Нежнее кружева, дороже жемчуга

Ши Цинсюань сияет ярко, ослепляет, но не дает глаз от себя отвести. Серебром изящных украшений, россыпью камушков на платье, но больше всего блестящими глазами. Он кружит по богатому, помпезно украшенному залу, полному мужчин в смокингах и дам в строгих вечерних платьях, и затмевает их всех, притягивает взгляд каждого, улыбается довольно и игриво, подмигивая и тем и другим. Хэ Сюань незаметной тенью меж толпы скользя то и дело слышит шепотки богатых господ о прекрасной молодой госпоже. У Ши Цинсюаня нет груди, а голос, хоть нежный и звонкий, но чуть ниже, чем должен быть женский, чего Цинсюань даже не пытается скрывать. Он вообще не пытается притворяться девушкой, лишь не опровергает ничьи мысли, слишком довольный собой и собственным образом. Однако всем плевать на эти нестыковки. Изящные плавные черты, длинные волнистые волосы, собранные в затейливую прическу жемчужными шпильками, и прекрасное лицо заставляют всех окружающих видеть перед собой самую восхитительную деву на свете. Политические деятели и артисты, бизнесмены и множество других влиятельных богатых людей, и все внимание на одном человеке. Хах, если бы они знали. — Господа, кто-нибудь знает, она пришла одна? — слышит Хэ Сюань у себя за спиной голос мужчины лет тридцати. — Не думаю, что это хорошая идея, то, что вы задумали, мой юный друг, — отвечает голос постарше. — Мне она представилась фамилией Ши, а ранее я видел ее с господином Уду. — Жена? Или дочь? — Полно тебе, господин Ши не старый, чтоб такую дочь иметь, скорее жена. — Эта девушка называла господина Ши братом, — влезает в разговор какая-то женщина. — Так что всего лишь сестра, — по голосу Хэ Сюань слышит, что и на таких как Уду у кого-то есть планы, но ему это не интересно. — Так если сестра, может быть… — начинает первый мужчина с надеждой в голосе. — Тоже вряд ли, — смеется женщина. — По-моему, она пришла в компании какого-то мужчины, господа. — Пф, какого еще мужчины, — пренебрежительно фыркает первый голос, явно уже настроившийся попытать счастья. — Меня, — Хэ Сюань, до этого стоявший к людям спиной, впервые обращает на себя внимание, оборачиваясь лениво. Его тон спокоен, а лицо расслаблено, но каким-то неведомым образом в золотых глазах, острых чертах и насмешливо изогнутой ухмылке проскальзывает что-то, заставляющее кровь похолодеть. — Я передам ваши комплименты, господа, моему супругу будет приятно, хотя боюсь, замеченными они из числа сотен других не будут. Слова исключительно вежливые, тон соответствующе мероприятию почтенный и сдержанный, но насмешка в глазах, и показавшийся из-за кривой надменной ухмылки кончик клыка, заставляют людей поежиться, и пробормотав какие-то извинения и вежливости поспешно отойти подальше. Хэ Сюань довольный собой, вновь ищет глазами мужа, но не находит на прежнем месте и намека на белое платье. — Мой Хэ-сюн ревнует? — раздается за спиной довольное мурчание, и Хэ Сюань разворачивается, чувствуя, как его сердце теплеет. Лазурные глаза Ши Цинсюаня веселые, шкодливые даже, а губы, подведенные бледно-персиковым блеском, изгибаются в игривой улыбке. Хэ Сюань плюет на приличия таких мероприятий и притягивает мужа к себе за талию. И без того изящно тонкая, а ныне и вовсе опоясанная расшитым белым жемчугом корсетом, ее хочется сжимать в руках и поглаживать пальцами, вырывать из груди Цинсюаня тихие нежные стоны и сцеловывать их с мягких губ. Он не делает этого прямо здесь и сейчас лишь только потому, что такой Цинсюань, изгибающийся, горячий, требовательный и трепетный, он только для Хэ Сюаня одного. — Ревновать — это их удел, — неглядя кивает Хэ Сюань на людей вокруг. Он не ревнует, знает прекрасно, что Цинсюань всегда будет выбирать его, как и сам Хэ Сюань в любой толпе, будь то сотня или тысяча людей, видит лишь одного Цинсюаня. — Всего лишь веселюсь, слушая их болтовню. «Всего лишь не могу поверить, что ты действительно продолжаешь выбирать меня. Насмехаюсь над их жадными взглядами на тебя и пустыми надеждами заполучить тебя в то время, как они не знают о тебе ничего, лишь смотрят на тебя, как на мираж или далекую звезду, а я вижу тебя растрепаным каждое утро, целую в нос, чтобы проснулся, а еще в лоб перед сном, и обнимаю каждую ночь. Такой красивый, такой неземной, и мой. Немыслимо. Невозможно.» Цинсюань видит, как его муж замирает, глядя ему в лицо долгие секунды, перетекающие в вечность, смотрит, не моргая, и в глазах золотых с каждой секундой виднеется все больше обожания. Цинсюань видит, но ничего не говорит, позволяет смотреть на себя, и лишь улыбается в ответ не менее влюбленно. — Ты такой красивый, — бормочет Хэ Сюань завороженно. Из всех переполняющих его голову мыслей это оказывается единственным, что он может произнести, но все, что осталось невысказанным, Ши Цинсюань прекрасно видит по глазам. Он звонко смеется, склоняя голову, вряд ли смущенный хоть на каплю, скорее позабавленный неловкостью супруга. У них есть моменты, когда он позволяет себе ребячество и чрезмерную игривость, забываясь на время и падая спиной вперед, хохоча и ни капли не боясь, прямо в надежные руки Хэ Сюаня. А бывают дни, как сегодня, когда все, на что хватает Хэ Сюаня это влюбленно смотреть и покорно ласкать в полном забытье и благоговении, и тогда контроль плавно перетекает в нежные белые ладони Ши. Сегодня такой день. Сегодня, глядя на обнаженную в вырезе платья точеную спину, на стройные ноги показывающиеся из-за прозрачного белого кружева, на шею и выделяющиеся ключицы… Хэ Сюань так безбожно слаб и готов отдать всего себя в услужение. Ши Цинсюань замечает этот взгляд и игриво склоняет голову в бок. — Что же, жаль, что ты не ревнуешь, а я надеялся, что ты сгребешь меня в охапку и унесешь отсюда домой, — притворно вздыхает он, кладя ладонь на щеку мужа. Тот прижимается к ней ближе, накрывая ее собственной рукой. — Устал? — интересуется он ласково, поглаживая тонкую ладонь пальцами. — Учитывая количество людей, с которыми ты успел поговорить, даже для тебя это неудивительно. — Ну, этот вечер важен для гэ, как я мог иначе, — пожимает Ши Цинсюань плечом лениво. — Твоего гэ завтра удар хватит от того, что каждый второй человек в Пекине говорит, какая у него красивая мэй-мэй, — хмыкает Хэ Сюань шутливо, и Цинсюань коротко смеется. — Не мои проблемы, что всем так сложно поверить в мужчину в платье, что они додумывают то, чего никто не говорил, — только и отмахивается Цинсюань, давая тем самым понять, что и впрямь утомился. Хэ Сюань снимает пиджак и накидывает его на острые плечи, не прикрытые белым шелком, зная прекрасно, что за пределами зала будет прохладно. Да и одежда Хэ Сюаня, чуть великоватая, полностью закрытая и теплая, как кокон, даст Цинсюаню почувствовать немного домашнего комфорта и расслабления уже здесь и сейчас. Ши Цинсюань благодарно улыбается одними глазами. Пока они идут под руку через зал, Хэ Сюань ловит несколько последних взглядов на Цинсюаня, и видит в некоторых из них отблески замешательства и чего-то на подобии сомнений, как если бы черный смокинговый мужской пиджак, закрывающий голую кожу и белые кружева на шелковом платье, стирает с Цинсюаня морок, позволяет обратить внимание на ширину плеч, форму носа и челюсти, на все непомерно утонченные и мягкие, но тем не менее мужские черты. Но этот взгляд понимания улетучивается слишком быстро. Ведь вот же белое шелковое платье с жемчужным корсетом и летящей юбкой из полупрозрачного белого кружева. Вот же облаченные в белые чулки тонкие длинные ноги, так уверенно вышагивающие по залу легкой поступью в туфельках на умопомрачительной шпильке. Вот же вьющиеся локоны, так красиво, но в притворной небрежности выбивающиеся из прически, такие мягкие даже на вид, вот же длинные кокетливые ресницы, вот же розовато-персиковые губы, изогнутые в хитрой улыбке. Какой мужчина может быть способен так легко и естественно носить все это? Только самый лучший, самый красивый и удивительный мужчина, которого из здесь присутствующих знает лишь Хэ Сюань. В машине его размаривает и он почти дремлет, прислонившись виском к стеклу и укутываясь в пиджак плотнее, так что Хэ Сюань лишь улыбается и ведет машину как можно аккуратнее. Он вовсе не удивлен, когда по прибытии домой Цинсюань капризно надувает губы и вместо того, чтобы подняться по лестнице на второй этаж, устало садится прямо на третью снизу ступеньку и вытягивает руки вперед, намекая, что в постели окажется либо с божьей помощью, либо на руках Хэ Сюаня. Его брови сдвигаются к переносице, демонстрируя весь спектр отчаяния, и Хэ Сюань показательно качает головой на его «Хэ-сюн, посмотри на эти туфли, меня ноги не держат». — Ты ведь не хочешь, чтобы мои ноги подкосились и я упал с лесницы? — вздергивает бровь Ши Цинсюань. Это лишь детские игры, они оба знают, что ему не нужно приводить никакие аргументы, чтобы Хэ Сюань исполнил его просьбу. — Так сними их, и иди босиком, — тем не менее пожимает плечом Хэ Сюань, складывая руки на груди, словно в те самые времена, когда это, канючащий Цинсюань и насмешливый Хэ Сюань, и было их флиртом. Хэ Сюань, впрочем, в душе был готов исполнять капризы уже тогда. Цинсюань в душе это знал. Тот улыбается лукаво, склоняет голову на бок и смотрит на Хэ Сюаня испытующе из-под своих чертовых ресниц. «Сделаешь это для меня?» — читается в его взгляде, и Хэ Сюань прикрывает глаза, не в силах выносить эту порочную картину. Цинсюань, успевший вытащить шпильки из своих волос, так что те теперь шелковистым водопадом спадают на плечи, растрепанные местами самую малость спутанные, но все еще мягкие, в них хочется запустить пальцы, уткнуться лицом. Цинсюань в невесомом кружевном платье, таком невинно белом, но таком неприлично открытом и подчеркивающим самые сладкие места, которые Хэ Сюань так любит гладить, целовать и покусывать, как голодный, но послушный пес. Цинсюань со вздернутым до колен подолом, так что видны острые колени и изящные ноги в тонких белых чулках, и эти чертовы туфли на убийственной длины шпильке, обвивающие тонкие лодыжки белыми лентами. Неизвестно, на кого хотел походить Цинсюань, когда подбирал этот наряд, на ангела или суккуба, но получилось, как всегда, и то и другое. Цинсюань на нежно-соблазнительный образ которого, сверху накинут громоздкий черный пиджак, как что-то чужеродное, но вместе с тем родное, домашнее, сродни дырявым оверсайз футболкам, которые тот носит дома. Когда Цинсюань заспанный, с волосами в кривом пучке, и в пижаме с мультяшными енотиками. Или с прямыми волосами, собранными в аккуратный хвост на макушке, в строгом элегантном костюме. Или обнаженный, раскрасневшийся и влажный, с волосами, намотанными на кулак Хэ Сюаня. Хэ Сюань любит его всего, восхищается им любым и готов по первому же требованию преподнести к его ногам все, что тот попросит. Но когда Цинсюань надевает платье, чулки и каблуки — весь чертов мир уже должен лежать у этих ног еще до того, как ему придется просить. И меньшее, что Хэ Сюань может и хочет для него сделать — опуститься пред ногами супруга на колени и аккуратно взять одну из лодыжек в руки. — Не ты ли сам решил, что надеть их будет прекрасной идеей? — вопреки своему поведению поддевает Хэ Сюань. — А это и была прекрасная идея, — мурлычет Ши Цинсюань, улыбаясь довольно, и запускает свои тонкие пальцы в волосы Хэ Сюаня. Тот хмыкает и ставит туфлю с острым каблуком себе на бедро, принимаясь развязывать ленты. Конечно. Ведь это хитрое порочное существо знало наверняка, что, окажись оно в такой ситуации, муж даже не подумает о том, чтобы отказать. Хэ Сюань полностью распутывает ленты и медленно стягивает туфлю с натруженной ступни. Затем ставит себе на бедро вторую и проделывает тоже самое. Отбрасывает обувь куда-то в сторону, под возмущенные причитается Цинсюаня о том, чтобы был поаккуратнее, и легонько ведет пальцами от косточек на щиколотках до пальцев ног. Цинсюань вздрагивает от легкой щекотки, и принимается одобрительно почесывать пальцами кожу головы Хэ Сюаня. Ладони Хэ Сюаня обхватывают ступни и легонько массируют, вызывая у Ши облегченный вздох. Центр стопы, подушечки, пальцы. Руки Цинсюаня стягивают резинку с черных волос, распуская их, принимаются перебирать и играться с ними, что для Хэ Сюаня давно стало формой медитации. Одна его ладонь задерживается на щиколотке супруга, поглаживает большим пальцем выпирающую косточку, тогда как другая плавно скользит выше. Кончики пальцев щекочут голень, чуть сжимают натруженные мышцы, и над ухом Хэ Сюаня раздается еще один одобрительный вздох. Хочется посмотреть вверх, в глаза Цинсюаня, но он временит с этим, зная, что в противном случае примется исступленно целовать его лицо и губы. Вместо этого он не может оторвать взгляда от острой коленки под своими пальцами и наклоняется, прижимается к ней губами. Это то, что он делает, его условный рефлекс — когда они наедине, какая бы часть тела супруга ни попалась ему на глаза, он ее целует. Лицо, шея, грудь, живот, плечи, руки, ладони, бедра, ноги, пятки, тело Ши Цинсюаня безупречно и манит каждым своим миллиметром. Больше, чем тело, Хэ Сюань любит лишь душу, такую прекрасную и светлую. Любит своего мальчика всего, целиком и полностью, ласкает душу всей заботой и нежностью, на которую способно некогда бывшее черствым сердце, ласкает тело губами и пальцами. Ткань чулок лишь мешается, потому пока губы Хэ Сюаня обводят колено по кругу, его ладонь скользит вверх по бедру, проникает под кружево юбки, сдвигает ее вверх, обнажая широкую кружевную резинку, плотно прилегающую к мягкому бедру. Тонкие пальцы подцепляют ее и медленно стягивают, открывая взору больше голой кожи. Сам Хэ Сюань тянет ногу Цинсюаня на себя и устраивает ту у себя на плече, после чего наклоняется ближе и целует только что обнажившийся участок. Сверху над ухом раздается тихий стон, когда губы Хэ Сюаня мягко касаются внутренней стороны бедра, и они изгибаются в ухмылке, прежде чем продолжить покрывать поцелуями бедро. Они спускаются все ниже и ниже, одаривают лаской каждый дюйм, который открывается, пока пальцы Хэ Сюаня медленно стягивают чулок. Вновь возвращаются к колену, целуют чашечку, а затем кончик языка проходится по чувствительному местечку под коленом. Хэ Сюань чувствует, как пальцы в его волосах сжимаются на мгновение, но тут же отпускают, принимаясь почесывать за ухом. Если Цинсюань в этот момент видит перед собой преданного щеночка, Хэ Сюань для убедительности готов облизать его всего. Он скользит губами по голени, прикусывает легонько косточку на лодыжке, и наконец-то стягивает ненужный чулок полностью, отбрасывает его куда-то в сторону. Аккуратная тонкая стопа, мягкая и нежная на ощупь, но подошва покрасневшая и горячая от долгой ходьбы на каблуках, и Хэ Сюань не может сдержаться — прикасаться губами к центру, пальцами поглаживая свод столпы. — Хэ-сюн, — раздается сверху сдавленный вздох, и Хэ Сюань ухмыляется довольный собой. Он готов целовать ноги своего прекрасного мальчика всю ночь, и если тот захочет, то всю жизнь, и получая такую милую реакцию лишь принимается с упоением покрывать мокрыми горячими поцелуями каждый сантиметр стопы, массируя участки свободные от его губ пальцами, и наградой ему становятся короткие тихие стоны. Лишь когда на ноге Цинсюаня не остается ни одного не зацелованного участка, а покраснение и жар спадают, поглощенные ртом Хэ Сюаня, он позволяет себе немного отстраниться и поднять глаза на супруга. Глаза Ши Цинсюаня, обращенные на него, блестят смесью нежности и зарождающегося возбуждения, его лицо расслаблено, но щеки и кончики ушей алеют, рот приоткрыт, и кончик языка облизывает пересохшие губы. Для Хэ Сюаня это — любимое состояние Цинсюаня, и он изгибает губы в довольной сытой улыбке, и глядя супругу в глаза стягивает второй чулок. Он оставляет уже зацелованную ногу покоиться голенью на своем плече и берется за вторую. В этот раз он начинает с пальцев ног, массирует стопу и кусает за пятку, чтобы насладиться звуком звонкого стона. Поднимается вверх по ноге, целует под коленкой, кусает нежное местечко, слушает задушенный писк и тут же щедро лижет укушенное место. Рваное дыхание Цинсюаня, его стоны и тихие вскрики для него — музыка, прекраснее которой в мире быть не может, его кожа — самая большая сладость, а раскрасневшееся блаженствующее лицо — самый прекрасный вид, на который Хэ Сюань готов смотреть до конца своих дней. Поэтому, когда он доходит до бедра, он не скупится на засосы и покусывания, лижет широким мазком от колена до самой кромки кружевного белья, и чувствует, как сильно сжимаются пальцы в его волосах. В отместку он кусает внутреннюю сторону нежного бедра, и ноги Цинсюаня непроизвольно смыкаются на его шее. Оба колена Ши Цинсюаня теперь покоятся на плечах Хэ Сюаня, и Ши пользуется этим, чтобы требовательно притянуть мужа к себе. Их губы встречаются в беспорядочном голодном поцелуе, сталкиваясь языками, кусаясь и борясь за контроль. Руки Хэ Сюаня прижимают мужа ближе, гуляют по голым плечам под пиджаком, опускаются на поясницу, задевают кончиками пальцев края корсета. Ши Цинсюань мычит в поцелуй и отстраняется, его глаза подернуты пеленой, словно пьяные, и Хэ Сюань усмехается, понимая, впрочем, что сам он ничуть не лучше. — Теперь я точно не смогу стоять на ногах, — бормочет Цинсюань ему в губы, его дыхание сбивается. — На этот раз это твоя вина, знаешь. Хэ Сюань на это лишь снимает его ноги со своих плеч, заставляя обхватить себя за поясницу вместо этого, и Цинсюаню не надо других намеков. Он цепляется за супруга всеми конечностями, позволяет обхватить себя руками и поднять. Ши Цинсюань отнюдь не маленький и не хрупкий, несмотря на изящное телосложение весит столько же, сколько сам Хэ Сюань, но стоит ему сжать Хэ Сюаня бедрами, вцепиться пальцами в плечи и уткнуться лицом ему в шею, как Хэ Сюань чувствует, что готов не выпускать свою драгоценную ношу из рук никогда. — Если моя вина, то позволь ее загладить, — шепчет он, глядя Цинсюаню в глаза. Губы Ши Цинсюаня трогает теплая улыбка, и Хэ Сюань не может сдержаться, нежно сцеловывает ее, прежде чем начать аккуратно подниматься вверх по лестнице.