Шакалам-одиночкам проще.

Белая дверь тяжелую распахивает резко и морщится тут же от аромата противного — приторно-сладкого, с горечью и нотками ладана едва различимыми. Не задумывается даже сначала: разве может в морге пахнуть по-другому? В морге всегда пахнет сладостью горькой и ладаном терпким. В морге всегда пахнет смертью. Недавней, видимо, свежей совсем, день или два. Ночные дежурства всегда проходят бок о бок с бездыханными телами жертв, поэтому Тане кажется, что все как обычно. Кажется ровно до тех пор, пока рядом не возникает Власова. — Ты чего здесь? — спрашивает, к подруге ближе подходя и замечая бледность кожи странную. Маргарита накрашена как всегда безупречно, на плечах халат белоснежный, на лице — безразличие абсолютное. — Да так, — отвечает женщина привычно-уклончиво. — Спокойно здесь. Тихо. Таня чувствует от капитана ментол ледяной, духи какие-то французские и смирение явное. Тане из всей этой смеси нравится, пожалуй, абсолютно ничего. Рита поникшая постоянно, уставшая вечно, с синяками огромными, из-под тоналки заметными, и режимом избитым донельзя. Спала последний раз, наверное, недели две назад. А пахнет от нее сладостью горькой и ладаном терпким. Шакал внутри Татьяны скалится, рычит, воет почти. Волчицу чужую уже не чувствует. Боится. От Риты удушающе пахнет пустотой и смертью. — Девочки, — обе от знакомого голоса дергаются синхронно, а Рогозина, кажется, усмехается едва заметно. — Вам бы домой, пять утра. Я с телами сама разберусь, идите, отсыпайтесь. Белая довольно улыбается, кивает коротко, а потом, будто током ударившись, на Ритку оборачивается. У Ритки глаза безжизненные абсолютно; вместо коньяка медового — кофе остывший. Таня понимает сразу, направление чужого взгляда улавливая безошибочно, и чувствует, как шакал в ее груди уши поджимает. Скулит. Дурно ему. Тоскливо. А волчице в груди Власовой, кажется, еще намного хуже, потому что у нее вместе с единственной любовью забрали еще и кислород.

***

У Маргариты одна-единственная жизнь на одну-единственную любовь. Татьяне в этом плане проще намного, потому что у хищных шакалов, в отличие от кровожадных волков, нет кармической пары. И поднимаясь на третий этаж до нужной квартиры, она думает, что Маргариту, скорее всего, не поймет никогда. Нет у нее способности вот так по другим убиваться. Танечка любит временно и безумно. Рита — так же безумно, но пожизненно. — Пиздец ты похудела, — выдает, не задумавшись даже, когда видит стоящую посреди коридора подругу. Власова худая ужасно, бледная совершенно, выцветшая почти. И Белая впервые за все время осознает точно, что такими темпами скоро станет совсем плохо. Рыжая усмехается только, сигарету меж тонких пальцев крутя сосредоточенно, и старается не обращать внимания на воющую и царапающую еле бьющееся сердце хищницу. Таня в обращении полном видела ее лишь единожды, но сильную черную волчицу не забудет уже никогда. Рита в обращении красивая чертовски, а инстинкты волчьи проследить можно даже теперь, когда она своего волка почти не чувствует. А запах ладана и сладости горькой впитался во все стены и не дает спокойно вдохнуть. — Ты ведь понимаешь, что можешь умереть? — шатенка на диван в гостиной опускается медленно и замирает, когда на маленьком стеклянном столике замечает написанное от руки завещание и доверенность на все имущество. Власова понимает и готовится заранее. И осознание неизбежного бьет по голове так сильно, что глаза голубые непроглядная пелена застилает. — Почему ты Гале не сказала? — А это что-то изменит? — Маргарита смеется громко, истерику подавляя, и чувствует, как несчастная волчица надрывно скулит. — Она сделала свой выбор, Тань. Выбрала не меня. — Ты погибаешь! — девушка успокаиваться не собирается вовсе и со всей силы ударяет ладонью по стеклу. Боли не чувствует даже. — Она счастлива, — капитан пожимает плечами и ставит перед подругой чашку с горячим кофе. Белая все еще любит кофе с корицей и чайной ложкой сахара. Рите пришлось запомнить, когда они вместе отбывали ненавистные ночные дежурства. — А я добивала ее всеми возможными способами. С Валей ей лучше. От искренних слов в комнате становится теплее и, кажется, не так сильно пахнет душащей сладостью. Власова любит бездумно и искренне, не обращая внимания на то, что ее ежедневно пытается сожрать изнутри чертова голодная волчица. Волчица питается чувствами. Чувствовать Власова разучилась три года назад. И Татьяна вдруг очень четко понимает, что решение она уже давным-давно приняла. — Ты когда-нибудь начнешь думать о себе, Рит? — шатенка ближе подвигается, накрывая своей горячей ладонью чужую ледяную, и хочет в голос завыть, потому что режущая боль от когтей черной волчицы передается одним только легким касанием. — Я уже подумала, — как ни в чем не бывало, будто это что-то обыденное и привычное, шепчет капитан. — Все документы передам нотариусу, оставлю завещание и уйду красиво. «С дикими болями в области кровоточащего сердца» остается несказанным. Волки умирают медленно, мучительно и тихо, как подобает гордым и бесстрашным. Так же умрет Рита. Медленно, мучительно и тихо.

***

Звонок от Антоновой поступает ровно в три пятнадцать ночи по московскому. Таня материт ее громко, рычит угрожающе, но когда слышит короткое: «Гале плохо» — быстро накидывает на плечи легкую курточку и летит на всей скорости в Валькину квартиру. Оборотни остро чувствуют любую боль своей пары. Но Белая даже мысли не допускает о том, чтобы связать ночной «приступ» Рогозиной с моральной болью Власовой. Не хочет просто. Хотя шакал внутри завывает зверски и заставляет нерушимые параллели в голове проводить. — Днем все было в порядке, — лепечет Валентина, когда Белая переступает порог ее квартиры и почти несется на кухню. Галина за сердце правой рукой держится и дышать старается как можно глубже. — Я не знаю, что с ней! — Тише! — прерывает тираду Татьяна и сжимает руку начальницы. Та бледная до невозможности и напуганная до крайности. Странно, ведь до этого момента Ритка старательно закрывала от нее свою боль. — «Скорую» вызывали? — Конечно! — отвечает даже слегка возмущенно. — Сказали, что кардиограмма ничего не показывает. Напоили валерьянкой, кажется… — Твою мать, — выдает Белая шепотом и чувствует, как внутри что-то ломается, а шакал, кажется, забивается глубоко-глубоко, желая больше не чувствовать разъедающей боли и страха за двух идиоток. — Рита… — Рита? — Галя дергается и глаза распахивает широко-широко, будто одно это имя ей невыносимую боль доставило. — Что с ней? — Я не знаю… — сокрушаясь под давлением минувших событий, Таня невольно вспоминает разговор последний и боль режущую. — Но точно что-то нехорошее. Валечка на край стула присаживается и на женщин смотрит недоуменно. Рогозина, кажется, все понимает и от страха, все тело толстым льдом сковавшего, сжимается невольно. Гале за Риту страшнее, чем за себя. Татьяне страшно за обеих.

***

Власовой нет ни в офисе, ни дома, ни где-либо еще. Галина не ест практически, успокоительное глотает горстями и не спит третьи сутки подряд. Белая обзванивает всех Риткиных знакомых, которых только может вспомнить еще со студенчества. И находит. В одной из городских больниц. — Почему ты не рассказала? — Рогозина сидит у ее кровати, близко-близко, — так, будто хочет в одно целое слиться. В одно целое. С Маргаритой Власовой. — Потому что это ничего не изменило бы, родная, — шепчет капитан и чувствует, как чужие пальцы с ее собственными сплетаются. — Мы сходимся и расходимся. А с Валей у тебя есть какое-никакое постоянство. — Ты издеваешься… — начинает было Галя, но осекается, когда чужие холодные губы врезаются в ее теплые, все жизненные процессы вместе с поступлением кислорода перекрывая. Таня из палаты выходит все-таки, посчитав, что такие интимные моменты лучше оставлять за дверьми. Закуривает, затяжки делает быстрые-быстрые и думает, что все это — чертова мелодрама с дурацким концом. Власова не выдержит долгой разлуки, измотается окончательно и погибнет, счастья своего не обретя. А Рогозина просто не переживет разрыва. В холодный Питер билет Белая купит только на себя. Шакалам в одиночестве живется проще.