Я вас люблю

      1703 год       — Я люблю вас, Михаил Юрьевич! — мальчишка с громким счастливым визгом налетел на Мишу с объятьями, сам едва доставая ему до талии. Миша изо всех сил сдерживал гримасу отвращения, пытаясь выбраться из обхвативших его детских рук — нелепая фраза, выкрикнутая этим созданием вместо приветствия, надоедливо отдавала звоном в ушах.       — Это Сашенька, наша будущая столица, — послышался сбоку потеплевший голос Петра Алексеевича, и тот мелко кивнул на мальчишку, который, наконец, соизволил отлипнуть.       Миша не удостоил его ответом, поджимая губы в тихой ярости. Мелкое создание — Саша, вроде так? — крутилось снизу, с каким-то испуганным благоговением поглядывая на Мишу. Как на, прости господи, ангела, сошедшего с небес, но оказавшегося не безвольным эфирным существом.       Того и гляди, молиться начнет.       Миша внезапно сорвался с места — четким быстрым шагом устремился ко входу во дворец, оставляя позади застывшего в недоумении Сашу и раздраженного Петра. Последний, скорее всего, будет позже действовать на мозги со своим «Саша так тобой восхищается, будь с ним помягче».       Вот только мальчишка, очевидно, восхищен не им, а идеальным фантазийным образом, где Миша предстает храбрым героем с мечом наперевес, побеждает всех врагов и никогда не испытывает боли, горя или неудач. Миша хмыкнул, рывком открывая дверь — так далеко от реальности.       Первая встреча не задалась       1725 год       Саша судорожно всхлипывал, сидя на кровати — нет, еще немного, и он устроит очередную истерику. Миша стоял перед ним навытяжку, хоть в груди зрела невольная жалостью к этому маленькому созданию, который час плачущему в одиночестве из-за потери отца. Взрослым нет дела до ребенка, который переживает собственное горе — как знакомо.       Миша присел возле кровати, пока мысли невнятным роем сновали в голове — что сказать? И надо ли? Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он помогал кому-то пережить смерть близкого человека. За такое время можно вовсе разучиться сочувствовать.       Саша вдруг поднял голову, вглядываясь в него с несмелым ожиданием. Миша прикусил губу — назад пути нет.       — Я понимаю, сейчас может быть трудно, но ты это переживешь, — медленно сказал он. — Да, переживешь, хоть сейчас считаешь иначе. К сожалению или к счастью, тебе придется с этим справиться. Люди не вечны, а твои воспоминания о них — да. Постарайся получить от этого не только боль.       Миша вздохнул — м-да, утешать он не умеет. Саша пару секунд неотрывно смотрел на него красными заплаканными глазами и вдруг повис на его плечах в мягких объятьях.       — Спасибо, — выдавил он сквозь слезы впрочем, успокоившись и крепче прижимаясь к плечу Миши. — Спасибо. Люблю вас, Михаил Юрьевич.       Миша положил ему руку на спину, мерно убаюкивая засыпающего Сашу. Кажется, теперь ответственность за юную столицу свалилась полностью на него.       1774 год       «...И представляете, ваши советы сработали? Я предложил Екатерине Алексеевне заменить нескольких лиц в руководстве, как вы писали — и через несколько дней мы подписываем мир, порты в Черном море наши! А еще можно будет отослать туда корабли, наши корабли снова будут ходить в Черном море!...»       Прищурившись, Миша чуть отодвинул письмо — следующие несколько слов читать было просто невозможно из-за обилия клякс, которые понаставил столь окрыленный радостью Саша. Хоть и не ребенок уже, а эмоциональность никуда не делась.       «...И вы можете приехать, если хотите, это же благодаря вам получилось так скоро завершить войну. Мы с Екатериной Алексеевной крайне признательны за ваш вклад, и я лично признателен, люблю вас, с нетерпением ожидаю встречи. Александр».       Миша усмехнулся краем губы — по реакции Саши можно подумать, он лично остановил войну. На деле всего-то посоветовал взять толковых людей вместо пустоголовых приближенных двора — и вот уже сама столица зовет на подписание договора. Приятно, как ни отрицай.       Миша еще раз пробежал глазами по письму, заостряя внимание на последнем слове. Отчего-то звучало смешно. Саша уже не был надоедливым ребенком, который только мешался под ногами, но и до «Александра» ему было далеко.       Миша с тихим вздохом выдвинул ящик — надо же ему что-то написать в ответ?       1812 год       — Но я люблю вас! — в слезах кричал Саша, неосознанно делая шаг вперед — почти вплотную. — Люблю, понимаете?       Миша на кровати ответно отодвинулся — ожоги на спине жгуче загорелись болью, еще больше подхлестывая раздражение. Мигрень иголками впивалась под лоб, усиливаясь от шума и потрясения. Боже, что за сцену ему тут устроили?       — Мы можем поговорить об этом позже? — огрызнулся Миша сквозь зубы. — Или в порыве чувств вы решили повторно довести меня до могилы?       Саша распахнул глаза и уставился на Мишу, перестав всхлипывать. А через секунду его щеки вспыхнули в обиде и ярости, губы задрожали еще больше — и Саша вылетел за дверь, оглушающе хлопнув ей.       Тишина.       Миша откинулся на подушку, устало прикрывая глаза. Сумбурное признание в любви — совсем не то, чего он ожидает услышать, едва не сгорев заживо по милости столицы и Пьера.       Однако это выбило его из колеи. Да что там, сказать, Миша был в шоке, хоть разум сейчас занимало в основном собственное выживание и регенерация. И так, что мы имеем — Саша его любит. Или так думает.       Саша не ребенок — Миша это знал, однако подсознание упрямо продолжало считать иначе. Что он пережил, пару войн, вообще не затронувших его? Миша его и как столицу все еще не воспринимал, какая любовь. Да и что Саша вообще мог знать о ней?       Миша перевернулся набок, болезненно поморщившись. Саша сейчас, наверняка, где-то рыдает из-за отвергнутой «любви», и даже хотелось бы найти его и утешить, но нельзя. Это ожидаемо — в кого-то же надо влюбиться юной столице. Молодежь сейчас такая эмоциональная.       Так будет лучше для обоих       1855 год       Глубокая инструментальная музыка разносилась по всему залу, ладонь Миши удобно лежала на талии Саши — и оба кружились в вальсе посреди всего императорского двора, наплевав на окружающих .       Щеки Саши розовели от смущения, но он уверенно держался за Мишу, грациозно порхая по блестящему полу. Миша невольно засмотрелся на него — и как из робкого мальчишки вырос такой Саша? Казалось, целую вечность назад Саша под влиянием эмоций признавался Мише в любви, и еще больше времени прошло, пока эти юношеские чувства превратились в нечто более глубокое.       Как и у Миши.       — А наша столица, оказывается, неплохо танцует, — со спокойной улыбкой поддразнил его Миша, вальсируя в сторону.       Саша не отвечал — только плавно следовал за Мишей, словно о чем-то крепко задумался, но его смущенные глаза мигом выдавали, о чем— или ком — он думал.       Миша мягко приблизил к себе Сашу за талию — как бы случайно, но под ребрами бешено забились бабочки.       — Что-то вы сегодня молчаливы, даже слова не скажете, — спокойно усмехнулся он.       — Вы уже знаете, что я хочу сказать, — тихо, но чуть обиженно ответил Саша прекрасно зная, что Миша издевается.              — Да неужели? — в притворном удивлении расширил глаза Миша. — Просвятите меня.       Саша придвинулся к нему поближе, словно неловко подвернул ногу, но на деле всматривался в Мишу со смесью смущения и уверенности, а потом наклонился к его уху.       — Я люблю тебя, — коротко прошептал он.       Наконец это «я люблю тебя», а не «я люблю вас»       Миша взял инициативу в свои руки и без предупреждения мягко приникнул к губам Саши, не давая ему опомниться.       1917 год       — Миша, что происходит?       Это были первые слова, которыми встретил его Саша в гостиной, сидя на диване. Вопрос вырвался сразу же, словно Саша раз за разом прокручивал его в голове, ожидая, когда придет Миша.       Миша не спешил с ответом, снимая китель. Саша вцепился в него тревожным взглядом, ожидая ответа — однако в глазах сквозила лишь усталость и надежда, что Миша сейчас утешит и все исправит. Наивный. Он не знает, что уже ничего не изменить.       Миша наконец перевел на него взгляд — Саша так изменился за эти дни. Осунулся, похудел, весь дерганый из-за постоянного беспокойства.       — Все будет хорошо, все к лучшему, — зашептал Миша, и словно по закону подлости в этот момент за окном послышался новый оружейный залп и крики.       Саша мигом побледнел и попытался сорваться с места, однако Миша мягко, но крепко надавил ему на плечи, вынуждая сесть обратно. Саша мешком опустился на кровать и умоляюще воззрился на Мишу, хватая его руку, как последнюю надежду.       — Я люблю тебя, — словно на прощание сказал он, не переставая смотреть на Мишу, будто пытался навсегда запечатлеть его таким в памяти. Миша не ответил — только «ободряюще» кивнул и отвел взгляд в сторону.       Отчего-то смотреть Саше в глаза становилось стыдно.       1933 год       «Я же люблю тебя», — Саша не говорил, но Миша читал эту фразу в его глазах — тусклых, застывших в постоянном страхе. Плечи сгорбились, руки беспорядочно бегают по коленям, машинально пытаясь пригладить серую одежду, губы дрожат — но Саша смотрел ему в глаза и даже пытается как-то оправдываться. Крайне неудачно.       — Их собрания не были политическими, они-... это просто литературные вечера?.. — говорил он так, словно сам в это не верит. Слова срывались неуверенными комками, но Саша продолжал глупое сопротивление, чуть повышая голос. — Это клевета, доносы, не имеющие ничего общего с реальностью. Кто-то просто рассчитывает на вознаграждение.       Миша мелко усмехнулся — однако это почему-то совсем не приносило наслаждения. Ровным медленным движением он притянул к себе документы и как бы играючи постукивал по ним карандашом.       Однако искоса все равно наблюдал за Сашей.       — Как жаль, что среди этого «литературного вечера» был наш человек, — сказал он после недолгого молчания. И снова — даже ни малейшего удовлетворения от того, что фактически поймал Сашу на лжи.       Саша не понимает — он ничего не понимает. Миша старается ради их совместного будущего, строит идеальную страну, жертвует всего себя на благо Союза — чтобы получить пронизанный отвращением и страхом взгляд с очередной ложью?       Недрогнувшей рукой он поставил печать на смертном приговоре, и что-то в глазах Саши мгновенно оборвалось и потускнело.       Миша надеялся, что это «я люблю» не превратится в «я любил».       1943 год       Миша себя ненавидит. Он живет на работе, спит на письменном столе, давно потеряв счет дням. Все лица сливаются для него воедино, карты, собрания, обсуждения — все ради одного. Ради снятия блокады.       Он ведь помнит, что сказал Саше перед русско-финской, когда тот пытался препятствовать войне, выгораживая Вэйно.       «Раз так за него трясешься, то вали в Финляндию. Я даже не пошевелюсь, когда этот Вэйно будет тебя уничтожать»       Смешно. Сейчас происходило ровно то же, о чем Миша тогда угрожал — с единственной разницей, что сашиной смерти хотят миллионы нацистских солдат. Миша старался не думать, что из-за этих слов ему не приходили письма — другим же пишут из Ленинграда. Редко, но пишут.       Миша убеждал себя, что Саша его ненавидит, и потому не пишет. Да это так — ненавидит, а не уверен, что Миша рад блокаде. Смириться с ненавистью намного проще.       Мише чужды чувства, но его подсознание отдало бы все за некогда высмеиваемое, «я люблю тебя»       — Я люблю тебя, — шептал Саша где-то далеко-далеко, в окруженном Ленинграде, с безнадежным упрямством всматриваясь в окно. Там лишь темень, сырость и безлюдные вымершие улицы — Саша сам не знал, что хочет увидеть. Но точно знал, кого.       Хоть этот кто-то давно его не любит.       1968 год       Деревья в парке приветливо шумели — золотистые листья еще не опали, создавая уютную осеннюю атмосферу. Рука Саши казалась приятной тяжестью, которая совсем не затрудняет даже спустя пару часов прогулки.       Саша увлеченно разговаривал о чем-то — вроде, о новой выставке в городской галерее. Не быстро — голос лился спокойно и мягко, все же, сил у Саши немного. Однако он был заметно рад. Рад, что Миша решил вдруг приехать к нему на выходные, бросив «жизненно важную» работу.       Миша по привычке оглядел его, и на душе потеплело — Саша уже почти поправился, по крайней мере, внешне. Худая ладонь крепко сжимала мишину руку, и он больше не опасался ненароком сломать Саше пальцы.       Прошли уже годы бесконечной тревоги, срывов, жестоких решений и нависающего чувства ответственности за весь мир. Наконец-то можно... немного расслабиться?       «Я люблю тебя», — сквозило в теплом взгляде Саши, хоть он все же не осмеливается сказать это вслух. С косыми солнечными лучами его одухотворенно-внимательное лицо походило на античную фреску.       Давно забытое чувство осторожными ростками пробивалось наружу, и Миша ничего не мог с этим поделать.       1993 год       — Убирайся, — донесся разъяренный голос у двери, приоткрывшейся всего на пару сантиметров. Чужие пальцы ломано вцепились в ручку и уже хотели закрыть дверь, но Миша оказался быстрее.       Миша успел засунуть ногу в дверной проем, не позволяя Саше — Шуре? — захлопнуть дверь и крепким рывком распахивая ее еще шире. На него уставился кто-то совершенно незнакомый — одетый в яркое рванье, с запахом дешевого алкоголя и злыми горящими глазами на впалом лице.       Ни следа от человека, которого он когда-то знал.       — Зачем ты приперся? — прошипел Саша, едва фокусируя плывущий взгляд на Мише — и тому не хочется знать, сколько Саша принял сегодня. А вчера? А за эту неделю?       Судя по тому, как Саша пошатывается и хватается за косяк, чтобы не упасть, он принял меньше часа назад. И от этого осознания внутри Миши бушевали совершенно непонятные, выводящие из себя эмоции.       — Пусти, я хочу поговорить, — с оттенком раздражения повысил голос Миша, но это лишь разозлило Сашу. Резкий нечеловеческий рывок, пятно перед глазами — прямо перед лицом Миши захлопнулась дверь, и через секунду послышался звук защелкиваемого замка.       Саша по ту сторону двери сполз вниз, судорожно охватывая собственные колени. Тело начинало потряхивать, и совсем скоро Саша будет безвольно валяться на полу, но пока в голове настойчиво билась одна-единственная мысль, которую он так и не сумел подавить героином.       «Я люблю тебя»       Миша остался стоять на пустой лестничной площадке, глупо пялясь в закрытую дверь. На душе становилось еще более погано, если такое вообще возможно.       Это ведь не он приложил руку к поведению Саши?       2019 год       Машины мерно проносились по ночному шоссе, на долю секунды подсвечивая и без того яркий и оживленный центр Москвы — пусть на дворе и стояло два часа ночи. Москва, как известно, не спит — и Миша тоже. Крепкий кофе ощущался особенной терпкостью, да и в целом реальность в такой час казалась... другой.       Миша отпил еще глоток, поморщившись — такой крепкий кофе он не любил никогда, но завтра — уже сегодня — ему до рассвета предстояло вылететь в Америку на очередную нудную встречу с Джеймсом. Поупражняться в острословии Миша не против, но сейчас, когда мог бы просто валяться с Сашей до полудня... Словом, никуда лететь не хотелось.       И как назло, сна ни в одном глазу. Оставалось только пить кофе, чтобы не уснуть на злосчастной встрече.       Сзади послышались аккуратные шаги — в комнату зашел Саша, жмурясь от света проезжающих за окном машин. Темные кудри были растрепаны, на щеке след от подушки — Миша невольно заулыбался. Такой уютный.       — Ты что тут делаешь? — сонно, проговорил Саша, переминаясь на прохладном полу босыми ногами. — Ночь на дворе, а у тебя вылет рано.       — Ничего-... просто люблю тебя, — вдруг сорвалось у Миши, и в сердце что-то сентиментально закололо.       Брови Саши чуть приподнялись от удивления, но на лице сразу заиграла ответная смущенная улыбка — он словно гадал, что заставило Мишу сказать такое посреди ночи.       — И я тебя люблю, Миш. Пошли спать.