С первого взгляда и до самого ада

Пожалуй, это можно назвать любовью с первого взгляда. Казалось бы, их компания была довольно... устоявшейся. Вписывался ли сюда шестнадцатилетний подросток? Кто знает. Так или иначе, вписать его туда пришлось. Альбатросс был только за. Он всегда за любой движ, честно, а тот факт, что этот самый Чуя фактически его сосед пробудил еще больше энтузиазма, ослеплявшего всю остальную четверку — Пианист порой шутил, что Альбатросс сам себя не ослепляет только потому что все время ходит в черных очках. И, пожалуй, первая встреча — тот самый исторический момент, единственный за всю историю человечества, когда Альбатросс замолчал и замер без движения. Молчал, смотрел, пытался привести мысли в порядок. Правда это замыкание было настолько коротким, что никто даже толком не успел заметить — изучающий, настороженный карий взор заставил снова ожить, выскочить вперед всех и оглушить каждого своим громким смехом и голосом. Время шло. Чуя влился на удивление быстро и хорошо — но это только радовало. Только давало возможность лишний раз на общих собраниях урвать короткий — или длинный — взгляд на аккуратную фигуру, на глазах приобретающую заметную уверенность в себе, рыжий короткий хвост мягких волос. И взор — карий, все такой же пронзительный, но уже без страха и опаски. Это уже не дитя улиц. Но даже без этих собраний виделись они часто. Да, Альбатросс совершенно не смущался вломиться в чужую квартиру в пять утра и вытащить сонного Чую куда-нибудь на другой конец света без как такового плана — просто потому что хотелось время вместе провести, как можно больше урвать. Ну и потому что одному на заданиях было скучно — но это скорее уж второстепенное, Альбатросс бы ухитрился развлечься в любой ситуации. Нередко и Чую можно было найти в гараже, рядом с копающимся во внутренностях очередного транспорта — чаще всего своего мотоцикла — Альбатроссом, и выходил он оттуда обычно с очередным пятном от машинного масла на носу, которое озорно ставилось чужими пальцами. Да и не выходил он, пожалуй, а выбегал, следом за владельцем этих самых пальцев, который прекрасно знал, что ему достанется, а потому после своих проделок старался смотаться как можно быстрее. Остальные поражались даже — со стороны можно сказать, что скорее уж Чуя прибьет Альбатросса и на том вся история закончится, но время шло, а этот момент все не наступал и не наступал. Наоборот, Чуя таскался с ним везде, пусть и ворча, поддерживал глупые выходки, и не раз они сидели, затаившись где-нибудь в не особо удобном месте, только ради того чтобы выпрыгнуть оттуда и напугать остальных. Не всегда правда выходило — однажды Чуя, измотанный недавней поездкой, заснул, уронив голову Альбатроссу на плечо, а тот и боялся пошевелиться. Благо это был тот самый раз, когда со временем прихода остального состава союза они просчитались. Это был второй исторический момент, когда Альбатросс сидел без движения и боялся пошевелиться, чтобы ненароком Чую не разбудить. Слишком много исторических моментов на одного человека... Однако Альбатросс об этом особо не задумывался — он втихую, не удержавшись, сделал пару фотографий, долго сидел, разглядывая каждую черту лица спящего Чуи, а потом и вовсе заснул сам. Эта влюбленность сидела в глубине души. Альбатросс одновременно и выказывал ее, и утаивал, держа в сердце и не желая, чтобы кто-то, даже сам Чуя, знал и сломал. Боязно на удивление — и оттого он просто вел себя как обычно. Лишь взгляды, касания, разговоры задерживались на дольше, нежели с кем-то еще. Но это успешно укрылось от каждого, кто хотя бы в теории мог узнать. Было ли правильным все скрывать? Кто его знает. В любом случае уже не изменить совершенно ничего. И осознание этого пришло лишь в момент, когда острая коса Смерти взметнулась над окровавленным телом. Альбатросс не жалел. Лишь одними губами тихое «я люблю тебя, Чуя», прежде чем сознание окончательно покинет тело, и уже навсегда. Он не увидел реакции — хотя, возможно оно и к лучшему? Было бы немного неприятно умирать на руках у лучшего друга и видеть на его лице гримасу отвращения от того что ты только что признался ему в любви. Правда теперь он и не узнает, была ли та гримаса. Но и не хочется. Позволено ли мафиози попасть в рай? Пожалуй, нет. Но и ад — не сплошные мучения. О, счастье проглядывало — правда скажи он кому-то, что считает это счастьем, что-то подсказывает, что его сочли бы за сумасшедшего. Хотя, кого здесь это интересовало? Альбатросс и не собирался никому ничего говорить. Он лишь смотрел, упивался картинами, что подбрасывали ему с намерением причинить как можно больше боли. Он радовался — радовался, глядя на Чую, того, живого, радовался за каждый его успех, радовался за шаги вперед, за новых друзей, за каждый момент счастья. Радовался, встречая непонимание и попытки уколоть сильнее, больнее, ведь высшим силам не понять, что есть любовь, не понять, что их видения лишь придают одинокой душе сил на сопротивление, сил на то чтобы освещать своим ярким светом столь темное место, освещать, ослеплять, продолжать жить даже в загробном царстве. Лучше бы умереть, рассеяться, не чувствовать этого всего больше — но пока улыбка на тонких губах покоится, Альбатросс будет держаться, видя в аду сплошной рай. Спасибо тебе, Чуя.