Brooklyn Baby

Он бежал со всех ног, громко шлепая ботинками по пыльной дороге. Его шаги и сбившееся дыхание эхом раздавались в узком переулке, а где-то сзади, совсем рядом, слышались топот и свист. Они его догонят! Догонят! И тогда мало того что наваляют они, так ещё и дома отец устроит взбучку! Как же так, старший сын подаёт дурной пример младшим да ещё и постоять за себя не может перед какой-то шайкой малолетних сопляков из соседнего квартала! Отец всегда был к нему несправедлив: строже ругал, спрашивал вдвое больше. Конечно, отец его любил, но иногда Джеймсу казалось, что младших тот любил немного больше. Как будто он виноват, что родился первым! Мама бы никогда не разрешила... Но мамы не было с ними уже пять лет — половину его жизни. Джеймс почувствовал, как в горле встал гадкий комок — только этого не хватало. Те самые мальчишки из соседнего квартала все еще гнались за ним, их свист не смолкал ни на секунду. А подбитый глаз и разорванная губа саднили от встречных порывов ветра. Впереди замаячили автомобили и частые прохожие, и Джеймс припустил из последних сил, надеясь, что на людях у него будет больше шансов избежать продолжения драки. Он ринулся вперёд, к углу обшарпанного дома, выходившего на улицу Монтэгю, и не заметил, что выбежал прямо на оживлённый тротуар. В голову вдруг что-то больно врезалось, но сам он оказался в чьих-то тёплых и мягких объятиях. В нос тут же забрался густой и дурманящий аромат — так пахло только от богачек с Манхэттена. Он поднял голову и увидел женщину, которая с любопытством рассматривала его. Джеймс все ещё слышал топот десятка ботинок в узком переулке позади, но сейчас ему вдруг стало совершенно наплевать на них. Он ждал, что эта богатая красотка отвесит ему оплеуху или надерет волосы и позовёт полицейских. Ждал так, что даже зажмурился. Сзади — шайка, прямо перед ним — заносчивая мэм. Джеймс мысленно досчитал до пяти и медленно раскрыл глаза: но дамочка с хитрой улыбкой посмотрела на него, затем куда-то в переулок и вдруг склонилась и шепнула ему прямо в ухо: — А ну-ка подыграй мне! — с этими словами она схватила его за рукав разорванной рубашки — отец ещё и за это всыплет, мало ему синяка на полщеки. — Молодой человек, я забираю вас в полицейский участок! Как вам не стыдно! Сейчас с вами серьезно поговорит один мой знакомый офицер, будете впредь знать, как бегать, задрав голову! Джеймс, все ещё не веря во все, что происходило, бросил быстрый взгляд на мальчишек, которые были явно довольны его предстоящим визитом в полицейский участок, но раздосадованы, что их погоня не увенчалась успехом. А между тем дамочка, громко цокая каблучками своих модных лаковых туфель, начала чуть слышно хихикать. Едва только они вышли в небольшую платановую аллею, где было значительно меньше прохожих, Джеймс дёрнул руку и вырвался, но не стал убегать — он же не трус? — Здорово я разыграла твоих преследователей, а? — его новая знакомая широко улыбнулась и присела на ближайшую скамью, водрузив на неё шляпную коробку и тяжелые свертки, в которые, по-видимому, и влетел Джеймс. Только сейчас он сумел хоть немного разглядеть его «спасительницу». Она была такая. Ну вот такая. Ну очень красивая. Пару раз отец водил его в кинотеатр «Элпайн», и там таких, как она, назвали «леди», целовали им руки и помогали выбраться из блестящих автомобилей. Она точно из тех. От неё пахло густыми духами, у неё были красивые синие глаза, переливающиеся золотые волосы, накрашенные ногти и губы, и синее платье, сплошь расшитое бисером и сверкающими бусинами. У мамы такого никогда не было. Джеймс не сразу услышал, что его новая знакомая пару раз окликнула его: — Эй? Э-эй? — она вновь рассмеялась, подозвав его к себе. Джеймс сделал пару шагов, но не осмелился подходить к ней вплотную. К ней почему-то было страшно подходить — как будто к кукле из витрины «Шварца». Или к дамочке, которая начнёт звать полицейских, стоит только такому, как Джеймс, посмотреть на неё. — Прекрати эти дурные мысли и подойди поближе, — сказала она чуть строже, отчего Джеймс нервно сглотнул, но всё-таки выполнил просьбу. В голову эта леди к нему, что ли, залезла? Она вновь улыбнулась и протянула руку к его подбородку, покрутив голову и разглядывая его зревший синяк и окровавленную губу. — Здорово они тебя... — она залезла в бархатную сумочку и достала оттуда пузырёк с духами и белоснежный носовой платок. — Немного пощиплет, милый, но когда будешь дома — ни следа от этой драки не останется. Джеймс молча наблюдал за тем, как она приложила пропитанный духами платок сперва к его щеке и глазу, а затем — к губе. Тут он не сдержался и зашипел — рану саднило, но спустя всего пару мгновений по всему телу прошлась волна тепла, тут же сменившаяся прохладой. Как будто его прогрели в ванной, а затем всего намазали эвкалиптовой мазью. Но противная мазь щипала в носу и в глазах, а Джеймс сейчас чувствовал себя бодрым и совершенно здоровым. Какие-то чудеса. Может, эта дамочка ведьма? Билли Боуэнс из их школы рассказывал, что где-то в Бруклине жила жуткая старуха, которая пекла из потерявшихся детей пирожки! А заманивала их, прикинувшись такой вот красоткой. Джеймс хмыкнул. Ну уж нет, он не Билли Боуэнс и точно не те сопляки из начальной школы, которые слушали его с открытыми ртами и верили каждому слову. Если надо будет — он, Джеймс, — любой ведьме покажет! — Вот так намного лучше, — голос «ведьмы» выдернул его из череды дурацких мыслей. Она ласково погладила его по щеке и улыбнулась. У Джеймса из головы в тот же миг вылетели все те смешные предположения, ведь ведьмы не умеют быть такими обычными и при этом необычными. Потому что от ее прикосновений стало легко на душе. В последний раз он так себя чувствовал очень давно. Когда Джеймс болел ангиной, мама гладила его по голове, меняя холодный компресс каждые полчаса. Она что-то рассказывала про индейцев, и Джеймс воображал, как вырастет и окажется в отряде вождя племени потаватоми, и что его примут туда в качестве самого меткого стрелка — и на птичьей охоте ему не будет равных. Джеймс вообще любил фантазировать, за что частенько получал от отца. «Сколько можно, ротозей! Лучше помоги мне!» — и Джеймс помогал. По-честному. Изо всех сил. Но иногда просто хотелось представить: а что если?.. — Витать в облаках ничуть не стыдно, милый. Джеймс чуть вздрогнул, но наконец решился заговорить: — Вы как будто в моей голове. Она вновь рассмеялась: — Все может быть! А если честно, то я очень рада, что мы случайно встретились, ведь ты меня тоже выручил. Джеймс удивлённо уставился на неё. — Да-да, я впервые за долгое время смогла спокойно пройтись в обществе такого сильного и бесстрашного спутника, и никто даже не осмелился предложить мне «помочь донести ваши сумки, мадам!» — она улыбнулась, кивнув на шляпную коробку и пару увесистых свёртков. — Спасибо, что вы... ну что вы... Это были мальчишки из моей школы — они старше просто, — он замялся, вспоминая, как ему прилетело от их главаря. — О, и наверное они все — задаваки? В моей школе такие тоже были, и я их заколдовала! Джеймс округлил глаза и не сдержал улыбку, глядя на его новую знакомую. — Да-да, они начали квакать во время обеда, и не смогли ни ложки съесть! — она звонко рассмеялась, и Джеймс на секунду даже поверил в эту выдумку. Удивительно, что кто-то из взрослых умел дурачиться так же, как он сам. Нет, всё-таки она не ведьма. Скорее уж волшебница, добрая. — Извините, я должен идти домой, иначе мне влетит... — он взглянул на неё напоследок, порываясь спросить хотя бы ее имя. А то получалось невежливо. Отец же его воспитывал. — Меня Куинни зовут, — она протянула свою ладонь, и Джеймс, в очередной раз удивившись — она точно была в его голове — пожал ее руку в ответ. — А я Джеймс. Джеймс Барнс. — Очень рада знакомству, — она потрепала его по щеке. — До свидания! — До свидания, милый. Он, наверное, покраснел и поэтому, сунув руки в карманы брюк, зашагал в сторону дома. Каково же было его удивление, когда дома в зеркале он не увидел ни синяка под глазом, ни разбитой губы, ни даже дыры на рукаве рубашки. Эта Куинни — точно не такая как все... * * * В небе разразилась настоящая бойня — огромные чёрные тучи с Бруклина тараном шли на полк серых Манхэттенских грозовых облаков. А где-то вдалеке затаились коварные грозы Куинса, точно поджидавшие момента, чтоб напасть на бедных нью-йоркцев с громом и молниями. Джеймс воображал все это так ярко, что даже не заметил, как насквозь вымок под жутким летним ливнем. Он поторопился перебежать дорогу к булочной — отец дал ему доллар, чтобы он накупил всяческих сладостей на день рождения Ребекки. Да, ему на девятилетие подарили день на Кони-Айленд. Джеймсу очень понравилось, и он тогда объелся шоколадными «Тутси» до икоты! Погруженный в тот счастливый день, Джеймс протиснулся в двери булочной. Внутри толпились случайные прохожие, решившие переждать непогоду, и Джеймсу пришлось попыхтеть, чтобы избежать тычков и оттоптанных ботинок. Взрослые в Нью-Йорке вообще не очень-то любили смотреть под ноги — кто же вместо них будет задирать нос? Кстати о носах... запах свежевыпеченного хлеба сводил с ума, и Джеймс тут же ощутил, как грустно скрутило его живот — он громко заурчал, но из-за гвалта вокруг этого никто не услышал. Или почти никто. Кто-то постучал пальцем ему по плечу, и Джеймс обернулся: перед глазами предстала та самая Куинни! Та самая, что так выручила его прошлым летом! — Это вы?! — Джеймс расплылся в улыбке. — Да, милый! А ты так вырос за прошедший год! — она пригладила его непослушные волосы и ласково щелкнула по носу. — Бог ты мой, ты же вымок насквозь! — Ерунда, мисс, — он чуть запнулся, поняв, что не знал, как к ней обращаться. — Просто Куинни, ни к чему нам эти светские глупости. Джеймс согласно кивнул и тут же привстал на носочках, пытаясь высмотреть сладости у пекаря. Но это было практически невозможно, ведь народу в этой крохотной булочной набилось чрезвычайно много. — Из-за этих взрослых я даже не вижу, сколько там осталось булочек с изюмом, — раздосадовался он. — Так ты за булочками пришел? — мягко спросила Куинни. — Да, отец попросил купить их на день рождения сестры. — Ох, мне так жаль, но последние две только что забрал один упитанный мистер с блестящей, как глазурь на пончике, лысиной! — Куинни тихо хихикнула. Джеймс с досадой выдохнул: вечно эти упитанные мистеры забирают самое сладкое! — А знаешь что? У меня возникла замечательная идея: я обожаю печь, у меня дома есть все для булочек, чудесного лимонного кекса и совершенно секретный рецепт волшебного сливового варенья. Что скажешь, м-м? Джеймс задумался: с одной стороны, отец будет дома только к вечеру, и вернуться с пустыми руками было бы очень нехорошо, ведь Ребекка ждала угощения на праздничный стол. С другой стороны, Джеймс стеснялся просить о чём-то Куинни и уж тем более идти к ней в гости. — Так, решено, мы едем варить варенье, без тебя мне не справиться, а дождь будет идти весь день! — с этими словами Куинни элегантно протянула ему свою расшитую сумочку и подтолкнула к выходу из булочной. — А... — Джеймс хотел было спросить, как именно они доберутся до дома, но Куинни его вновь опередила. — Мы возьмём такси! * * * Джеймс с восхищением разглядывал холл квартиры Куинни, в которой, как он уже знал, она жила с сестрой. Он медленно развязывал шнурки на грязных ботинках, сидя на небольшой банкетке. Что-то совершенно волшебное было в воздухе — отовсюду веяло теплом, пряными духами, свежим кофе и хлебом. Два больших окна в коридоре впускали много света, и даже в такой ненастный день внутри было уютно. Дома тоже было хорошо, но совсем иначе. Дома на вешалке было шерстяное заношенное пальто отца, а здесь — узорные зонтики, шляпки и сумочки. В коридоре дома частенько валялись игрушки и детская обувь, а здесь — лаковые туфли и ни капли грязи с ботинок. Дома пахло фасолевым супом и сигаретами — и то, и другое любил отец. А впрочем, ничего, кроме фасолевого супа и отбивной, он готовить не умел. А здесь пахло... Джеймс, засунув руки в карманы, прошагал в гостиную, которая служила еще и кухней — ведь аромат ванильной сдобы и лимонной глазури уже сводил с ума. Куинни же вовсю суетилась с тем самым сливовым вареньем — она засыпала сахар и слегка помешивала его деревянной лопаткой. Увидев Джеймса, она улыбнулась и кивнула в сторону дальней комнатки с зажженным камином: — Бегом переодевайся — моя сестра Тина в детстве очень любила мальчишескую одежду, поэтому я приготовила тебе смену. А твои вымокшие рубашку и брюки мы высушим у камина за мгновение! Джеймс, немного смутившись, поблагодарил Куинни и с любопытством принялся разглядывать небольшую комнату: пламя и дрова мягко потрескивали, и от внезапной волны тепла по коже пошли мурашки — все-таки здорово, что можно было переодеться в сухую и чистую одежду. Джеймс запрыгнул за расписную ширму. Он очень обрадовался, когда увидел, что одежда сестры Куинни и впрямь оказалась ему впору. — Куинни? — Да, милый? — она откликнулась как будто из другой комнаты. — А куда мне развесить сырую одежду? — Джеймс не заметил ни каминной решетки, ни веревок. — О, не переживай, этим займусь я, а ты проходи к столу! — Спасибо, — Джеймс прошагал в гостиную и забрался на стул, не переставая вдыхать ароматы, витавшие в воздухе. Сливовое варенье начинало закипать, и в красивом сверкающем тазу бурлили сахарные пенки. Джеймс даже приподнялся, чтобы подсмотреть за этим завораживающим зрелищем. Последний раз вареньем дома пахло еще с мамой. Она варила джем из абрикосов. — А ну-ка, дай посмотреть, — Куинни вошла в кухню и радостно воскликнула: — Вот и чудно! Джеймс заметил в ее руках стеклянный пузырек с затертой этикеткой. Внутри булькала темно-красная жидкость, и ничего приятного она не внушала. Куинни, видимо, заметила его реакцию и поспешила объяснить: — Ты так вымок, что ненароком можешь простыть — сейчас лето, и болеть ни к чему, верно? Он согласно кивнул, все еще с недоверием косясь на пузырек, чем насмешил Куинни: — Это просто перцовая настойка, она бодрит. — Она сильно жжется? — Как огненный виски, — Куинни хитро подмигнула, выуживая из духовки порцию чудесных булочек с изюмом. Перед глазами у Джеймса вновь возник отец, который в каждый день рождения мамы выпивал стакан джина и долго рассматривал их старую фотографию. Джеймс решил, что пузырек с настойкой тоже похож на джин, и потому опустошил его в пару глотков. Внутри тут же стало огненно-горячо, а голова и уши, казалось, закипали быстрее сливового варенья на огне. Он прокашлялся и пару раз выдохнул носом, и уже через пару секунд ему сделалось тепло и уютно — как будто кто-то укутал его невидимым одеялом. Он молча смотрел за тем, как Куинни складывает в красивую вазу изюмные пышки, как она поливает лимонной глазурью еще пышущий жаром кекс. Но самый восхитительный аромат шел от варенья, которое она разлила в две узорные стеклянные баночки. — Ты знаешь, я так проголодалась, может, мы утащим по одной булочке к какао? У Джеймса при мысли о какао сладостно свело живот. — Ну конечно, ты будешь какао, я могла бы и не спрашивать, правда? — Куинни ласково улыбнулась и поставила перед ним огромную чашку и точно такую же — перед собой. Он даже не стал дожидаться хозяйку дома и нырнул в чашку носом, а когда вынырнул — ощутил на носу и над губой пенные усы. — Это лучший какао на свете! — воскликнул он в восхищении, потянувшись за булочкой. Куинни расплылась в счастливой улыбке. Они еще долго сидели за столом, о чем-то болтали, а Джеймс от радости болтал еще и ногами, потому что стулья были очень высоки. Он удивлялся, что совершенно незнакомая ему взрослая Куинни стала вдруг такой интересной и близкой. Он больше не стеснялся громко смеяться над ее школьными историями и не смущался взять еще одну пышку и вкусно откусить запеченный край, перед этим утопив его в сахарных пенках сливового варенья. Куинни для него была какой-то совершенно волшебной, как будто феей, жившей в Нью-Йорке вместе с обычными его жителями. Джеймс понял, что в первую их встречу здорово ошибся, приняв ее за надменную богачку с Манхэттена. Нет, Куинни была вообще не такой, как все в этом огромном городе. Даже спустя много лет он помнил тот вечер, когда пришел домой с пышками, лимонным кексом и сливовым вареньем — как удивлялся отец, как были рады младшие. У Ребекки был самый лучший день рождения, и тот день навсегда отложился в памяти теплым и счастливым воспоминанием. * * * Он любил гулять по старым улицам Бруклина. Даже несмотря на то, что те сильно опустели за последнее время. Там, где раньше в очереди суетились домохозяйки или крайне спешившие всюду клерки, которые толпились у табачных киосков с газетами, закрывавшими лицо — теперь вместо них были только пустующие витрины, тротуары и переулки. Из Бруклина кто-то разом выкачал все его краски, хотя он никогда не был таким сверкающе-золотым, как центр Нью-Йорка. Улицы стали пустынными, какими-то коричнево-серыми, затертыми, как фронтовые фотографии. Джеймс думал о том, что ждало его там, в Англии, куда он должен был прибыть через месяц в составе 107-го пехотного полка. И все его мысли складывались во что-то победоносное, он часто представлял, как солдаты его полка пройдут парадом по улицам Лондона, а на Трафальгарской площади девушки будут дарить им цветы и любоваться. Джеймс надевал свою отглаженную форму и затягивал талию тугим ремнем, осанка его за годы занятий боксом стала крепкой и уверенной, плечи — шире, рост — на голову выше отца. Джеймс ловил на себе восхищенные взгляды молоденьких девушек, и ему это чертовски нравилось — они шептались и хихикали, а он хитро подмигивал каждой. Стив не раз пенял ему его беспечностью, и был, наверное, прав. Потому что война — это смерть. Это единственно верное слово, которое возникало в голове. Занятый этими мыслями, Джеймс прошел несколько улиц и свернул в старый переулок, где до войны располагалась боксерская школа. В ней он проводил долгие часы, и это оказалось не напрасно — чемпионство Нью-Йорка теперь накрепко было повязано с его именем, а сам Джеймс в преддверии Англии прокручивал в голове ту самую драку с мальчишками. Когда ему поставили синяк под глазом, разбили губу и разорвали рубашку. Встреться он с ними теперь... А впрочем, зачем это ему? Впереди его ждали не уличные шайки, а обученные солдаты. Ему не было страшно, но он понимал, что шансы вернуться домой были равноценны шансам погибнуть. Из-за угла задул резкий ветер, сегодня вообще был какой-то мрачный денек. Джеймс даже пожалел, что выбрался на улицу, потому что «проветриться» среди безлюдных улиц и пустынных тротуаров не особенно выходило. Но и отсиживаться дома было скверно — голову разрывало от дурных мыслей. Джеймс подумал, что неплохо было бы дойти до старой булочной, пусть и давно закрытой. Воспоминания, связанные с ней, почему-то не потеряли своей теплоты и радости. Джеймс не мог сказать точно, что ощущал, когда вспоминал о Куинни. Она возникала перед глазами подобно сну, ее лицо и волосы, ее улыбка — они светились в рассветном золоте, в дымке запахов ее квартиры, в тонких линиях ее рук и пальцев. Те два счастливых дня спасали его даже тогда, когда приходилось совсем грустно. А потом он вырос. И ни разу больше не видел Куинни. Джеймс не раз размышлял о том, как сложилась ее жизнь, и иногда мечтал, чтобы она увидела его вот таким — не щуплым голодным мальчишкой, а вот таким. Взрослым. Сильным. В форме и с широкой улыбкой, от которой млели все знакомые девушки. Джеймс почему-то верил, что Куинни улыбнулась бы ему в ответ совсем иначе. До булочной оставалась пара кварталов пути, как вдруг откуда-то рядом послышался пронзительный женский крик. Джеймс знал, что с началом войны в Бруклине начали орудовать шайки воров и мародеров, а полиция не особенно разбиралась с нападениями. И поэтому ринулся вперед, туда, откуда донесся новый крик, и Джеймс сумел разобрать: «Помогите!». Он поможет. По мере приближения к старому переулку он смог различить голоса, которые наперебой выкрикивали брань и требовали, чтобы их жертва снимала с себя украшения и одежду. Джеймс ворвался в тот самый миг, когда один бандит, особенно здоровый, сдергивал с женщины плащ, а второй нападавший — хилый, с мерзкой ухмылкой — рванул жемчужную нитку с ее шеи. Женщина вновь закричала, но ее обидчики вдруг заметили подоспевшего на помощь Джеймса. Тот, что больше, чуть согнулся и размял кулаки, а второй в тот же миг выудил из кармана перочинный ножик. Джеймс мысленно пожалел обоих и попросил прощения за предстоящий нокаут. Удар слева. Удар справа. Быстрый разворот, жесткий удар по руке, выбивший нож, и еще один, выбивший, наверное, половину зубов. Здоровому лбу пришлось поддать еще пару раз и только с третьего удара дотянуться до челюсти — Джеймс отпрыгнул в сторону, чтобы избежать брызг крови. Обидчик рухнул в нокауте, а Джеймс, отдуваясь, обернулся к женщине, которая от ужаса вжалась в стену дома. Он не сразу смог рассмотреть ее, потому что она стояла в тени ржавой лестницы. Но стоило ей сделать шаг навстречу... Он узнал бы ее в любом обличье, но он не мог совладать с охватившими его чувствами в тот самый миг, когда перед глазами появилась та самая Куинни. Чуть старше, но никак не на тринадцать лет. Не менее красивая. Но совершенно несчастная. Не было ни ее улыбки, но безмолвной радости и легкости в глазах. Они потухли. Их кто-то загасил. Джеймс замер, точно боясь притронуться к ней, даже боясь заговорить. Он молча смотрел на нее, а она медленно протянула к нему трясущиеся руки. Она все еще не верила, как будто не верила. — Куинни, это я... Джеймс. Джеймс Барнс, вы меня помните? — его голос, несмотря на недавнюю драку, звучал мягко и тихо. Он аккуратно взял ее тонкие ладони в свои и чуть огладил пальцами мягкую кожу. И только после этого мимолетного касания Куинни точно очнулась. Она рвано вздохнула и бросилась к нему, обвивая руками шею и широкие плечи. Джеймс сперва неловко обнял ее в ответ, но спустя какие-то мгновения, вдохнув запах ее волос, ощутив тепло ее тела, услышав ее всхлипы... Он понял, что в эту минуту, в этот миг готов был на все, чтобы защитить ее от зла и горя. И если для этого требовалось просто прижать ее к себе покрепче — то он это сделает. Джеймс не помнил, сколько они простояли вот так — прижавшись друг к другу в тесном заброшенном переулке. Он гладил Куинни по волосам, обнимал ее, пытаясь согреть своим теплом и успокоить ее. Знать, что она плачет — это было так неправильно. Ведь Куинни была солнечной, она никогда не унывала, любила детские шалости и сливовое варенье. Но что-то случилось. Что-то сломалось внутри неё, и Джеймс не хотел воображать — что именно. Через некоторое время Куинни чуть отстранилась и подняла на него заплаканные глаза. Она смотрела на него с чем-то бóльшим, о таком никто никогда не говорил вслух. Она разглядывала каждую его черту и ласково провела пальцами по гладко выбритой щеке. — Ты так вырос, милый, — ее голос был тем же, что и тогда. — Да, теперь мой черёд спасать вас, — он попытался отшутиться, но вдруг заметил, с каким ужасом она оглядела его форму. — Что такое? — Ты... Ты уходишь на фронт? — Ах, это... Да, через месяц отбываю в Англию. Он заметил, как изменилось ее лицо. Она не могла поверить услышанному и как-то странно рассмеялась — отчаянно, без надежды. — Значит, так суждено... — Куинни пробормотала что-то ещё, ни тут же отвлеклась, прислушиваясь к чему-то, чего Джеймс не слышал. — Что случилось, как я могу помочь? Прошу, оставьте хотя бы свой адрес, чтобы я смог писать вам, — он не унимался, но Куинни приложила палец к его губам, заставив замолчать. — Я виновата во всем сама. Ты не можешь мне помочь, милый. И я тебе — тоже. Прошу, не держи на меня зла. — Но... — Я буду молиться, чтобы мы больше не встретились. Она утёрла слёзы рукавом и в спешке подняла плащ с земли. Джеймс не успел ничего сказать, как она скрылась за поворотом, и ее гулкие шаги вскоре стихли. * * * В прачечной было душно, сырость сквозила всюду и забиралась под одежду, а может, даже под кожу. Потому что все зудело от щелочи и плесени, и кашель вновь раздирал грудь. Джеймс утёр лоб рукавом рубашки и, поправив мешки на спине, прошёл к изъеденным ржавчиной бакам, куда сбрасывали грязную униформу пленных. Он уже развернулся к воротам, но вдруг замер: совсем рядом послышались голоса. Один он тотчас же узнал — это был Арним Зола. С ним слышались еще несколько — из них особенно ярко и громко вещал мужчина с неясным для уха акцентом. До Джеймса донеслись обрывки его фраз: — Моему народу нужны деньги, как бы он этого ни отрицал. Нужны деньги и оружие, точно такое же, как у вас. И я полагаю, наша сделка будет на удивление выгодна обеим сторонам. — Совершенно так, герр Гриндевальд, мы будем рады продемонстрировать лучшие образцы, — лебезил Зола. Джеймс наконец увидел эту таинственную делегацию, которая вошла в прачечный зал по железным лестницам, расположенным под крышей. По ним разрешали ходить только офицерам и лабораторным работникам, а на пленных внизу обычно не обращали никакого внимания — и к лучшему. Последний раз Джеймс едва ли пережил то, что ему вкололи эти сволочи. Он приблизился к баку с грязным тряпьем, чтобы лучше разглядеть «гостей». Тот, кого Зола назвал Гриндевальдом, выглядел мрачно и неприятно — на манер самых неистовых наци, которых рисовали в агитационных карикатурах. Следом шли несколько солдат и ещё какой-то болезненный малый в гражданском. В самом конце Джеймс сумел разглядеть... женщину. Он не видел ее лица, но мог сказать, что... Нет. Нет. Господи, что за бред. Джеймс тряхнул головой, подумав, что увиденное было плодом его воображения. Это не она. Совершенно точно. Ни тонкая талия, ни сложенные за спиной руки, ни волосы, ни лицо... Это не Куинни. Это до жути точная ее копия. Джеймсу вдруг захотелось окликнуть эту гадкую компанию, чтобы убедиться, что там среди них не было Куинни. И пусть ему попадёт, пусть его до смерти истерзают в лабораториях. Но он будет знать, что его Куинни была где-то очень далеко от этого проклятого места. Но в тот миг, когда он в мыслях прошептал ее имя... в тот миг женщина наверху обернулась. И встретилась с ним взглядом. Джеймс вообще редко плакал. Отец учил его не показывать ни боли, ни слабости. Но сейчас, в эти минуты, сидя на грязном полу, изъеденном щелочью, он прижимался спиной к ржавому баку с грязным бельём пленных и плакал. Так, как плакал, когда умерла мама. Так, что хотелось скрести ногтями собственную кожу в кровь. Потому что это предательство било больнее всего в этом свете. Мама предала его, оставив одного. А Куинни... Прошло ещё несколько минут, и Джеймс сильно закашлялся в удушающем приступе. Собратья по камере умудрялись шутить и делали ставки, когда он отбросит коньки. Джеймс тоже ставил. На то, что умрет завтра. И откладывал свою ставку каждый день. Но сегодня, вот в этой самой прачечной, он вдруг понял, что ставку больше откладывать не придётся. С кашлем где-то с неделю стала вырываться кровь, и Джеймс точно решил, что все пари он выиграл. Где-то сзади послышался скрип тяжелых дверей. Не хватало только, чтобы его сейчас отправили на штрафные работы или того хуже — сразу в лабораторию Золы. Джеймс собрал последние силы, чтобы подняться, но шаги стремительно приближались, и уйти отсюда незамеченным уже не представлялось возможным. Но обернувшись, он увидел ее. И сразу же стало до тошноты противно и больно. — Уходите, — он процедил сквозь зубы, стараясь не смотреть Куинни в лицо. — Джеймс... — она попыталась дотронуться до него, но он отдернул руку. — Уходите, я же сказал вам. Комок в горле душил. И душил запах ее духов. И ее голос. И сама она. — Джеймс, умоляю тебя... Я не знала, что все так закончится. Но я не буду оправдываться. Это моя боль, только позволь помочь тебе... Она не теряла надежды прикоснуться к нему, но Джеймс не выдержал и выкрикнул, глядя ей прямо в глаза: — Я не хочу верить в то, что вы с ними! Но неужели вы станете отрицать?! — Нет. И всё же, я не с ними. Джеймс хотел выкрикнуть что-то ещё, но очередной приступ кашля едва ли оставил в нем силы, он медленно опустился на пол, но Куинни подхватила его и попыталась прижать к себе. Ему было противно и больно, и вдвое больнее оттого, что его сердце откликнулось на ее близость. И в оплавленной жаром голове даже стали мелькать мысли: «А вдруг она и вправду не предавала никого? Вдруг ее вынудили примкнуть к этой гадкой компании?» Куинни прижала его горячий висок к своей груди, и Джеймс уже не находил сил, чтобы сопротивляться. Он все ещё кашлял и был уверен, что кровь забрызгала подол ее строгого платья. Ну и пусть. Пусть будет салют в честь этой безумной встречи. — Господи, ты весь горишь, — Куинни гладила его по грязным, сбившимся волосам, и он слышал, как дрожал ее голос. — Сгореть бы уже к черту, — он выдохнул, потому что приступ чуть отпустил. — Я не позволю. Не тебе. Он хотел ей возразить, но по телу вдруг начало расплываться тепло, расслабляя каждую мышцу. Джеймс чувствовал, как усталость и боль постепенно покидали тело, как дышать становилось легче с каждой секундой. Как будто прикосновение ее рук стало целительным. — Прости меня, милый, — она поцеловала его в макушку, ничуть не побрезговав, как будто вдыхая его запах. — Так будет лучше. Обливиэйт.