Дневник безумца

Зачем!? Дьявол! Ну зачем же я… Хотя, может быть, это и не важно? Всё произошло бы в любом случае – только позже, или повод был бы чуть другим? Так, твои линованные строки призывают меня к порядку, Дневник. Хорошо, пускай. Ты – моя память – а в ней тоже необходим порядок. Тем более такому, как я. Что ж… Как там положено в обыкновенных дневниках? Сначала – дата. Только её я не помню. У меня вообще сложились странные, панибратские отношения со временем. Напишу по-другому: я на острове примерно два месяца. И все это время я… Нет, тоже не так! С начала. Да. Нужно всегда начинать с начала. Когда я окончательно, твёрдо решил, что поселюсь на острове, то, прежде всего, мне потребовалось продать особняк. Я кое-как привёл себя в порядок, нашёл нужные бумаги. Всё это заняло совсем немного времени. Когда я появился в деревушке, где располагалась железнодорожная платформа-остановка для пригородных миланских электричек, то произвёл натуральный фурор. Сюда я прибыл ночью, заказав в Милане такси, никто из местных не мог меня увидеть и заметить, так что теперь… На меня смотрели, как восставшего из могилы. Кое-кто из стариков и в самом деле считал меня кровососом – я услышал их мысли. В частности один седой и внешне вполне разумный патриарх многочисленного семейства всё раздумывал: достаточно ли того, что он ел основательно натёртую чесноком колбасу, или же нужно пойти и прибавить к ней ещё дольку целиком – на всякий случай? Впервые за долгое время все они - эта сельская простая публика, заставили меня чуть улыбнуться. В Милане я отправился прямиком к юристу. Тот несколько удивился как тому, что я хочу продать дом максимально быстро, так и тому, что потери в деньгах, которые повлечёт за собой спешка, не очень меня волнуют. По зрелом размышлении он предложил мне выставить особняк на аукцион – так не придётся тратить время на то, чтобы найти покупателя и персонально договариваться с ним, а конкуренция между претендентами позволит всё же получить нормальный доход от продажи. Я согласился. За умеренный процент от итоговой суммы адвокат взял всю подготовку на себя. Вечером того же дня он позвонил мне и сообщил, что дата торгов назначена, и состоятся они через десять суток. Делать мне до этого было решительно нечего, так что в итоге, пораскинув мозгами, я начал присматриваться к вещам на предмет того, что можно бы было взять с собой. Нет, я отнюдь не желал тащить на остров гору барахла, но всё-таки мне были необходимы какие-то простые предметы, вроде ножей и вилок, тёплой одежды и тому подобного. Особенного плана у меня не было. Я просто обходил комнату за комнатой, зал за залом – и всё больше злился. Богатство, роскошь – и вся она просто вопиет о том, что на острове ей совершенно не место. Громадные картины, вазы, зеркала – вздумай я перевозить всё это, мне бы потребовалось зафрахтовать корабль. Ладно, здесь всё ясно. Но ведь и остальное – такое же! Одежда – костюмы, смокинги. Посуда – огромные столовые наборы на множество персон. Даже мелочи. Всё было непрактичным, неудобным, неподходящим. Это было бы даже забавно, если бы не превращалось в полноценную проблему. За неделю я покончил со всеми помещениями в доме, кроме подвала и чердака – и собрал всего ничего, буквально пару чемоданов, какие берут с собой туристы, выезжающие на короткий отпуск. Причём некоторые из вещей, лежавших там, я охотно бы оставил, найдись им адекватная замена. В объявление об аукционе было добавлено «продаётся со всей обстановкой» – и так оно на самом деле и было. Кроме сборов я был занят ещё одним делом, которое шло у меня не сильно успешнее. Я взялся, начал-таки рисовать Её портрет. И… постоянно разочаровывался, непрерывно переделывал. Я не знал, в чём причина: то ли всё же оказалось недостаточно практики, то ли вообще весь мой художественный навык и дар, возвращённый мне вихрем, разыгравшимся в моём разуме в Будапеште, теперь растворяется, уходит туда, где и был. Я часами сидел перед наброском: намечал карандашом линии, вглядывался, стирал – и снова проводил. Восемь раз я говорил себе: работа окончена. И столько же – возвращался к ней. Это было за два дня до аукциона. Я сидел и корпел над Её глазами. Образ по-прежнему стоял перед мысленным взором как живой, с такой чёткостью, что я мог бы постепенно, понемногу перечислять детали. Я досадовал на собственную неумелость. И где-то на краю сознания думал о чердаке – мне не слишком хотелось туда лезть – более пыльного и грязного места не было во всём доме, но там точно оставались ещё вещи, причём более простые, которые я и забросил туда из-за несоответствия общей роскошной обстановке. И вдруг… Это было… Так и просится «как молния». Не знаю, меня ею никогда не било. Нет. Это было как большая горячая спица, которая прошла через мой затылок, через горло, через грудь – до самого низа живота. Мысль! Я даже ещё не додумал её до конца, она не сложилась вполне из отрывков-фрагментов. Её образ, лицо, чердак и вещи там – и среди них самый старый мой дорожный саквояж, с которым я прибыл ещё из Шанхая. В нём лежит костюм, из которого я вырос, колода карт, какой-то ещё бессмысленный хлам – и ещё на самом дне… Я перепрыгивал через ступени, ударился плечом о дверной косяк. Вот – на чердаке, щуря глаза в полутьме, я отбрасываю прочь с дороги в сторону какие-то ставшие разом неважными, незначительными вещи. Я чихаю от пыли, стираю со лба паутину. Вот он! Вот!!! Дрожащими руками силюсь открыть. Щелчок. Распахнулся! Костюм – прочь! Какая-то потрепанная книга – в сторону! Да, так и есть! На самом дне. Маленький, кажется даже блестящий, хотя этого, конечно, быть не может – очень уж много тут пыли. Магнитофон. А в нём запись. Её голос. Как же я умудрился забыть? Разве я мог? Оказывается, да. Мог – но теперь-то я вспомнил. Со второго раза нажимаю на кнопку. Тишина. Никакого эффекта. Ну, конечно же, батарейки будут работать все эти годы, как же! Пулей вниз – к телевизору. Нужны батарейки! Я выдираю их из пульта, пихаю на место старых. Так, готово. А нет, чёрт! Не та сторона! Переделываю. И вот… Нажимаю. И чудо произошло. Я услышал Её! Да!!! Услышал! Проигрыватель был уже очень стар, звук – искажен. То треск, то шипение, но не это - главное. Она! Это была Она. Её голос! Самые простые слова, отдельные, короткие фразы, вроде: «Доброе утро, Мао!», или «Ты молодец, Мао!», или «Спасибо, Мао!». Но этого было достаточно. Я стоял, согбенный над раскрытым саквояжем в жутко неудобной позе – и даже не думал о том, что можно переменить её. В какой-то миг мне страшно захотелось чихнуть – только тогда я пошевелился – закрыл рот обеими руками. Я сотрясался, как в лихорадке, у меня даже заложило уши, но я не издал почти ни единого звука – чтобы не перебивать, не прерывать. Это было… Меня будто гладила по голове нежная и ласковая рука. Когда маленькая капля ударилась о гладкую поверхность магнитофона, я ничего не понял – и страшно перетрусил. Чего я боялся? Что сейчас от воды случится короткое замыкание. Что снаружи пошёл дождь, а крыша, оказывается, прохудилась. Что… И только после того, как эти мысли пронеслись в моей голове, я понял, что ошибаюсь. Крыша цела. И на улице ясно. Это не дождевая капля, а слеза. Моя собственная. Всё же, конечно, мою находку, моё великое сокровище нужно было унести с чердака. Я спускался вниз, в главный зал, держа небольшой этот дряхлый аппаратец на вытянутых руках, как приз, словно награду, но скоро перехватил и прижал к груди, к самому сердцу. Слышно так было хуже, но зато – надёжнее. Вдруг я оступлюсь? Упаду? Обретение было таким внезапным, удивительным и огромным, что теперь малейший риск потери приводил меня в неистовство. Я нёс вместилище Её голоса так, как несут маленького ребёнка – разве что только не укачивал. Но вот я дошёл, огляделся, будто в собственный дом попал впервые, осторожно положил свою ношу на давно никем не тронутый рояль. И тут мой взгляд упал на мои карандашные наброски. В два шага я добрался до них, схватил небрежно в кулак, а после изорвал. Ерунда! Бездарность! Пошлость! Не Она… И здесь меня осенило. Да, именно сейчас! Я просто должен сделать это. Есть ли только в этом проклятом особняке…? Я вышел – нет, выбежал из дома в деревушку, держа в руках картину… кажется, кого-то знаменитого – едва ли не из великих Голландцев, но мне было тогда совершенно не важно и всё равно. Я нёс ее, чтобы обменять – и взял бы, не задумываясь, любую – даже Леонардо или Рафаэля. Я влетел в единственную лавчонку, где продавались кисти, краски и другие необходимые живописцу вещи и бартером – чтобы быстрее, лишь бы ни секунды не потерять, выменял две, более тонкую и более толстую, кисточки, краски, холст и мольберт. На меня смотрели, как на умалишённого – и, видимо, были правы. Но это тоже было неважно и всё равно. Я прыжками нёсся назад, силясь не уронить ничего из своих приобретений, крепко ударился ногой обо что-то – и так и не понял, обо что именно. Уже внутри особняка мне пришлось несколько минут восстанавливать дыхание, приходить в чувство – потому что от моих вдохов и выдохов всё тело дрожало, так что невозможно было нормально провести ни одной линии. Но вот – отлегло. Новое нажатие на заветную кнопку. Её голос. И к чёрту искажения, машинный отзвук! Живой. Будто Она здесь: обернись – и увидишь невдалеке, у окна. Окликнешь, скажешь «А мне сейчас показалось, что ты пропала. Исчезла – и после этого столько тягостных, тёмных, изматывающих лет прошло. Это ведь всё неправда, да? Оно мне только приснилось? Привиделось?». А Она скажет: «Да. Ну конечно, Мао». А потом улыбнётся своей загадочной улыбкой Джоконды. Рассмеётся. Мне хотелось оглянуться. Мучительно, до слёз: из последних сил я сдерживался, чтобы не спугнуть, сохранить эту веру, эту магию. И рисовал. Я четыре или пять часов не отрывался от холста. Под конец я чувствовал себя почти таким же уставшим, как после пробежки. Мне хотелось лечь на спину и раскинуть руки. Я сглатывал слюну и старался даже дышать осторожно и тихо. Бог знает зачем. Наверное, чтобы чётче, яснее слышать каждое слово. Пару шагов назад. Ещё два. Да. Я смотрел на Неё. Будто на отражение в зеркале. Волшебном. Самом чудесном из всех зеркал, которое даёт возможность видеть сквозь время. Вот Она – такая, как на последний мой день рождения из тех, что мы провели вместе. Я не смел отойти. Повернуть голову. Даже моргнуть. Я будто пил глазами этот образ, напитывался им. Я понял, что всё ещё люблю Её. И больше никого на свете. Всё, что есть у меня внутри тёплого, всё – Ей. О Ней. И Ею вдохновляется. Тогда. Теперь. Всегда… Аукцион прошёл удачно. Я даже умудрился почти вовсе не прогадать по деньгам, по сравнению с тем, что получил бы, если бы не спешка. И только тогда же, буквально в этот день, я окончательно решил куда направлюсь. Норвегия. Суровая и гордая природа, строгие и умеющие ценить свой и чужой покой люди. Там едва ли найдётся много любопытных. Выбор был сделан – а дальше началась суета. На некоторое время мне пришлось поселиться в отеле в Милане. Я докупал необходимые вещи, договаривался о перевозке в Осло – а сделать это можно было только в три этапа: по железной дороге, автотранспортом и морем. Я улаживал многочисленные юридические формальности, связанные с отсутствием у меня гражданства, арендовал небольшой склад в Тронхейме, куда мои пожитки должны были двинуться дальше из Осло, переводил деньги, а в конечном итоге даже доехал сам до места – провинции Нурланн, где снова согласовывал, оговаривал, оплачивал и подписывал. Потом – возвращение в Милан, последние распоряжения там, переезд – отдельно от багажа, но в одном с ним темпе через Швейцарию, Германию и Данию в Осло, затем в Тронхейм, а там - новые хлопоты по организации доставки всего уже в конечную точку: на островок со старым маяком в архипелаге Вега. Он, безымянный - на самом деле скорее скала в море, располагался примерно в 30 милях от ближайшего города под названием Брённёй. Город, впрочем, это тоже одно название – на самом деле рыбацкий посёлок, так что там даже негде было, хоть бы на короткое время, разместить мои вещи – единственное складское строение подходящего размера так провоняло селедочной требухой, что, казалось, стены и пол буквально насквозь ею пропитались. Да это и было не далеко от истины. Соответственно требовалось организовать особый рейс небольшого судна прямо из Тронхейма в Брённёй и работу лодочников на месте, которые перегрузят всё на свои катерки, чья осадка позволяет подплыть к моей новообретённой собственности без риска распороть днище о камни. Вообще островок стоил мне удивительно дёшево – даже с учётом всех остальных, сопутствующих трат, я не израсходовал и половины денег, вырученных за итальянское поместье. Маяк, главный, да, в общем, и единственный ценный объект на этом куске суши, которому не удосужились придумать даже названия, был возведён в те годы, когда рыбаки на архипелаге по преимуществу ходили по мелководью, не пытаясь двинуться дальше в открытый океан, на собственных судах – скромного размера, но юрких. Теперь времена изменились. Основная масса жителей занималась промыслом уже не самостоятельно, а шла наниматься в команду на крупные траулеры за зарплату. Это было всяко стабильнее и безопаснее, чем постоянно испытывать судьбу на своих утлых корабликах. Но вот промышленные, здоровенные плавучие рыбозаводы прежними путями уже не ходили, да и не смогли бы даже при желании. Маяк забросили. Пока суд да дело, за то время, что пытались придумать ему новое применение, точно в крышу башни в грозу ударила молния. Пожар смотритель погасил довольно быстро, а вот всё оборудование оказалось испорчено безнадёжно. Ну а после, примерно через полгода, появился я. Именно в прежнем домике смотрителя я и должен был разместиться. Помимо него на острове имелся сарай для лодки и всевозможных снастей. В сам маяк мне настоятельно посоветовали не ходить – вроде бы он был ещё довольно крепким, а всё же никто не желал ручаться за прочность пола на верхней площадке после её испытания огнём. Нанять кого-нибудь в Тронхейме мне удалось отнюдь не сразу. Я прибыл уже в сезон, так что мало кто был свободен, и даже деньги мои ничего не меняли: контракт есть контракт. Я оббегал весь порт, торговался, увещевал… Со дня проведения аукциона прошло уже около месяца. И едва ли я покривлю душою, если напишу, что никогда ещё не жил в атмосфере такой суеты и спешки. Вернее даже не спешки, а хуже: постоянного стремления ускорить, подогнать дело – и столь же регулярных препонов, проволочек и помех, которые обесценивали все мои потуги. Я непрерывно был раздражён – более же всего тем, что всё происходящее вокруг просто категорически не вязалось с образом и мыслью о добровольном уходе из общества, об изгнанничестве и самоограничении. Куда больше это походило не на начало пути отшельника, а на безумную причуду взбалмошного миллионера. Эдакий очень дорогой затянувшийся пикник на северной природе. Другим раздражающим фактором, как некогда в Венгрии, был язык. Я начал подучивать норвежский, но времени постоянно не хватало. Из-за этого, во-первых, приходилось оплачивать и всюду таскать с собой переводчика, а во-вторых, в моей голове опять постоянно отдавались какие-то неясные звуки. Непонятные, но структурированные-то как речь! Ум мой понимал это, а потому никак не мог абстрагироваться, непрестанно силясь уловить ускользающий смысл. Солипсического ужаса, как в прошлый раз, у меня не было – зато попросту часто и сильно болела голова. Моим спасением стала Запись. Я начал часто слушать её – почти каждый день. Не знаю, было ли это самовнушение, или на самом деле мне становилось лучше, но она превратилась для меня в настоящий бальзам, врачующий и успокаивающий. Звук Её голоса создавал какое-то ощущение… защищённости, покоя и заботы, которые были сильнее любых тщетных попыток обстоятельств и людей вывести меня из равновесия. Мягкая броня. Любящие, заботливые руки, прикрывающие от… всего. Это очень тяжело выразить словами. Нет, наверное, какой-нибудь психолог смог бы весьма чётко и доступно обозначить здесь вполне типичный комплекс с отсылающим к тому или иному древнему мифу названием, но только это как… препарировать живую птичку, чтобы выяснить, чем так пленяет её пение? На самом же деле в мою жизнь вернулось то, чего в ней очень давно не было – любовь. Пусть – как воспоминание, отзвук прошлого. Но он был для меня сильнее, ценнее, важнее, чем та дешёвая дрянь, которую мне взамен предлагала действительность. Так я думал и чувствовал тогда – и не желал замечать, куда, на какой путь выхожу. Я боялся, что скоро наступит момент пресыщения. Ещё неделя, другая - и я привыкну: Её голос останется, но это чудо почти физического воскрешения образа в моём сознании пропадёт. Однако нет. Напротив, я всё больше и больше привыкал – и не в том смысле, что делался равнодушен. Я становился зависим. День теперь мог числиться у меня плохим только по той причине, что не нашлось времени снова надеть наушники и нажать на кнопку запуска. Я менялся, ко мне возвращались вроде бы мои, но старые, давно забытые привычки, вроде громких хлопков в ладоши, когда я силюсь сконцентрироваться. Почему я не обратил на это внимания сразу? Почему позволил всему идти само собой!? Ответ, конечно, можно найти – из-за дел, непрерывной занятости, но что он может поменять сейчас, когда я пишу эти строки? Уже в самом конце отдельным – и, наверное, важнейшим делом было договориться со старым обитателем острова. Смотрителя звали Олаф (фамилию я пытался запомнить, но так и не смог – очень уж много согласных букв). Он был сед, морщинист, но крепок. Соль, ветер и вода прочертили на нём борозды так же, как прорезали бы их на гранитном утёсе – но, подобно приморской скале, этого было недостаточно, чтобы подточить его крепость. Сколько точно лет Олафу я не знал – и почему то постеснялся спрашивать. Иногда, глядя на его лицо, я думал что он, должно быть, уже весьма немолод. А порой, смотря на его высокую, широкоплечую и очень статную фигуру в дверном проёме, или глядя на то, как напрягаются у него мускулы, когда он затягивает туже канаты, я поправлял себя – нет, ну конечно, старик так не смог бы. …Или? Говорил Олаф мало – куда чаще молча поглаживал бороду, либо издавал какое-то неопределённое глухое хмыканье, трактовать которое можно было очень по-разному, если только вы не знаете его много лет – или как я не можете заглянуть ему прямо в голову. Мне, в общем, подошёл бы для исполнения своей идеи кто угодно из местных, но, конечно, смотритель маяка был самым удобным и разумным вариантом. Сговорились мы в итоге довольно легко – но не раньше, чем я потратил массу времени, чтобы втолковать своему предшественнику, зачем решил поселиться на острове. Кажется, так толком я и не преуспел. Так или иначе, но мы пришли к следующему соглашению: раз в две недели Олаф сам, без моих напоминаний, основательно закупается провизией и отвозит её на остров. Там он оставляет её в сарае – благо у него было два ключа, которые мы поделили, а сам находит на небольшом столике наличные. Там же, если мне понадобится что-то особое, будет лежать соответствующая записка – в этом случае я плачу вперёд. Кроме того, что этот необычный иностранец вообще забыл на куске суши размером примерно 400 на 80 метров, Олаф никак не мог взять в толк, откуда у меня будут браться деньги, чтобы расплачиваться, если я нигде не буду работать. Пришлось показать ему целый чемодан наличности, который я снял со счёта в Осло. Я довольно долго сомневался – а стоит ли? Мой суровый и немногословный партнёр был гораздо сильнее меня физически – и, что ещё важнее, куда привычнее к окружающим условиям. У него был опыт. Что мешает ему, скажем, попытаться ночью тихо приплыть на вёслах, придушить меня, отдать тело морю и рыбам, забрать деньги – а позже, через неделю-другую «внезапно обнаружить», что эксцентричный иностранец исчез? Застать меня врасплох, разумеется, он не сумеет – едва ли вообще есть на свете люди, способные на это. Я почувствую его мысли ещё за сотни метров от своего берега. Оружие у меня тоже при себе. Но всё равно, даже если мне удастся его нейтрализовать, доводить дело до подобной крайности совершенно не хотелось. К частью, все тревожные предположения оказались ложными. Я задал несколько наводящих вопросов, позволивших мне взглянуть на его мысли – к немалому моему удивлению, крепыш Олаф не только не помышлял ни о чём дурном, но сам изрядно меня опасался. Я был категорически непонятен его практичному уму – а потому казался чем-то угрожающим. Кроме того, ему совершенно не хотелось иметь проблемы с законом. Его дядя Кнуд в своё время отсидел срок в тюрьме – и немалый, почти десять лет. А хуже всего было даже не это, а то, что уже после отсидки в глазах решительно всех односельчан он превратился в парию. Всё равно вид моего набитого банкнотами чемодана произвёл на Олафа неизгладимое впечатление. Никогда прежде он не видал столько денег сразу. Окончательно записав меня в разряд психов, Олаф, тем не менее, смекнул, что на мне действительно можно долго и хорошо зарабатывать, после чего стал даже несколько избыточно заботиться о моей безопасности. Помимо рекомендаций относительно попыток подняться на маяк, были даны и другие. Например, по поводу транспорта. В длинном сарае на острове имелась шлюпка. Судя по всему, некогда она была корабельной – об этом говорила как её ярко-красная окраска, так и размеры. Одному, без подготовки с ней действительно было не так просто управиться. Олаф же на её счёт и вовсе сказал, что он не может оставить меня вовсе без средства передвижения и возможности самому покинуть остров, но, если я дорожу жизнью и здоровьем, то мне стоит десять раз подумать, прежде чем браться за вёсла – а лучше и вовсе забыть о существовании лодки. Течение у острова довольно сильное, особенно в отлив. И тогда же там становится ещё мелководнее. Буквально пара сильных ударов волной – и весла может вырвать у меня из рук, а там шлюпку закрутит, так что напороться на камни можно просто моментально. Если суммировать, примерно с тем же успехом, я мог бы, по словам Олафа, попробовать достичь противоположного берега вплавь. Нет, в случае любой экстренной надобности я должен буду вызывать его. Сам я в Тронхейме приобрёл на всякий случай сигнальную ракетницу, хотя и сильно сомневался, что она мне когда-либо понадобится. Олаф её одобрил, но счёл, что этого совершенно недостаточно. Ракетница – это если что-то сделается с основным видом связи, которым должен был стать… телеграф. Да, на острове имелось соответствующее оборудование. В лучшие годы телеграммы приходили и из Брённёя, и с проходящих судов. Только вот за то время, что маяк был заброшен, кончено, всё пришло в негодность. И вот здесь у нас едва не дошло до размолвки. Полноценно отремонтировать телеграф мог только специалист из всё того же Тронхейма, которого нужно было ждать ещё полторы недели – и неизвестно сколько он потом будет работать. Я, измотанный и усталый, хотел отказаться – но Олаф упёрся, сказав, что не желает быть ответственным, если со мной сделается что-то дурное по его небрежению, и наотрез зарекся что-либо предпринимать, если не будет телеграфа. Я изрядно разозлился, но в итоге всё же был вынужден уступить. С телеграфом провозились суммарно ещё почти три недели. Всё это время я жил у Олафа и у него же столовался. Жена от него давно ушла – ещё в его бытность полноценным смотрителем - не выдержала постоянного отсутствия мужа, но зато к нему часто приходила теперь одинокая и несколько малахольная старшая сестра. Принимать работу мастера на остров приехали вчетвером: я, Олаф, его приятель-рыбак, который обещался мне показать все места с лучшим клёвом, а ещё… переводчик! Да-да, всё это время мне приходилось держать его при себе. Хотя моё знание языка и росло, но до полного понимания моих навыков ещё не хватало. Вернее, не совсем так. Понимать я как раз понимал, но вот сам сказать мог ещё отнюдь не всё. Так что ещё довольно молодой парень по имени Йоханнес тоже сидел в Брённёе, помаленьку уменьшая содержимое моего чемодана. В атмосфере торжественного оживления мы проверили работу видавшего виды аппарата. Всё оказалось просто превосходно: колёсико крутилось, бумажная лента со словами исправно выползала монохромной змейкой. Йоханнес и Олаф презентовали мне небольшой и довольно потрёпанный англо-норвежский разговорник, при этом первый долго и многословно извинялся за то, что не нашёл нигде в этой глуши нового, а главное итало-норвежского – на моём родном языке. Как же мало они обо мне здесь знают! Подарок шёл в дополнение к телеграфному аппарату – его и поместили рядом. В самом деле, без этой книжицы телеграф оказался бы бесполезен – я не смог бы почти ничего написать и очень мало что прочитать. Я благодарил за всё и Олафа, и переводчика, и рыбака, имени которого так и не узнал – он битый час показывал мне на острове едва ли не конкретные камни. Я почти ничего не понимал в его терминологии, но кивал регулярно. Только под самый конец я сообразил, что он ведёт речь не о сравнительно привычной мне рыбалке с удочкой, а о лове сетями – потому так подробно и указывает места, где их нужно крепить. Я ждал, что после испытаний работы телеграфа все, включая наладчика, который займет моё место, сядут в моторку Олафа и оставят меня одного. Но не тут то было! Вместо этого был наскоро накрыт стол, на который поместили какую-то не то вяленую, не то сушёную рыбу, сыр, хлеб, а главное изрядное количество крепкого. Не прошло и получаса, как сперва рыбак, а потом и все остальные затянули какую-то тягучую, несколько нудную печальную песню. Я сумел разобрать что-то об утопленнике и ещё несколько слов в том же духе. Выглядело это всё как поминки, так что я почувствовал себя довольно неуютно - но, чтобы не ссориться лишний раз, протестовать не стал. Просидели в итоге почти до захода солнца. Как только небо начало окрашиваться в закатные цвета, все очень быстро собрались и, сказав на прощание буквально несколько слов, стремительно погрузились и отплыли прочь. Я остался на острове один. Уже стоя в лодке метрах в пяти-семи от берега Олаф крикнул, что на ближайшие дней десять еды мне хватит – а после начинаем делать так, как условились. Прибрав стол, я медленно, не спеша отправился осматривать свои владения. Они впечатляли и не впечатляли одновременно. С одной стороны, остров был невелик и почти пуст. Кроме маяка, домика метрах в пятнадцати от него, лодочного сарая и маленькой деревянной пристани рядом с ним, творений рук человеческих на нём больше не имелось. Природа расщедрилась не сильно больше. На весь остров я насчитал всего десять деревьев. Причём стоящих компактно, кучкой на противоположной от маяка оконечности, где на скальной толще имелся какой-никакой слой земли. Кустарник, лишай, гнущаяся во все стороны от постоянного ветра трава. И камень. Да. Много камня. Настоящая крепость, выдерживающая многовековую осаду волн. Теперь у этого форта появился комендант. Или заключённый? Тогда ещё мне казалось, что скорее первое. Чуть выше я написал о том, что сам островок был скромен – зато окружающий пейзаж просто подавлял величием. Вода, небо и камень удивительно похожего серо-синего цвета, в котором ощущалась какая-то брутальная мощь, были будто сотворены из одного и того же – только с разной мерой и степенью… густоты что ли. Колоссальный простор казался сценой, на которой в прошлом, или когда-нибудь в грядущем непременно случится нечто особенное, невероятной значимости и масштаба. Что? Рагнарёк, конец света – или нечто ещё в подобном духе. Здесь Зверь апокалипсиса выйдет из моря. А может и нет? Потому что, кроме силы, здесь был и покой - или, скорее, надёжная, непреклонная упорядоченность. Всё свершается в свой час, движется по вечному кругу, а люди… Хм. А что люди? Ближайшего поселения даже и разглядеть отсюда нельзя. Корабли можно – но редко. В первые дни я считал, что сделал правильный выбор. Когда всё на острове было досконально осмотрено, а просто таращиться на неизменное море начало надоедать, я взялся за удочку. Сети и рекомендации впрок так и не пошли. Уже позже из чистого любопытства я попытался поставить одну – и едва не отдал её совсем морю – в последний момент успел ухватиться за вырванный волной из рук конец. Наверное, если бы мне действительно этого захотелось, я, конечно, научился бы обращаться и с ними. Но я считал, что это, в общем, ни к чему. Голода я не испытывал, чересчур много рыбы мне не требовалось – а забрасывать и подсекать в любом случае было интереснее. И вот я сижу, укутанный в плед – всё же продувает здесь очень сильно, с удочкой в одной руке и чашкой горячего чая в другой. Чайник я вскипятил на маленькой электроплитке, энергию которой – и всему дому вообще давал небольшой бензиновый генератор. Топливо, как и еда, по договорённости с Олафом должно поступать регулярно. Клевало хорошо, но здешняя рыба была не из тех, кто быстро сдаётся, и часто срывалась с крючка. Из первого своего улова я сварил неплохую уху, которую ел на ужин, то и дело оставляя ложку в тарелке и глядя в окно на усыпанное звёздами небо. А ведь здесь, кажется, бывают и северные сияния… Я крепко спал – причём в обычное, человеческое время, потому что и днём, и ночью здесь стояла потрясающая для меня тишина. Никто не стучался в мой мозг, ни единая душа не приближалась на достаточное для этого расстояние к острову! И не в течение часа, двух, или даже суток – вообще. Сколько долгих лет это было для меня несбыточной мечтой: остаться в самом себе наедине с собой? Так зачем же ты сделал это!? Почему вновь уже на второй день достал магнитофон, наушники и целый час сидел в кресле, вслушиваясь в Её голос? Может быть, конечно, это уже было не важно. Возможно, то, что в итоге со мной случилось, было неизбежно и пришло бы всё равно. Но так, конечно, вышло быстрее. Зачем? Ну, зачем!? С этого вопроса началась моя нынешняя дневниковая запись. Зачем я позволил себе, почему допустил? Два месяца я провёл на острове. И полтора из них я готов выть и царапать себе руками лицо – от тоски по Ней. Только… Тоска – это не подходящее на самом деле слово. Неверное. Оно не передаёт и на сотую долю того, что я на самом деле ощущаю. Это пришло постепенно, но, в общем, довольно быстро. Уже через пять-шесть дней островной жизни я не мог этого не замечать, а к исходу второй недели явление достигло нынешних своих масштабов. Я пишу «явление», потому что вернее выразиться мне трудно. Что такое тоска для обычного человека? Воспоминания, сожаления о прошедшем, или о том, что было в прошлом упущено. У меня не так. Вообще, может быть, дело всё в ней же – моей способности, моём даре и проклятии? Годами мой разум жил в режиме постоянной, никогда, кроме как во сне, не прерывающейся работы с поступающей извне информацией. С текущими широкой рекой чужими мыслями. Может быть – и даже вероятнее всего, особенно с учётом того, что я такой с детства, в мозгу у меня появился какой-то особый отдел, область, занимавшаяся одновременно усвоением и сдерживанием этого потока. А теперь, в первый раз оказавшись без работы, она принялась продуцировать, или просто усиливать эти видения. Или может быть во всём виноват случай в Будапеште? Отголосок той волны безумия? Я не знаю. Но только факт в том, что я вижу Её. Не вспоминаю. Вижу. Нет, не в смысле галлюцинаций – я отдаю себе отчёт в том, где нахожусь и что делаю. Но… Стоит мне – где угодно, чем бы я ни был занят на острове, прикрыть хоть на полминуты глаза – и Она передо мной. Достаточно хоть на миг расслабиться, перестать хвататься сознанием за какую-то текущую задачу, или работу, как падающий в пропасть человек обеими руками держится за край обрыва – и я думаю о Ней. Постоянно. Только о Ней. С удочкой, с биноклем, с книгой, с кружкой или ложкой, прогуливаясь, заправляя топливом генератор, заучивая слова из разговорника, даже сейчас, с карандашом в руках склонившись над Дневником. Это та сладость, которая перетекает в пытку. Видеть Её руки – и знать, что никогда не коснешься их. Стремиться к Ней – и натыкаться, как на стену, на время и пространство. Её лицо… Она будто за непробиваемым стеклом. Можно приложить к нему ладонь, но тепла не почувствовать. А может за стеклом как раз я? Хуже всего то, что нет пауз, невозможно забыться, отвлечься. То, что вызывало бы лишь светлую лёгкую грусть, длись оно десять, двадцать, тридцать минут, поглощает мою жизнь и меня самого без остатка, продолжаясь постоянно, без перерывов. Я пробовал очищать мозг. Медитировать, делая глубокие выдохи и вдохи. Пробовал забыться, наливая полную кружку не чая, а самого крепкого пойла, какое у меня имеется на этом острове – той неведомой, разлитой в бутыли без этикетки, бормотухи, которую Олаф с остальными пили, прежде чем отчалить. Ничего – только головная боль и тошнота. Я пробовал складывать пасьянсы. Просиживал за этим занятием часы, как старая дева – и в каждой карточной даме мне мерещилась Она. Я пробовал взяться за книги – и поражался, до чего они мне скучны. Детективы, читая которые я понимал: оказаться мне на месте сыщика – и загадка была бы разгадана, дело раскрыто за считанные минуты. Романы, в которых герои с пафосом изображали страдание, а я сравнивал их с событиями собственной жизни и чувствовал, что, не колеблясь ни минуты, махнулся бы не глядя судьбами с очередным персонажем. А главное не без некоторого удивления я обнаружил, что люди – обыкновенные, или нарисованные словесными красками как выдающиеся, но всё равно для меня, по моей мерке обычные, мне не интересны. Совсем. Их стремления, амбиции, желания, планы. Я всё это видел. Слышал вживую в сотнях и тысячах разных вариантов. Я знаю их так, как они сами себя не знают. Всю теневую сторону их бытия. Всю подноготную. Всю правду. Я как никто изучил род людской и… разочаровался в нём. Нет, не так. Это не разочарование на самом деле. Тут нет осуждения. Просто... люди больше не могут преподнести мне никаких сюрпризов. Удивить. Заинтриговать. Давно-давно, я попросил одну волшебницу дать мне силу, чтобы понимать людей. И вот, свершилось. Понял. Я не отказываю им – не всем, но некоторым, в лучших качествах. Есть не свете храбрые, добрые, благородные, щедрые, любящие и любимые. Тех, кто заставлял бы меня искренне, с любопытством, наблюдать за собой, не осталось. И это настоящие, подлинные люди, живая ткань их умов. А здесь – чья-то фантазия, разбавленная редактором, цензором, если он был, да заказчиком-издателем. Чуть новые комбинации одних и тех же сюжетов, слегка другие акценты… Может в другой ситуации я и смог бы заинтересоваться, или, хотя бы, коротать, убивать время. Но по сравнению с Ней, с почти уже, кажется, обретающим плоть и кровь – и вновь растворяющимся Её призраком, всё это было так ничтожно мелко, что не могло меня отвлечь ни на минуту. Это как чешущаяся болячка: мучительно прикоснуться к ней – и не получается не трогать. Я окончательно понял, что превращаюсь в зверя в клетке – и, как это делают животные, попытался найти забвение в бессмысленной по сути, но требующей усилия деятельности. Как тигры и пантеры порой беспрерывно бродят в неволе туда-сюда, или даже бросаются на железные прутья, так я взял себе за правило каждое утро и вечер бегать по острову, таскать всякие тяжести, делать упражнения. С непривычки с меня сходило семь потов. По утрам всё тело ныло. И… Ровно ничего! Бесполезно! То же самое! Хуже всего же то, что я – слабак. Наркоман, который знает, что его губит – и сам же тянется к этому. Все эти мои попытки «выздороветь», избавиться от наваждения… Ложь! Ведь всё это время, каждый день, я по-прежнему слушаю Её запись. И не могу, никак не выходит заставить себя отказаться. Утренние клятвы к вечеру весят не больше, чем опавший лист. Твёрдые решение сменяются компромиссами, которые в итоге тоже не держатся, порой, даже часа. Мало того, я достал тот портрет, который нарисовал в поместье. Картину с Её изображением. Я не повесил её на стену, нет - поставил рядом со своей постелью. Чтобы видеть, засыпая и встречая рассвет, Её лицо. Однажды мне приснился сон. Короткий, но такой, какие бывают, может, один раз в жизни. Сон. Теперь я знаю это, но тогда думал, что всё – реально и происходит на самом деле. Солнечное, ясное утро… Нет, не так. Солнечное и ясное всё! Будто каждая деталь излучает свой чуть особенный свет. Стены, мебель, пейзаж в окне. Это наш с ней дом. Тот самый – и в нём все по-старому. И это обычный наш день, не спеша развёртывающийся, расстилающийся яркой скатертью от пробуждения к завтраку, затем – к прогулке, к самым простым, житейским занятиям. Но Она – рядом. И так всегда было. И будет. И ничего другого нет, и не может быть. Одиночества - не было! Ошибок - не было! И если вдруг случится что-нибудь, то это легко поправить, стереть, как Она правит ластиком что-то у меня в тетради. Я делаю уроки. Сколько мне лет? Не важно – впереди их много больше, чем позади. Я слушаю Её внимательно. Не обижаюсь на правки. А потом мы вместе сидим на балконе, пьём чай и смотрим на звёзды. И тут я вспоминаю, что весь день на самом деле хотел Ей сказать что-то важное. Я открываю рот, но в итоге не могу припомнить, потому что любуюсь Ею. Тем, как выглядит в лунном свете Её лицо. А потом… Я проснулся. И даже секунду думал ещё, что задремал там, на нашем балконе, а Она уложила меня в постель и теперь сидит рядом, чуть наклонившись ко мне – я видел у изголовья ещё осоловелыми спросонья глазами картину. Но вот я понимаю всё. У меня перехватывает дыхание – резко, словно кто-то в один глоток выпивает из меня весь воздух. Я всхлипываю, втягиваю его судорожно, а потом кричу. Громко. Очень – всё равно никто меня не услышит – потому и хочется ещё сильнее, звонче, так, чтобы весь остров задрожал. И я бью ни в чём не повинную кровать кулаком раз за разом, пока не вижу, что кровь проступает на руке. С тех пор и ночь не давала мне покоя. Я засыпал – и просыпался, подбрасывал себя усилием воли на кровати. Опять не то! Я раз за разом «запускал заново» свои сны, пытаясь вновь попасть туда. Опять оказаться с Ней – и ничего не знать и не помнить, кроме этого счастья. Не удалось ни разу. Вся награда моя – бессонница, воспалённые глаза, да зубовный скрежет и желание разодрать в клочья предательницу-подушку. Иногда мне начало… нет, не чудиться, но такой огромной силы была моя слепая надежда, что это можно сравнить, как Она выходит, выбирается ко мне из портрета. Я стою, немой, потрясённый, а Она медленно приближается ко мне. И я не выдерживаю, с губ моих слетает чуть слышный вопрос: «Как?». А Она тем же голосом, что и в детстве, отвечает: «Просто я - особенная, Мао. Неужели ты разучился верить в чудо? Как же так? Ведь я навсегда сплавила его с тобой воедино…». И я сам иду к ней. Делаю решительно шаг вперёд, хотя знаю, что ещё два – и уткнусь носом в стену. Я едва сдерживаюсь, чтобы не начать разговаривать с портретом, рассказывать что-то ему. И ведь… чем холст в сущности хуже, чем дневниковые листы бумаги? Это продолжалось несколько дней. Чудовищно долгих, как назло пасмурных, дождливых. Таких, когда никуда не пойдёшь. Заперт! Беспомощное бормотание радио, попытки глядеть в окно, в одну точку – как птица в клетке сидит порой недвижимо на жердочке, куда-то уставившись. Я понял, что больше не выдержу… Нужно было решиться и сделать что-то. Два дня назад я поднялся на маяк, наплевав на все предостережения Олафа. Думал – здесь последняя моя надежда. Удивительно, но там всё ещё жив запах дыма. Винтовая лестница сделана из металла – прочные, надёжные ступени. Верхняя же площадка пострадала серьёзно – а крыша ещё сильнее. Что-то отвалилось, опало внутрь, так что в обширных дырах теперь видно небо. Синева в чёрной, обгорелой рамке. Наверное, нечто подобное мог бы изобразить в минуту вдохновения какой-нибудь современный художник. Но я пришёл сюда не любоваться живописными видами. Совсем наоборот. Уничтожить самым верным и надёжным способом живописное полотно. Я думал поджечь его – рука дрогнула. Мне казалось, что я предаю огню Её саму, представлял себе, как Она – живая, настоящая - корчится на каком-то костре, какие бывали в Средневековье. И я - тот, кто поднёс факел. Нет. Пусть её возьмёт море, эту картину. Пусть спрячет, накроет волнами! Потому что нет уже больше сил смотреть. Я шёл по изъеденным огнём доскам – быстро, бесстрашно, хотя они могли запросто проломиться под моими ступнями. А вот тут, похоже, как раз и ударила молния – доска сравнительно целая снаружи, была как жуком-древоточцем чем-то прорезана по центру, обращена в серо-чёрный пепел. Я подумал тогда, что сам на неё похож. Я сделал это. Сбросил портрет вниз – и сейчас ненавижу, презираю себя за это. Из-за собственной своей слабости нанести Ей удар! Пусть только образу - всё равно. Бесполезной слабости! Ведь запись, Её голос на кассете, я выбросить так и не смог… А картина – это было странно, невероятно, но… Я был уверен, что она сразу утонет. Или разобьётся от удара, достигнув после падения с такой высоты прибрежных камней. А её подняло опять! Погнало, но не быстро, волнами. Жестокая насмешница-судьба оставила задник внизу, обратив наверх лицо. Она будто проступала из волн, как русалка, ундина, речная принцесса Лорелей из старой песни. Я смотрел, не отрываясь, во все глаза и хотелось прыгнуть к Ней в море, и обнять – потому что Она там! Да! Там, в воде! Волны скрадывали квадратные очертания холста в раме. Вот сейчас Она вынырнет. Нет! Не справится, не сможет без меня! А я – здесь. Это всё длилось не так долго – минуту, другую – потом конец. Море унесло, утопило. Господи, как Ей идёт море! Волосам, в которые хочется вплести веточку красного коралла. Глазам, в которых будто то же загадочное сияние, мягкий внутренний свет, какой видишь иногда в жемчужине. Поплыть за ней, вытащить, обсушить… поцеловать в губы. Мечта моя несбыточная! Молния и пламя, выедающие изнутри старую деревяшку по имени Мао! Ничего не изменилось. Она по-прежнему моя отрада и мучение. Сколько дней ещё будет так? И что потом? Как долго я смогу…? Чем всё это кончится?