ДУРМАН

Когда в [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] году на планете [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] нашли руины, не поддающиеся классификации и не подпадающие под описание ни одних обнаруженных ранее осколков инопланетных цивилизаций, живых или мёртвых, о находке немедленно сообщили в Новоквебекский научно-исследовательский институт. О находке было известно ровно ничего, а описание руин, их фото и видеозаписи с места обнаружения, полученные кафедрой ксенологической археологии и культурологии, поставили учёных в тупик.

Смех из-под земли. Часть I. «Вавилон»

Эти записи я веду на случай, если в этой экспедиции со мной случится что-либо, включая смерть —? — или любые другие неприятности. Признаться честно, я с самого начала был не в восторге как от этих самых руин, так и от идеи лезть к ним. Но ассоциация маститых республиканских учёных ни за что не примет во внимание слова и мнение кого-либо, не располагающего учёной степенью не ниже докторской. И на опасения простого аспиранта Дерека Уинтерса им, ровным счётом, тоже было наплевать. Особым рвением к изучению таинственных руин отличился мой отец, доктор Дуглас Уинтерс, автор множества научных трудов об истории и культуре инопланетных народов в скоплении Язэ. Меня это нисколечко не смутило и даже не удивило — мой отец был самым, что ни есть, фанатиком своих трудов, порой шедшим к своим лаврам по чужим головам. И в возможность возглавить экспедицию на [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] он, я могу поспорить, вцепился зубами, как настоящий шакал. Если бы мне было не наплевать, я бы осудил его за такой подход к карьере и жизни в целом, но о предпочёл свои научные достижения семье, а как отец и вовсе облажался. Для него я был не сыном, а одним из его студентов и аспирантов. В тот день — вечер, на часах было почти шесть по планетарному времени, — я как обычно принял свои антидепрессанты и сел за свою кандидатскую диссертацию, в надежде, что удача лететь на другой конец земского сектора Галактики меня минует. Однако к моему вящему разочарованию, едва препараты начали действовать, на мой омникомпакт поступил звонок. — Мистер Уинтерс, — голос отца холодный и сухой, таким он обычно сообщает плохие новости. — Да, доктор Уинтерс, я слушаю, — я поджал губы и, перехватив омникомпакт левой рукой, достал из ящика датапад-ежедневник. — Если вы по поводу ка’х'лдайнийских костей, результаты химанализа и масспектрограмм я отправил на ваш… — Я звоню по другому делу. Вы назначены в состав экспедиции к [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] руинам. «Нечестно!» — я нервно захихикал мимо микрофона и бросил пад обратно в ящик. А вслух добавил: — Я могу отказаться? — Это не обсуждается, — отрезал отец и сбросил канал связи. Я не знал, смеяться мне, плакать или злиться. В любом случае, выбора у меня нет, спорить с научным руководством чревато отчислением и кучей дерьма в личной характеристике. В тот момент я был готов пойти и написать заявление об уходе из института по личным обстоятельствам, бросить его уже подписанным на стол отцу и высказать ему все свои накопившиеся «фи» прямо в лицо, но всё же понимал, что это воодушевление навеяно моей депрессией, не желавшей уступать ингибиторам моноаминоксидазы. Я же сделал глубокий вдох, медленный и полный безысходности выдох и открыл электронный мультимейл. Отец не шутил — на мой «рабочий» почтовый ящик пришёл пакет данных. Просматривая его содержимое, я задался вопросом, что насторожило меня больше — само его решение или его категоричность. В любой другой случай он предпочитал сначала объявить набор в экспедицию, принять заявки от студентов и выбрать из числа согласившихся, среди которых меня зачастую не было. Я предпочитал работать с образцами, находясь в уютных стенах институтских лабораторий, и он об этом отлично знал. Я мог бы побиться об заклад, что он мне таким образом за что-то мстит, но так и не мог вспомнить, где и чем я перед ним провинился. С этими мыслями я предпочёл свернуть все насущные дела и взяться за них уже на свежую голову. … Что-то с этими руинами не так. Вот только что? Рассматривая фото и видеозаписи с таинственных руин, я невольно ловил себя на скверном предчувствии. Их обнаружению способствовала сейсмическая активность, приведшая к обвалу карстовой пещеры. Согласно записям, включавшим рассказы очевидцев, целая парковая площадь в центре города провалилась под землю, образовав воронку с полмили диаметром. Руины, вернее сказать — какая-то их часть, появилась из-под провалившейся земли «словно зубы хтонического червя, пытающегося прогрызться на поверхность». На рукотворный характер происхождения «зубов», как и их принадлежность к древней, неизвестной доныне цивилизации, населявший планету [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] задолго до её колонизации людьми, указывали рельефные рисунки и письмена, высеченные на поверхности. Также меня смутила некая незакономерность, неоднородность стиля исполнения и оформления: на одних барельефах был ярко выражен профессионализм тогдашних мастеров, филигранная, геометрически точная работа, на других — неприкрытая власть декаданса, неаккуратное исполнение, третьи поражали воображение изяществом, четвёртые наоборот — подавляли своей строгостью. Ни один барельеф не был похож на другой, словно бы… — Вавилонская, чёрт возьми, башня, — эту мысль я не постеснялся пробубнить себе под нос, чем привлёк к себе внимание — на меня, казалось, посмотрели как на идиота. И лишь один из членов нашей экспедиционной группы, должно быть, посчитал моё предположение достойной гипотезой. Шаттл, зафрахтованный институтом ради этой экспедиции, вышел из космопорта Нового Квебека поздно вечером. Две с половиной недели подготовки остались позади, моим коллегам по аспирантуре, я могу поспорить, не терпелось приступить к раскопкам. За последнюю неделю я наслушался самых разных догадок о происхождении и предназначении этих строений от почти банальных до самых абсурдных. Я же склонялся к гипотезе об их принадлежности к какому-нибудь культу, подобному верованиям майя в Шибальбу. Вавилон и Шибальба. Шибальба и Вавилон. Эти два слова вертелись у меня на языке, выдавая мой внутренний диссонанс, испытываемый касательно этих руин. Пока другие участники экспедиции спали, убаюканные мерным гудением аппаратуры шаттла и своими грёзами о «настоящих, мать их, раскопках», я делал заметки, перерисовывал отдельные, часто повторяющиеся на полученных снимках рисунки и символы. — Ты упоминал Вавилон на последнем совещании. Не поделишься догадкой? Профессор Квентин Найтгант. Порой он пугает меня до мурашек. Он старше моего отца, а выглядит ненамного старше меня самого, очень тихо двигается, его мимика и жесты отличаются несвойственной человеку плавностью. И что изумляет меня в нём более всего — это его непонятная то ли аура, то ли энергетика: пусть я не верю в эту эзотерическую чушь, но рядом с Найтгантом люди волей-неволей успокаиваются и приходят в душевное равновесие. А ещё с его лица никогда не сходит его равнодушное, словно бы отсутствующее или даже сонное выражение, уж никак не вяжущееся с его порой чрезмерной тактильностью. Я даже не заметил, как он подсел ко мне, не почувствовал, как он положил руку на моё плечо. Обнаружив его возле себя, я несколько изумился, но мой испуг тут же улетучился в никуда. А он лишь заглянул мельком в мои записи и открытые на датападе фотографии барельефов, пожал плечами и равнодушным тоном изрёк: — Мне кажется, ты прав. Над этими постройками трудился не один народ, и, смею предположить, не одна раса, жившая на той планете.