Упорядоченный хаос

      Не обращать внимания.       Не обращать внимания.       Не обращать вни…       — Хватит делать вид, что ты меня не слышишь! — Кавех сдирает с головы Аль-Хайтама наушники, бросая их на пол, и тут же поджимает губы, на секунду застывая в страхе скорой расправы над собой. Но не получив в ответ ничего, кроме многозначительного взгляда, продолжает: — Ты читаешь одну страницу уже семь минут!       — Я не делаю вид, я правда стараюсь тебя не слышать, — ровно отвечает Хайтам и смотрит на валяющиеся на полу наушники, вот бы дотянуться до них и снова надеть, чтобы не слышать эти в…       — Хайтам! — воздух режется о звонкий голос Кавеха, когда тот вспыхивает вновь, плеская руками.       — Что ты хочешь от меня услышать? — Хайтам скрещивает руки на груди и устало смотрит на Кавеха. Он в самом деле не знает, чего от него хотят. Ссора началась ранним утром, а уже полдень, и во всей этой череде льющихся изо рта Кавеха душераздирающих воплей, Хайтам совершенно потерял нить повествования.       — Извинений, разумеется! — Кавех раздраженно закатил глаза.       — За что? — спрашивает Хайтам, прекрасно понимая, что этим еще больше разозлит и без того вышедшего из себя соседа, но он правда забыл.       — Ты. Выбросил. Мои. Чертежи! — Кавех шипит, обнажая зубы, и невольно сжимает кулаки.       — М-м, — тянет Хайтам. Ах, да, чертежи, все верно, наконец он вспоминает. — Я ведь предупреждал, если ты будешь продолжать разбрасывать свои чертежи по всему дому, то я их выкину. В прошлый раз ими была завалена вся гостиная. А у тебя, спешу напомнить, есть своя комната, где ты можешь устраивать вакханалию, — чертежи Хайтам на самом деле не выкидывал, спрятал у себя под кроватью в попытке проучить Кавеха.       Кавех не нашел, что ответить, ведь вроде бы и Хайтам прав, потому что действительно предупреждал, а вроде и сволочь, кто же может так поступать с чужими трудами? Он молча скрылся за дверью своей комнаты, а Хайтам, спокойно подняв наушники, удостоверился в их работоспособности и вновь вернулся к книге.       Но сосредоточиться на строчках не удавалось, буквы на пожелтевших страницах словно сами по себе складывались в одно слово на букву «К», заставляя то и дело поглядывать на закрытую дверь. Хайтам усмехнулся, подумав, что чертежи непременно вернет, но позже, Кавех едва ли успокоился, это может спровоцировать новый скандал.       На удивление, Хайтам даже и не думал выгонять Кавеха. Хотя, казалось бы, именно это и было бы самым простым решением проблемы, не нравится жить с ним — не живи, к чему ругань? Нравится, в том то и дело. Жизнь у Хайтама всегда была упорядочена, без лишних колебаний. Стоит только порядку нарушиться, и последствия распространяются как лесной пожар. Вот только он не знал, стал ли Кавех частью этого порядка, или же причиной пожара, в котором Хайтам теперь живет, время от времени обжигаясь. Но размышлять на эти темы, погружаясь в глубокую бессмысленную риторику о своих чувствах Хайтаму было неинтересно, факты — вот, что действительно имеет вес. А факт был в том, что его все устраивало: беспорядок дома, Кавех, ссоры, тихие совместные вечера, Кавех, шумные завтраки, разговоры за кружкой пива и снова Кавех.       Да, завтра точно отдаст ему чертежи, а потом как всегда позовет к столу перед ужином, сглаживая острые углы конфликта.       Но когда на следующее утро Кавех не привычно выполз из своей комнаты с растрепанными волосами, медленно плетясь к своей кружке с уже налитым кофе, а вполне себе собранный и накрахмаленный бодро вышел на кухню, да еще и с сумками, Хайтам заметно напрягся, но вида не подал.       — Что ты делаешь? — прямо спросил он, пытаясь усмирить нарастающее беспокойство.       — Съезжаю от тебя, — фыркнул Кавех, закидывая на плечо тяжелую сумку.       Хайтам пару секунд просто смотрел, затем отпил глоток отчего-то ставшего безвкусным кофе. За горячей жидкостью по телу разлилось вязкое чувство вины.       — Шучу, — ехидно вздернул брови Кавех. — Расслабься, а то сейчас кружку сломаешь.       Хайтам и вправду так сжимал чашку с кофе, что она была готова разлететься на части, впиваясь осколками в ладонь. Он облегченно выдохнул, разумеется, как можно более незаметно.       — Я в пустыню, — ответил Кавех на не заданный, но вполне читаемый в зеленых глазах вопрос. — Нужно посетить Хадж-нисут, я получил заказ на реставрацию.       — И сколько дней мирной жизни у меня будет? — в привычной саркастичной манере спросил Хайтам.       — Пять дней, наслаждайся, — усмехнулся Кавех. — Но судя по напряженным мышцам лица, едва ли ты хочешь, чтобы я уходил.       — Я просто еще не успел понять, насколько же прекрасным оказалось это утро, — кивнул Хайтам, вставая из-за стола и благополучно забирая себе кружку с кофе Кавеха, и коротко махнув ему на прощание, ушел в свою комнату.       В первый день своего блаженного одиночества Хайтам не делал ничего необычного: отдых после работы, книга, ужин, сон. Лишь по привычке поставил на стол две тарелки, забывая, что сегодня он ужинает наедине с собой.       На второй день он делал все то же самое, исключением стал поход на Большой Базар за продуктами, где Хайтам купил свежих персиков для Кавеха, спохватившись только дома, что их никто не съест, и, вероятно, к возвращению архитектора, они уже будут непригодны к употреблению.       На третий день Хайтам перед сном надел свои звуконепроницаемые наушники, но лишь спустя час осознал, что сделано это было совершенно зря, ведь в соседней комнате никто не корпит над чертежами, не давая уснуть.       На четвертый день ему начало не хватать Кавеха. Дома стало слишком тихо и пусто, тот самый порядок был нарушен, и течение мирной жизни Хайтама вместе с ним. Не то что бы раньше Кавех не уезжал надолго по работе, просто тогда необходимость его присутствия рядом не ощущалась так остро, как сейчас. И отчасти это пугало Аль-Хайтама, зависеть хоть каким-то образом от другого человека — совершенно не вписывалось в его жизненный сценарий, где властвовать над своим настроением мог исключительно он сам.       Тем не менее, на пятый день его настроение стало куда лучше, Кавех вернётся уже завтра, а значит сегодня можно расслабиться по-настоящему, ведь на следующий день хаос снова вернётся на свое место, а порядок будет восстановлен.       Возвращаясь домой с работы, Хайтам уже успел представить, как спотыкается об очередную кучу новых чертежей, валяющихся повсюду, как Кавех сидит на диване, наверняка уставший с дороги, но все еще воодушевленный новым проектом, с зажатым между зубами карандашом в окружении дюжины кружек из-под кофе и косточек от персиков. Как он наверняка будет часами рассказывать о проведенном времени в пустыне, о бестолковых, не смыслящих ничего в искусстве заказчиках, а потом вновь припомнит ему последнюю ссору, настаивая на извинениях. Но Хайтам совсем не против — так и должно быть.       Все меняется, когда дом оказывается совершенно пуст, никаких тебе кружек, чертежей, все на своих местах, а персики нетронутыми пылятся в вазе. Кавех не вернулся. Хайтам хмыкает, но успокаивает себя тем, что в пустыне дела наверняка затянулись, или же дорога заняла больше времени, чем он предполагал. Однако где-то в груди зарождается совсем еще маленький узелок беспокойства.       Сценарий следующего дня повторяется, только Хайтам идет домой чуть ускоряя шаг и, застав тот же пустой дом, хмурит брови. Узелок начинает разрастаться, скручиваясь внизу живота уже гораздо болезненнее. Ну не идти же за ним в пустыню, в самом деле, думает Хайтам, и старается унять череду плохих мыслей.       Хайтаму чувства были не чужды, просто он предпочитал их рационализировать, следуя не слепому велению сердца, а сухим фактам и собственному опыту. Поэтому бежать в пустыню сейчас — глупо. Кавеха нет всего два дня, и если он поднимет панику, а после и на уши всю пустыню, да еще и заявится туда сам, то сосед будет припоминать ему это с самодовольной ухмылкой еще полвека.       Хайтам просыпается рано, несмотря на выходной. Сон был беспокойный, с обрывистыми воспоминаниями, резкими пробуждениями и бьющимся о ребра сердцем.       От очередных размышлений его отвлекает стук в дверь. И наконец отлегает. Вернулся. Хайтам обещает себе, что сейчас он откроет дверь и выскажет все что думает. О том, что если задерживаешься, об этом нужно сообщать! И вообще…       — Господин Аль-Хайтам, — на пороге стоит девушка, что метет дорогу у его дома, — я нашла это у дверей, — она протягивает ему сложенный в четыре раза лист бумаги, что наверное выпал вчера из сумки.       — Спасибо, — кивает Хайтам и возвращается внутрь.       Всего лишь чья-то заявка с работы. Он кладет ее на тумбу, а сам прислоняется к двери, прикрывая глаза. Это не он. И по телу вновь разливается горячей волной тревога.       Хайтам садится за книгу в попытках отвлечься, но через двадцать минут уже хлопает дверью и направляется в пустыню. Дорога занимает несколько часов, которые тянутся так долго, что Хайтам за это время успевает десятки раз передумать, желая вернуться домой, а потом снова передумать и тихо ждать прибытия. Предчувствие чего-то плохого не покидает его с самого утра, как только он вышел за порог. А если с ним что-то случилось? Перед глазами вдруг возникает образ Кавеха, его красные заколки, его пшеничные волосы, собранные в пучок по утрам, его рубиновые глаза, горящие во время увлечения работой, его звонкий смех и испачканные карандашом руки. Вот бы его увидеть. Хайтам и тут же ловит себя на мысли, что он слишком много думает. Слишком много для человека, что предпочитает факты глубокой риторике.       Но когда речь заходит о Кавехе, когда мысли сами по себе ведут к нему, когда взгляд цепляется за каждую деталь, Хайтам готов послать к черту факты и порядок, наслаждаясь хаосом чувств. Кавех сделал его глупцом, безрассудным, сентиментальным, влюбленным. Как же наверное Кавех будет смеяться, увидев его напуганную физиономию в пустыне. Плевать, пусть смеется, если Хайтам будет слышать этот смех рядом.       Хадж-нисут встречает его огромным пылевым облаком и валяющимися повсюду обломками, в нос резко бьет запах горячего песка, и пылинки забиваются глубже, вынуждая чихнуть и потереть глаза. Люди вокруг толпами носят большие плиты с места на место, кричат друг другу что-то и совершенно на замечают ничего вокруг. Что-то случилось.       Хайтам выискивает взглядом светлую макушку, но не находит. Тогда он выцепляет первого попавшегося рабочего.       — Что здесь произошло? — без приветствия начинает Хайтам и еще раз осматривает обломки.       — Обрушение конструкции, — рабочий стирает со лба пот и печально вздыхает, — столько людей погибло…       — Люди погибли? Я ищу своего… Друга. Он архитектор, со светлыми волосами, очень шумный, он работал здесь над реставрацией, — Хайтам изо всех сил старается взять себя в руки и не позволять голосу предательски дрожать.       — Погибли все, кто был там, вся группа, — мужчина кладет мозолистую ладонь на плечо Аль-Хайтама. — Сожалею. Я должен идти.       Хайтам сдавленно выдохнул, замерев на несколько секунд, а после, попятившись куда-то в сторону, уперся спиной в песчаную насыпь и съехал по ней на горячую, прогревшуюся пустынным солнцем землю. В ушах звенело, он почти не дышал, одной рукой сжимая безрукавку в районе груди, а второй скреб ногтями по песку.       Невозможно.       Хайтам на ватных ногах поднялся, выдохнул, пытаясь привести мысли в порядок, он не был бы собой, если бы не удостоверился во всем наверняка.       Опросив людей, вывод был неутешительным, все как один твердили — выживших нет. Тела под завалами уже несколько дней, при всем везении выйти оттуда живым невозможно.       Дорога обратно была будто в тумане, Хайтам на автомате переставлял ноги, на смену редким и задушенным вздохам пришли частые и шумные, губы пересохли и в глазах время от времени темнело. Внутри с каждым шагом что-то ломалось, выворачивалось наизнанку, давило с огромной силой, болело и металось, выжигало огромную дыру в грудной клетке.       Кавеха больше нет.       Мысли смешивались в одно большое нечто из воспоминаний, предположений, чувств, из того, что будет дальше: там и последний их разговор, когда Хайтам сказал, что утро выдалось прекрасным, ведь Кавеха не будет, и какие-то обрывки фраз, и персики, что наверняка сгниют, не дождавшись, и чертовы чертежи, что так и лежат под кроватью, и извинения, что Кавех так и не услышал, и представления о том, каким будет голос его матери, когда он сообщит ей о смерти сына, и лица друзей, и свое собственное, на котором больше никогда не появится улыбка, и какие-то совсем поверхностные, рожденные рациональностью Хайтама, о похоронах и их дате, о том, что под завалами могут его никогда не найти, и Кавех останется лишь высеченным на сердце образом, сотканным из звонкого смеха и наивности.       Вернувшись в город совсем под вечер, Хайтам уселся на лавочку у таверны Ламбада, не имея никакого желания возвращаться в пустой дом, где теперь каждый его сантиметр пропитан Кавехом, а значит и новоиспеченной угнетающей болью, совсем как тогда, после смерти бабушки. Мир, ранее казавшийся огромным, сужался до одной точки, где больше нет ничего важного, нет никого важного, нет его. Лицо Хайтама немного скривилось, глаза жгло, он запрокинул голову, сжимая до по побелевших костяшек облупившуюся древесину.       Но возвращаться надо.       Сапоги полны песка, да и сам он весь покрыт им, что у самой входной двери остаются следы. Нужно будет раздеться на пороге, чтобы не запачкать ковры. Хотя какая теперь разница.       Хайтам заходит внутрь, и его словно обливают холодной водой.       — Ты где был? — спрашивает взъерошенный Кавех с переспевшим надкусанным персиком в руках, сидя на диване. — Неужели ходил в таверну без меня?       Хайтам ничего не понимает, но он чувствует. Облегчение. Нет, что-то гораздо большее. Не снимая сапог, он подходит прямо к дивану, как завороженный, не отводя взгляда от Кавеха, и, на подкосившихся ногах падает коленями на пол, что теперь пульсируют от удара.       — Кавех, — зовёт его по имени Хайтам, и кладет руки на его колени, поднимая взгляд. Живой.       Кавех медленно жует персик, распахивая свои рубиновые глаза, и хлопает длинными ресницами в недоумении.       — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — шепчет Хайтам и утыкается головой ему в бедра, на которые с его волос осыпается песок.       — Не дождешься, — усмехается Кавех, но Хайтам продолжает прижиматься к нему, и он готов поклясться, что ранее не видел его таким. — Хайтам… Что случилось? — Кавех сползает на пол, теперь уже касаясь плечами, и поднимает пальцами чужой подбородок.       — Хадж-нисут, все погибли, мне сказали, — пересохшими губами говорит Хайтам.       — Ты… Ты думал, что я там… Что я там погиб? — Кавех сглатывает, наконец понимая, в чем дело, что Хайтам так ведет себя из-за него. — Когда я приехал, нам сказали, что Хадж-нисут пока не готов к реставрации, там еще работала другая группа, поэтому нас направили в Сафхе Шатрандж, а когда произошло обрушение… Мы задержались, чтобы помочь… Вот я и не приехал вовремя.       — Кавех, — вторит Хайтам, поднимая голову и прислоняясь своим лбом к чужому, — не уходи больше.       — Не уйду, — шепчет Кавех, и сердце его заходится в бешеном ритме.       Хайтам обнимает его крепко, снова и снова, проводя пальцами по плечам и спине, прислоняется носом к шее, вдыхая запах падисарового масла, чтобы в который раз удостовериться, что Кавех здесь и с ним все в порядке.       — Хайтам, — Кавех обнимает в ответ и чувствует повсюду осевшую пыль, — ты сам в пустыню ездил?       Тот коротко кивает, отрываясь от него. Уголки губ Кавеха дёргаются в улыбке, а Хайтам думает, что за сегодня он совершил столько нерациональных вещей, что в целом, еще одна глупость ничего не испортит. Поэтому на губах Кавеха поверх улыбки остаётся поцелуй с привкусом соли, солнца и пустыни.       Теперь все на своих местах. Хаос вновь упорядочен.