной, лягушонок.       Клюв мягко ткнулся в живот, охлаждая разгорячённую кожу в месте прикосновения. Хекат сузила глаза и судорожно вздохнула. Лягушка схватилась за выступающие перья на макушке птицы и поцеловала её в лоб, пытаясь хоть как-то продемонстрировать своё былое величие.       Харо лишь усмехнулась и также прижалась к её лбу, однако менее интенсивно. Она сладко и мягко клюнула в шею, прикусывая огрубевшую от жесткой одежды кожу. Едва касаясь, выводила кружочки и завитушки на пояснице, покусывая всё больше её шею и плечи.       Лягушка хныкнула от её страстных укусов и попыталась оторвать сову от её ключицы. И отшельница всё же, хотя и неохотно, отцепляется, уставившись на возлюбленную. — Тебе не нравится? — её голос был ломким от возбуждения. Легонько фыркнув, та всё равно утыкается в её живот.       Хекат вычерчивает на её когтистой ладони маленькое сообщение опустить её. Харо пыхнула от неудовлетворенности и кладёт бывшего епископа на землю. Хекат переводит дыхание и раздумывает над планом действий. Она всё-таки хотела быть полностью в контроле ситуации, а не под контролем Харо. Усмехнувшись безмолвно, протягивает руки к её ногам и впивается зубами в мясистые бёдра.       Харо ухнула и аж застонала от боли. Однако почему-то боль была даже приятной, в особенности, когда лягушачий язык мягко прошёлся по следам клыков. Лягушка яро продолжила кусать и слизывать ту самую кровь, что она хотела выпить досуха, приближаясь к желанному месту. — Хекат, стой! — Харо закрыла крыльями свою мордочку от смущения и через пальцы взглянула на пожирающий её взгляд. — Я хотела тебя расслабить, а не- Ух!       Совушка вздрогнула от прикосновения к её чувствительной промежности. Острые когти уткнулись в камень, вычерчивая дрожащие линии, пока инициатор птичих писков лишь самоуверенно слизала больше. Распробовав и готовясь к новому хрипу, выговаривает: — Сладко, как… твоя кровь… — и губами впивается сильней в её половые губы в ужасно развратном поцелуе.       Смертная с усмешкой наблюдала за оханьем и фырканьем пташки, чьи глаза щурились от удовольствия. Оставалось только отдаться этому блаженству чувственности и мягкого разврата. Лягушачий язык всё время щёлкал по самым чувствительным точкам, пока грубые пальцы игрались с бугорком или же сжимали-царапали её пушистые мясистые бёдра.       Пыхтя всё громче, ухает от волны тепла, что будто кипятком окатила тело изнутри. Взрыв добрался до головы и та откидывается назад, сжимая от внезапного прилива экстаза в кровь бедра. Та оставалась глухой к лёгким шлепкам несколько мгновений, однако когда первые капли здравомыслия смогли вернуться обратно, сразу же разжала ноги, что чуть ли не раздавили её партнёршу. Слишком храбрую лягушку, что пыталась показать полный контроль; которой голову чуть ли не всмятку раздавили. — …Прости, лягушонок, я как-то… — обсуждать такое для Харо было довольно стыдно прямо после такого акта, — заигралась? Да, выберу такое слово…       Мягко вырисовав на её кисти послание, качает головой в знак, что всё в порядке. И сразу же отключается от переизбытка ихора в крови. — Хекат! — Харо завизжала от ужаса.

***

      Агнец идёт по Темнолесью в поисках оставшихся реликвий для использования, как её привлекает чей-то мелодичный голос. «Ах, та самая рассказчица Харо!» — за все эти две недели она всё никак не могла встретиться с той совой, что была намного лучшим собеседником, чем Хемах или половины последователей, что только и могли просить или жаловаться на соседей по койкам. Хотя теперь у неё были епископы для общения и советов. — Харо! — овечка сразу же сбавила тон, увидев знакомую лягушку в помятой рубахе для походов. — Что здесь делает Хекат? — Мой лягушонок… она немного отравилась ихором, — замолчав о причине отравления, та немного наклоняется к барашке. — Приветствую тебя вновь, маленький Агнец. Вижу, ты стал полноценным богом и даже связался с тем торговцем? — совушка похлопала по ватным волосам и сразу же отводит взгляд, когда замечает выражения лица Агнца. — Я не знаю, о чём именно ты думаешь, но я могу предположить.       Ехидное выражение лица Лемор стало ещё более заносчивым, когда она взглянула на помятые перья. — Да ни о чём таком я не думаю! Давай, я отведу её в культ… а ты принеси мешок с её заданным заданием, пожалуйста, — и всё же лидер культа указал на пустые руки бывшего епископа. — Ах, что ж, давай я просто покажу, где стоит моё убежище, я все вещи туда перенесла. — И это не для Хекат? — лукаво усмехнулась овечка, и только сильней начала смеяться после стеснительного щелбана. — Не твоё дело, Лемор! — та фыркнула и упорхнула после пометки, где стоит двусторонний портал к её временному логову, оставив свою возлюбленную в руках барашки.       А Лемор лишь взглянула в мирно спящее лицо Хекат и нашла отличную вещь, которой она могла дразнить гордую лягушку.