Есть одна награда – смерть

Здесь нет правды, нет правил, нет морали. Только он, погруженный во тьму лжи и иллюзий, инвазирующих отчаянием. В собственном бреду, на дне размышлений. В звенящей пустоте, средь голосов. Здесь нет общества, которое может судить. Только он, плетущий узоры из страхов. Прядущий золото из тьмы. Вьющий верёвки из голосов. С ярко-алых губ срывается смешок на грани с безумием и тут же падает в чернеющую бездну Челленджера. Чердачно-тихое одиночество и слабый голос шепчет какую-то свою молитву. Шёпот этот растворялся в пространстве и превращался в звёзды. Люди так старательно избегают реальности, инфантильно пытаются построить идеальную жизнь, вдохновляясь призрачными образами. Скрывают свою гнилую сущность и зачастую теряют себя настоящего, глотая апокрифическое наслаждение. Красивая обложка и кривая истина. Отвратительно, мерзко. Заставляет чувствовать себя грязным лжецом. Но что поделаешь, человек есть человек, как бы он ни старался казаться особенным. Все они одинаковые и пустые. Лучшие люди – это сумасшедшие. Они пьют вместе с Синей Гусеницей, красят розы кровью и часами плавают в море пролитых слёз. В радужке глаз блестит эмоциональное опустошение. Жизнь упрятала в непроницаемую скорлупу весь его альтруизм, научив думать лишь о себе. Она ломала его. Иногда он пугал сам себя. Сколько раз он достигал апогея боли? Старался оправдаться, терялся в себе..

Боже, да всё в порядке.

Нацепи улыбку, сделай вид, будто всё хорошо. Ведь так и формируется норма. Живи так подольше – привыкнешь. Притворяйся. Не думай о вчерашнем: мысли пожирают душу. Он малодушно наслаждался трепыханиями пойманного им мотылька, насвистывая весёлую мелодию. На кроваво-красных губах привычная ухмылка, во взгляде синева океана, утаскивающего на захватывающее дно к допотопным монстрам, скулы медно сияют. Слева от него раздаётся кашель, он поворачивает голову и первым делом видит зубы. Белые, яркие, вострые. Зубы улыбаются хищно.. Они принадлежат определённо богатому, серьёзному и властолюбивому. Силуэт обладателя зубов аккуратен и статен, руки убраны в карманы костюма истинного денди. Пора. Движения его удивительно ритмичны, точно положены на витиеватый узор музыкальных аккордов. Он в трико огненного окраса с кожаными заплатками формы ромба и белым лицом, словно в маске. Сейчас он разыгрывал лацци, танцуя словно на раскалённых углях босыми ногами, так неумело и как-то криво, как будто нарочно стараясь стереть ноги в кровь. Безликий артист, дешёвый клоун. – Я откушу тебе палец, а затем лицо, – он, сказав это, весело улыбнулся и захохотал над собственной шуткой, демонстрируя неестественно острые изгибы беззаботного тела. – Харош порить чепуху! – крикнул кто-то из толпы, скептично оглядывая, как он пляшет под дисгармониическую музыку, – Эт отстой, завязывай! Сузившийся зрачок, мелкий, как зерно кунжута, тщетно бегал по серой толпе, выискивая обидчика. Сквозь это мелкое чёрное окно он видел только смерть... – Я шут, я Арлекин, я просто смех, – перепрыгивая с ноги на ногу, пропел он, сгибаясь пополам с разбросанной улыбкой. – Арлекин – это маска, идиот! Тебе реально за это платят? Чёрное зёрнышко наконец нашло того, кто так криведно обесценивал его труд, его старания, его игру. Все остальные молчали, будто были немы. Точно не живые люди, а мертвецы, лишь бесплотные тени. То, что они видели, казалось странным вымыслом, бредом сумасшедшего. – Для меня есть одна награда – смерть, – хохотнул он, оголяя ряд жёлтых зубов, весело так, будто не боялся смерти или не понимал, что такое смерть, но раз говорил о ней, мыслил единственной своей наградой, то должен был знать и понимать, а может и наоборот: по этим же наблюдениям – не понимал; и достал деревянную дубинку, – Скажи, ты хочешь умереть? – Псих грёбаный... – Принимаю это за положительный ответ, – и Арлекин, взвизгнув, как ведьма, замахнулся дубинкой, резанув воздух... *** Он умирает снова и снова, его лицо исчезает в бесконечной петле. Арлекин, закрывая глаза, видел всё тот же окровавленный лик, искажённый в гримасе страха и боли. Образ был неподвижным, и он долго и с безумным спокойствием разглядывал все детали уродливого лица: крупнорублённое лицо, вдавленный лоб высок и узок, дегтярно-черные глазки, как у свиньи, нос клювом, а щёки бульдожьи, толстогубый рот и мясистый подбородок; а в ушах так и звенел басовый, грубый голос, молящий остановиться. Тяжёлая рука легла на тонкое плечо, и Арлекин открыл глаза. Образ исчез, а взору предстали улыбающиеся зубы. Они были так неожиданы и неуместны сейчас. В миг вокруг всё перестало иметь значение. Остались только зубы, которые словно разрывали на части то кровавое и дикое воспоминание. Воспоминания уходили и терялись. На четвёртую или на пятую(?) ночь, он не помнил, они отступили совсем. Арлекин умел быстро забывать неприятные для себя мысли. Это его дар – отвлекаться. Он (дар) спасает разум, если его ещё может что-то спасти. Шут лежал у ног зубов, положив голову на колени последнего. Зубы гладили его голову, перебирая пряди хладно-синих волос, и всё так же улыбались. Тихо.. приятно тихо. Арлекин приоткрыл рот, силясь сказать нечто, наверное, важное. – Тебе страшно? – вопросили зубы, легонько проводя острым ногтем по пробору цвета черепа, но шут только растянул губы в улыбке, а в глазах всё та же пустота, – Тебе страшно? – медленно повторили зубы. Но Арлекин всё молчал. Улыбка его погасла, глаза закрылись. В воздухе ошметками и кусками плыло животное отчаяние. Привычная мокрая и мрачная тишина, стеклянный мир. Мысли путаются, голову прорезает острая боль. Исчезло очарование мгновенной тишины, остался только тающий запах дыма. – Всё хорошо.