Щенок

— Шиба-кен, не расстраивайся так. — Отвали, ничего я не расстраиваюсь. Конечно, Кента в бешенстве! В бешенстве от того, что они проиграли мафии; лично оскорблён тем, что его обошла малявка с розовой шваброй на башке. И чтобы хоть как-то унять злость, Кента яростно стучал по клавиатуре и заглушал разочарование энергетиком. Надо бы ещё и музыку врубить, лишь бы не слышать противный голос Шиона. Почему он оставался спокойным? Ему вообще всё равно на проигрыш? Или Шион не против вернуться в тюрьму, ибо «и так хорошо»? Хотя, чёрт возьми, на кого Кента надеется?! Этот переросток желает лишь курить, развлекаться и ни о чём не думать — мозгов-то на большее не хватает. Его устраивает третье место, его устраивает быть после Кенты. И поражение его тоже устраивает. Шион не пытался подбодрить Кенту, точно нет — он хотел погнать того спать, потому что они делят одну постель. Как ему не нравится резкий свет от монитора, так Кента обязан лечь ровно в девять вечера, но как Шиона просят не курить рядом... Так он намеренно выдыхает дым в лицо и усмехается. Придурок. Послышался уставший вздох, за ним — шуршание тонкого одеяла. Шион только готовился пойти ко сну, но ждал, когда «сосед» дострочит сообщение. Напрягало. Стрёмно, что пялятся сзади; Кента чувствовал, как взгляд скользил по его шее и спине, леденил душу и выводил из себя. — А по тебе не скажешь, — выдохнул Шион. — Но не волнуйся, мы ещё можем отыграться. — Да заткнись, — Кента потянулся к тумбе и схватил последнюю банку — пустая, как его желудок. — Твою ж, даже энергоса нет. — Банка закономерно полетела к остальным скомканным беднягам и со звоном ударилась об стену. Лишь бы Инукай не проснулся... — Не волнуюсь я. Отвали. Не нужна Кенте его жалость. Он не маленький ребёнок, не будет плакать из-за такой мелочи. Участники группы видят в нём шпану, букашку, но не его вина же, что ему всего пятнадцать. Он как будто лишний здесь... Его оставляют в одиночестве, когда уходят курить или пить, и дразнят, называя «малышом». Однако Шион... Другой случай. У него другое отношение. Странное. Пусть они и заключённые, живут по тюремному уставу даже за пределами решётки, для Кенты его поведение за гранью понимания. «Без разницы, женщина или мужчина, девочка или мальчик — мне нравятся все». Беспокоят его навязчивые объятия по ночам, бесит прокуренная футболка и ледяные пальцы. Фрик. — Да-да, Шиба-кен. Резко Кенту оторвали от экрана — Шион притянул его и прижал к груди, заглянул прямо в ошарашенные глаза, мерзко-приторно улыбаясь. — Успокойся, не шуми. — «И как тут успокоиться?!» — А то разбудишь Инукая. Кента нашёл силы только схватить его за рукав; слишком лень сопротивляться. Часто и внезапно выкидывает такие приколы — можно привыкнуть. Смущало, что на соседней койке дрыхнул Рёга; он ничего не слышал и не замечал вокруг, однако всё равно стыдно: Кента вот так сдался в объятия Шиона, слабак, ей-богу. Но, может, ему этого и не хватало: чтоб кто-нибудь посидел с ним, поговорил. Чтоб он не чувствовал себя одиноким, брошенным щенком. — Прекрати, идиот. — Пришлось захлопнуть крышку ноута — нет смысла сидеть допоздна, если под рукой нет энергетиков. — От тебя воняет куревом. Наверное, уже язык смозолил — так много повторял одно и то же про курево и дым, что взрослые перестали воспринимать его всерьёз. Внутри горячо кололо. Твою мать, если он... Если Кента проиграет... Он не хочет возвращаться за решётку. Он не хочет возвращаться на пожизненное. Как бы он ни старался держаться стойко на людях, холодно кидаться оскорблениями и отказываться от поддержки, рано или поздно пора сказать: Хватит. Надоело. Надоело притворяться. Надоело давить из себя ухмылку и ругаться. Он ведь подросток, в конце концов... Хоть вся его молодость пройдёт в тесной комнате наедине с компьютером и системником, с мышкой в руках — это лучше, чем в душной тюрьме с такими же душнилами. Если они проиграют, в очередной раз проиграют, то всю оставшуюся жизнь будут чалиться на зоне. Оно им надо? Не заметил, как на чужую футболку попали слёзы. Кента пытался их вытереть, пока не спалился, но Шион заботливо пригладил его волосы и позволил уткнуться в плечо. Какой позор. Вот так сдаться. Но он больше не мог терпеть. Что, если... А вдруг... Это невыносимо. — Не плачь раньше времени, — мягкий голос звучал даже тише, чем прежде. На удивление, успокаивающе. — Нам дали второй шанс, Шиба-кен. Мы всех порвём. — Сколько уверенности, — Кента усмехнулся сквозь слёзы; голос дрожал, но уже было всё равно. — Ну что ты за дурак такой? — Ляг, отдохни. Завтра тяжёлый день. — «Как и любой другой». Шион собирался отстраниться, но кто ему позволит? Кента невольно вцепился в него мёртвой хваткой, как капризный ребёнок. — Ну, чего? — Спасибо. Такое хлипкое, безразличное «спасибо». Пусть Кента и пытался вложить в него чувства, доселе ему неизвестные — и оттого не менее отвратительные и тошнотворные, будто наизнанку вывернулся ради этого чёртового слова. — Ладно, ладно. Пойдём уже спать.