Я люблю тебя

Ньют стоял на опушке леса, наблюдая за дверями лабиринта, его пальцы время от времени теребили потертый край его потрепанной рубашки. Они уже должны были вернуться Как и многими предыдущими утрами, сегодняшние Томас и Минхо отправились в лабиринт с другими бегунами, чтобы составить карту и найти способ сбежать. Как и много ночей до этой, Ньют почувствовал, что нервы берут верх над ним, когда он с тревогой ожидал, что его лучший друг и бойфренд выбежит из лабиринта в полной безопасности, прежде чем двери закроются, как они делали каждую ночь, и его Томми пробежит прямо к нему, блестящий от пота, который подчеркивал его высокие скулы и накачанные мышцы, глубоко поцелует его, прежде чем заключить в крепкие ободряющие объятия. Он крепко обнимал его и шептал ему на ухо всякие нежности, прежде чем отстраниться и заставить Ньюта пасть жертвой его фирменной кривой ухмылки, от которой у него неделю подкашивались колени. И теперь вот он вынужден стоять здесь и не мог ничего сделать, кроме как смотреть, как один за другим все бегуны выбирались из лабиринта, натыкаясь на ожидающую толпу Гладиаторов. Все, кроме Томаса и Минхо. Они всегда возвращались до того, как небо окрашивали первые оттенки цвета. Он всегда возвращался. Каждый вечер перед заходом солнца он вбегал в эти богом забытые двери вместе с Минхо. Небо было тусклого розового оттенка, самого тусклого, который он когда-либо видел за все свои три года, и с востока надвигались грозовые тучи, как будто само небо могло чувствовать страх тритонов. Он был настолько погружен в море собственных мыслей, что даже не услышал хруста веток позади себя или мягкого хруста опавших листьев. Он даже не осознавал, что находится в присутствии другого человека, пока не почувствовал, как теплая рука мягко легла ему на плечо, и даже тогда он не мог заставить себя признать другого, только успев подумать о том, насколько прикосновение Томаса было теплее. Не неприятная жара, а мягкое тепло, которое окутало все его тело и принесло ему утешение. Как первые лучи утреннего солнца или приветливое тепло костра холодной ночью. — Они сильные Ньют, они вернутся, — раздался грубый, но мягкий голос у него за спиной. Алби. — Как ты можешь быть так уверен, Алби, уже почти закат, двери закроются с минуты на минуту, — ответил Ньют дрожащим голосом. Слезы навернулись на его глаза, хотя он не позволил им упасть. Ньют знал, что они сильные, черт возьми, они были самыми сильными людьми, которых он знал. Но это не изменило того факта, что его лучший друг и бойфренд застряли в неизвестных опасностях лабиринта, и им оставалось всего несколько минут, чтобы вернуться, прежде чем они застрянут там на ночь. Никто не выжил ночью в лабиринте. У него были все гребаные права бояться за них. — Я знаю, потому что у верю, я знаю, что они справятся с этим, они самые сильные бегуны, которые у нас есть. Если другие могут вернуться, смогут и они, — Алби говорил с полной уверенностью, но независимо от того, насколько правдоподобно это звучало, Ньют не мог заставить себя следовать его оптимизму. Видя, что его слова мало что изменили, он сжал руку, которая все еще была у него на плече. — Помимо того, что Томас — самый большой слизняк в Глейде, парень бесстрашный и глупо храбрый, если кто-то и может выжить в лабиринте, так это он. Это заставило Ньюта слегка усмехнуться, это его Томми — в порядке вещей. И у него, и у Минхо был талант попадать в опасные ситуации и выбираться из них, держась за волосы на подбородках. — А теперь, как насчет того, чтобы спуститься туда с остальными, чтобы ты был там, когда они пройдут, — предложил Алби, сделав акцент на «когда», хотя он знал о рисках входа в лабиринт лучше, чем кто-либо другой. Он знал, что всегда был шанс, что бегуны не вернутся, и все же у него всегда была надежда, что они вернутся, несмотря ни на что. Не важно, скольких они потеряли, Алби всегда верил, что они вернутся до того, как закроются двери. Этого было достаточно, чтобы заставить любого поверить ему, даже Ньюта, хотя беспокойство не совсем ушло, оно существенно отступило и теперь было небольшим ноющим ощущением в затылке, а не бушующим огнем, пожирающим его разум. Ньют кивнул и медленно, спотыкаясь, спустился с небольшого холма вслед за Алби к дверям, окруженным все увеличивающейся толпой взволнованных Глэйдеров. Другие парни почти не сопротивлялись, когда эти двое пробивались к началу группы. Все они были хорошо осведомлены о том, как сильно Ньют заботился о Томасе и Минхо, а Алби их лидер. Казалось справедливым, что они будут впереди рядом с Чаком, который видел в Томасе брата, и Галли, который был, ну… Галли. Как только они оказались впереди, Чак схватил руку Ньюта в свою и держался за нее, как за спасательный круг. Это была жесткая хватка, но Ньют обнаружил, что боль удерживала его на земле, отвлекая от постепенно возводимой плотины эмоций. Он уставился на каменные стены лабиринта, потрескавшийся камень, покрытый толстыми, но изящно сплетенными завитками плюща, красиво вьющегося по грязному кирпичу лабиринта. Ньют уставился на лабиринт. Зло не заслуживает такой красоты. Они стояли там, глядя в пустой зал лабиринта, казалось, часами, отчаянно цепляясь за последние лучи надежды, что Минхо и Томас выбегут из-за угла, успев к рагу на сковороде. Как и в любую другую ночь, когда Томас и Галли дрались до такой степени, что нам с Минхо приходилось оттаскивать их друг от друга, когда Минхо рассказывал мальчикам истории о том, каково это было в лабиринте, когда Томми хотел… Ход его мыслей был прерван, когда он услышал звук тяжелых шагов, эхом разносящихся по лабиринту, становящихся все громче и громче. Ньют вскинул голову. Минхо скользнул в поле зрения, ловя равновесие, прежде чем броситься к ним. Все начали кричать ободряющие слова бегуну, подбадривая его. — Давай, Минхо! Но Ньют не присоединился к ним. Если бы он открыл рот, это прорвало бы плотину слез, которые неизбежно пролились бы. Минхо один. Один. Рядом с ним не было Томаса, волочащегося за ним с этой дерьмовой ухмылкой, которая сияла светом тысячи солнц. Прежде чем у него появилась возможность остановиться на этом подробнее, вокруг них раздался порыв ветра и глубокий стонущий шум. Контрольный знак, что двери закрываются. Ободряющие призывы Глэйдеров превратились в крики отчаяния и беспокойства, когда они смотрели, как бегун набирает темп и бежит, спасая свою жизнь. — ДАВАЙ, МИНХО! На этот раз к нему присоединился Ньют. Теперь его внимание было сосредоточено исключительно на его лучшем друге, спасающемся бегством, в то время как он ничего не мог сделать, кроме как кричать, как он надеялся, подбадривая. Время, казалось, замедлилось, когда Минхо прошел через быстро закрывающиеся двери, едва успев выбраться наружу, прежде чем они захлопнулись за ним. Он упал на пол содрогающейся кучей, тяжело дыша. Он выглядел ужасно. Его волосы прилипли ко лбу, одежда промокла от пота, а кожа была покрыта темными пятнами. Его затрудненное дыхание стало глубоким и неровным, как будто его легкие были разбиты в грудной клетке. Но Ньют не думал об этом. Теперь, когда Минхо в безопасности, все его предыдущие тревоги обрушились на него, как рушащаяся крыша. Единственное, о чем он мог думать, был Томас, и, судя по выражениям лиц других мальчиков, он был не единственным. Он постоял там мгновение, говоря себе, что дает Минхо время отдышаться, но на самом деле это было для того, чтобы он мог контролировать свои эмоции настолько, чтобы говорить, не разражаясь слезами. Как только комок, который медленно формировался у него в горле, утих настолько, что он смог открыть рот, и Минхо выглядел так, будто мог составить связное предложение без разрыва легкого, он, наконец, набрался смелости задать все вопросы, которые разбили бы ему сердце. — Г-где Томас? При его вопросе голова Минхо вскочила на ноги, и он отчаянно огляделся. Он повернулся к Ньюту, его глаза расширились от паники. — О-он был прямо за мной, я-я клянусь, он был прямо там, со мной, я… Остальные его слова были потеряны для Ньюта. Голос Минхо превратился ни во что иное, как гул в затылке. Каждая трещина, образовавшаяся в плотине, сдерживающей его эмоции, соединилась, и все хлынуло наружу. Ньют упал на колени, слезы текли по его лицу, а прерывистые рыдания сотрясали его тело. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Единственное, что он заметил вне себя, был размытый образ Чака, стоящего на коленях рядом с ним. О боже, Чак. Томас был для него как старший брат, даже больше, чем другие мальчики. С того момента, как новичок ступил в лабиринт, у них с Чаком установилась сильная связь, какой Ньют никогда не видел. Он не мог представить, что он, должно быть, чувствует прямо сейчас. Но он не мог заставить себя сделать гораздо больше, чем притянуть мальчика вперед и прижать его к своей груди. Точно так же, как Томас делал для мальчика, когда тот был расстроен. Неважно, как сильно он хотел надеяться. Хотел цепляться за мысль, что с Томасом все будет в порядке, как за спасательный круг. Он не мог отвлечься от ужасной правды. Никто никогда не выживал ночью в лабиринте. Он смог отключиться от своих печалей достаточно надолго, чтобы уловить последнюю часть того, что говорил Минхо. — Я-я не… о боже, Ньют, мне так жаль… — Все в порядке, я… это б-была не твоя вина, — Ньют успокаивал его так хорошо, как только мог в том состоянии, в котором он находился. Потому что, как бы сильно он ни хотел в это верить, он знал, что Минхо не виноват. Он был в такой же опасности, как и Томас, и он не мог винить его за то, что он выжил, это сделало бы его ничем не лучше психов, которые запихнули их сюда, и, в конце концов, Минхо был его лучшим другом, и он знал, что сделал бы абсолютно все, что в его силах, чтобы попытаться вернуть Томаса в целости и сохранности. И давайте посмотрим правде в глаза, Томас был не самым легким человеком в уходе. У него было любопытство малыша и непоколебимая склонность попадать в неприятности. — Но это так, я хранитель, что означает, что я несу ответственность за то, чтобы все мои бегуны вернулись в целости и сохранности. — Каждый бегун знает, чем рискует, отправляясь в лабиринт, включая Томаса, это не твоя вина, что он не смог… — он не мог заставить себя сказать это, это сделало бы это реальным. Он разразился очередным приступом рыданий, прижимаясь к Чаку и зарываясь лицом в шоколадные кудри мальчика. Ни один из них не знал, как долго они были там, просто держась друг за друга и давая волю слезам. Это могли быть минуты, а могли быть и часы. Но когда нежная рука на его плече заставила его посмотреть вверх, было темно, единственным светом был жуткий блеск звезд над ними и теплое зарево костра, у которого собрались остальные. — Давайте, ребята, вам нужно поесть, — мягко убеждал Алби Ньют знал, что чувствует это по урчанию в своем пустом желудке. Но одна мысль о еде вызывала у него тошноту. И все же каким-то чудом ему и Чаку удалось подняться на ноги, тяжело опираясь друг на друга для поддержки. — Все, давай согреем тебя, — мягко сказал Алби, направляя их в сторону костра. Ньют почувствовал, как Чак взял его за руку, когда они направлялись к другим мальчикам, которые, к удивлению — вместо того, чтобы разбегаться, как стая гиен, как это было обычно, — все сидели вокруг костра с одинаковым выражением отчаяния на лицах. Никто не делал никаких комментариев по поводу готовки Фрайпана. Никто не был бессвязным неуклюжим месивом из секретного рецепта Галли «Напиток бедствия». Никто не шутил и даже не разговаривал. Никто не дрался. Даже Галли. Вместо этого тот сидел между Фрайпаном и Зартом, выглядя таким же несчастным, как и остальные, что было удивительно, учитывая, что они с Томасом никогда не ладили и постоянно ссорились, будь то словесно или физически. Отсутствие Томаса — он все еще отказывался признать, что он мертв, потому что это не так — поразило всех прямо в сердце. По лицам нескольких мальчиков у костра даже текли слезы, и то тут, то там было слышно странное хлюпанье носом. Но у Ньюта не осталось слез, чтобы плакать. Он оцепенел. Всепоглощающее чувство сокрушительной печали сменилось холодной пустотой, и он просто безучастно смотрел в красную бездну пламени. Чак прислонился к нему, уткнувшись головой в изгиб шеи блондина, и, если бы не тот факт, что он знал, что тот рядом, Ньют был настолько потерян в приступах горя, что даже не заметил бы, как младший прижимается к нему еще сильнее в его объятиях. Все, чего Ньют хотел сделать, это подойти к гамаку Томми и лежать там вечно, свернувшись калачиком в грубом, но знакомом уютном материале. Но он не мог, пока Чак не заснул. Обычно только Томас мог заставить мальчика уснуть после тяжелого дня, и Ньют понятия не имел, что делать, даже если он знал, что должен хотя бы попытаться помочь ему. В конце концов, у него было такое же разбитое сердце, как и у него. Ньют оставался с Чаком, пока мальчик не погрузился в то, что, без сомнения, было бы неглубоким сном, мучимым кошмарами. Другие Глэйдеры предпринимали нерешительные попытки завязать светскую беседу, время от времени бросая сочувственные взгляды в сторону Ньюта, но держась на расстоянии. Они не хотели подавлять его, и Ньют был рад этому. Он не думал, что еще готов с кем-то разговаривать, и ему было невыносимо видеть жалость в их глазах. К тому времени, как кто-то подошел к нему, Чак, свернувшись калачиком, тихо похрапывал. Ньют нежно перебирал пальцами волосы Чака, когда почувствовал чье-то присутствие рядом с собой. После того, что, вероятно, заняло больше времени, чем необходимо, Ньюту удалось поднять голову достаточно, чтобы встретиться взглядом с мальчиком, стоящим перед ним. Это Минхо. Вместо того, чтобы встретить обычно яркие глаза и уверенную ухмылку, которые обычно бывают у эксцентричного бегуна, он встретил угрюмого подростка, нервно переминающегося с ноги на ногу. Он стоял там, как будто обдумывал решение, прежде чем, наконец, решился и нерешительно сел рядом со стройной блондинкой. — Ньют, мне действительно жаль, я думал, что он все еще там, бежит рядом со мной, — тихо сказал он, чтобы не потревожить спящего мальчика на руках другого. Ньют знал это, знал, что Минхо ни в чем не виноват. Но он просто смог найти в себе силы успокоить его. — Но мы не можем терять надежду, Томас — крепкий орешек, он… — продолжил он тоном свирепой решимости, но Ньют прервал его прежде, чем он смог закончить. — Мы оба знаем, что никто никогда не выживал ночью в лабиринте, это невозможно. Я не думаю, что даже удача Томми может зайти так далеко, — несчастно сказал Ньют после того, как обрел свой голос, который был хриплым и грубым от недостатка использования. Однако Минхо отказался принять это, и Ньют мог видеть, как просвечивает прежний он, когда он отказывался терять надежду. — Что ж, у нашего новичка талант делать невозможное, если кто-то и выживет первым там в течение ночи, так это он, — Минхо говорил с такой убежденностью, что Ньют не мог не позволить части себя поверить ему, его собственная надежда снова вспыхнула при его словах. Впервые с тех пор, как Томас забежал в лабиринт тем утром, Ньют улыбнулся. Поверив, пусть только на этот короткий миг, что его Томми сможет это сделать, сможет пробиться обратно к нему. Но его вновь обретенный оптимизм вскоре поубавился, когда в лабиринте послышались стоны груза и высокие визги гриверов, эхом разнесшиеся по поляне, вернули его к реальности. Минхо, казалось, заметил это и послал уничтожающий взгляд в сторону лабиринта за то, что тот разрушил всю его тяжелую работу в попытках заставить Ньюта взглянуть на светлую сторону и обрести надежду. Казалось, что его небольшое столкновение взгляда с лабиринтом прошло довольно без происшествий, и вскоре он обнаружил, что снова поворачивается лицом к блондинке. Он мог сказать, что другой парень отчаянно пытался найти слова, чтобы компенсировать эту неудачу, но Ньют, честно говоря, не думал, что сможет это вынести, поэтому, прежде чем Минхо получил шанс, он заговорил. — Как думаешь, ты мог бы помочь мне уложить Чака в гамак? — тихо спросил он, двигаясь, чтобы поудобнее обнять мальчика, чтобы они могли перенести его в спальню. — Конечно, — сказал он без колебаний. Ньют обнаружил, что улыбается этим словам. Они оба балансировали между Чаком и могли с комфортом подойти к его гамаку и позволить ему продолжать мирно спать, не беспокоясь о своих движениях. Прошло совсем немного времени, прежде чем они добрались до места назначения и осторожно опустили Чака в его гамак. Мальчик пошевелился во сне, но, к счастью, не проснулся. Ньют обнаружил, что испускает радостный вздох от того, что им удалось перенести поединок, не разбудив его. — Ты уверен, что тебе больше ничего не нужно? Ты в порядке? Хочешь, чтобы я ненадолго остался? — спросил Минхо, беспокоясь за своего лучшего друга. — Я в порядке, спасибо, Мин… — Ньют покачал головой. Смотритель не выглядел убежденным, но решил оставить это на данный момент, за что он был благодарен, он не знал, сколько еще сможет продолжать в том же духе, прежде чем снова сломается. — Хорошо, спокойной ночи, Ньют, — сказал Минхо, заключая его в объятия. Когда Ньют поднял руки, чтобы ответить на объятия, он не мог не подумать о том, каково это — быть в объятиях Томаса, и как только эта мысль пришла ему в голову, новая волна печали накрыла его. но он больше ни перед кем не стал бы плакать, нет, он подождал бы, пока не останется один, и если бы он позволил слезам пролиться сейчас, Минхо ни за что не ушел бы и не выспался, в чем он отчаянно нуждался после того, как у него был день. — Спокойной ночи, Минхо, — прошептал он, гордясь собой за то, что смог произнести эти слова без запинки. Бегун кивнул и ушел в направлении своей собственной спальни, но не раньше, чем бросил обеспокоенный взгляд на светловолосого мальчика, стоящего перед ним. Вместо того, чтобы направиться в том же направлении, что и Минхо, как он делал бы в большинстве ночей, он снял ботинки и расстегнул пряжку, удерживающую его на спине. Он забрался в гамак и свернулся калачиком на боку. Он зарылся лицом в потертый материал и вдохнул знакомый мускусный аромат земли, плюща и намек на что-то, присущее только Томасу. Ньют поудобнее устроился в гамаке, пытаясь обрести привычный комфорт прошлых ночей, которые он провел в нем, но без рук Томми, обнимающих его за талию и прижимающих к своей твердой груди, все было совсем не так, как раньше. Он лежал там, уткнувшись лицом в грубый материал подвесной кровати, кто знает, как долго, позволяя знакомому запаху своего парня омывать его. Однако небольшое подобие комфорта длилось недолго, и вскоре он обнаружил, что тонет в собственных мыслях. Было легче не заблудиться в удушающей бездне его мыслей, когда он был окружен другими людьми, но теперь, когда он был один, было намного труднее сопротивляться желанию, и достаточно скоро Ньют обнаружил, что проваливается в темноту. Заманивал его в ловушку его собственного разума, пока все, что у него осталось, это сожаления обо всем, чего у него никогда не было шанса сделать. Он пожалел, что не сказал ему, насколько милым он находит его любопытство. Он пожалел, что не рассказал ему о том, как стал хромать. Он сожалел, что недостаточно крепко обнял его, когда прощался тем утром. Но больше всего… Он сожалел, что не сказал Томасу, что любит его. Ньют уже несколько недель знал, насколько глубоки его чувства к Томасу, но он был слишком напуган, слишком труслив, чтобы сказать ему. Ему следовало просто отрастить яйца, подойти прямо к Томми и сказать ему, как сильно он его любит, в ту минуту, когда он, наконец, разгадал загадку своего сердца. Он должен был сказать ему, как сильно ему нравилось, как он покусывал свою нижнюю губу, когда думал… Как сильно ему нравилось, как вызывающе блестели его глаза цвета виски всякий раз, когда он отстаивал свою позицию против Галли… Как сексуально это было, когда он надрал задницу высокомерному строителю во время их ночных обходов у костра… Как сильно он любил свой милый вздернутый носик… Как сильно он любил каждую родинку, украшавшую его загорелую кожу… Как сильно он любил в себе все. …и теперь у него никогда не будет шанса рассказать ему что-либо из этого. Тихие слезы текли по щекам Ньюта, когда он еще больше свернулся калачиком, делая глубокие вдохи, пытаясь успокоиться настолько, чтобы немного отдохнуть. Как только Ньют закрывает глаза, воспоминания о Томасе пробиваются на передний план в его сознании. Его глаза искрились озорством, когда он откинул голову назад, смеясь над тем, что только что сказал Минхо, прежде чем повернуться и поцеловать Ньюта в щеку, все еще хихикая. Ньют удовлетворенно вздохнул и дал волю слезам, я люблю тебя, Томми. С тех пор Ньют погрузился в легкий беспокойный сон, полный кошмаров и сожалений. Прошло около 3 часов с тех пор, как Ньют погрузился в свой жалкий сон, когда он услышал звук шаркающих шагов, приближающихся к тому месту, где он растянулся в гамаке Томми. На то, чтобы заставить себя открыть глаза, потребовалось больше сил, чем, как он думал, оставалось в его теле, он поднял глаза и не удивился, увидев заплаканное лицо Чака, стоящего над ним и неловко теребящего его пальцы. Не говоря ни слова, Ньют подвинулся, освобождая место для Чака, и раскрыл объятия. Мальчик облегченно выдохнул и забрался в гамак, уютно устроившись в объятиях Ньюта, когда блондин заключил его в свои объятия. Ньют спал намного лучше после того, как Чак присоединился к нему в гамаке. Кошмары все еще были, но они были гораздо менее наглядными, и он находил утешение в присутствии Чака. Это убедило его, что он не одинок. В отличие от большинства утр, когда он вставал с первыми лучами солнца, Ньют не просыпался, пока не чувствовал, что Чак шевелится рядом с ним, что случалось довольно поздно. Другие Глэйдеры уже встали и занимались своими делами или просто заканчивали завтракать и помогали фрайпану убираться. Солнце почти полностью поднялось над стенами лабиринта. Ньют осторожно вытащил руку из-под головы Чака, вероятно, ему следует разбудить его, но младший мальчик выглядел таким умиротворенным, что он решил оставить его еще ненадолго. Бог знает, что ему это нужно. Осторожно, чтобы не разбудить Чака, Ньют выскользнул из гамака, разминая затекшие мышцы, прежде чем надеть ботинки и пристегнуть меч к спине. Как только он закончил, он оглянулся на восточную сторону поляны, солнце теперь было полностью видно над лабиринтом и заливало поляну своими теплыми лучами. Двери могли открыться в любую минуту. Положив руку на плечо Чака, улучив минуту, чтобы полюбоваться тем, каким беззаботным и мирным выглядел мальчик во сне, Ньют нежно потряс его, чтобы разбудить, вздохнув, когда проблеск надежды в глазах младшего почти сразу угас. Должно быть, ему снился Томас. — Привет, Чак, — прошептал Ньют. — Двери скоро откроются, пора вставать. Чак немедленно выпрыгнул из гамака, в его глазах зажегся новый огонек, когда он пытался обуться. — Он мог бы быть там! — объяснил Чак в полубессознательном состоянии, пытаясь засунуть ногу в ботинок, но без особого успеха. — Давай я помогу, присаживайся, — сказал Ньют, указывая на гамак. Чак сделал, как он просил, и Ньют опустился перед ним на колени, расшнуровал ботинок и надел его на ногу, прежде чем снова завязать. Чак был беспокойным, пока ждал, когда Ньют закончит с его ботинками, и продолжал двигаться в предвкушении. — Томас мог бы быть там, когда откроются двери. Алби сказал, что он самый храбрый и сильный бегун, которого он когда-либо видел, он мог бы это сделать, — взволнованно сказал Чак, когда Ньют закончил завязывать шнурки. Ньют вздохнул и встал, готовый сказать Ньюту, чтобы тот не слишком на это надеялся. Но когда он встретился с глазами младших мальчиков, такими широкими и полными радостного предвкушения, он просто не смог найти в себе сил, чтобы сломать свою хрупкую тоску. Кроме того, весь этот оптимизм начал покидать Ньюта. Чак прав, Томас сильный, самый сильный из всех. Может быть, у него действительно получится. Ньют и Чак медленно направились к растущей группе веселящихся, собирающихся перед дверями лабиринта, осмеливаясь надеяться, что, может быть, только может быть, Томас переживет ночь и выбежит из дверей с кривой улыбкой, как он всегда делал. Когда остальные увидели, что они приближаются, они заключили двух мальчиков в крепкие групповые объятия, которые смогли унять некоторые тревоги Ньюта настолько, что он осмелился надеяться. Как только мальчики разделились, они выстроились в очень похожий строй, как и вчера, с Ньютом и Чаком, все еще стоящими впереди, только на этот раз к ним присоединился Минхо. Мальчики стояли в тишине, в воздухе повисло сильное напряжение, пока они ждали, когда откроются двери лабиринта. Когда они, наконец, услышали знакомый стон открывающихся дверей, Ньют затаил дыхание, цепляясь за надежду, что его Томми мог выжить, как за спасательный круг. Двери, казалось, открывались в замедленной съемке, пока Глэйдеры, затаив дыхание, ждали, когда откроется все, что может быть за ними. Казалось, прошла целая жизнь, прежде чем двери наконец открылись. Ньют почувствовал, как его сердце упало, когда он посмотрел поверх точек на бесплодную пустошь лабиринта. Все его надежды рухнули в тот момент, когда он не увидел своего Томми, который стоял там, улыбаясь ему и говоря, что все в порядке. Может быть, он был глуп, надеясь, что лабиринт сделает исключение для кого-то и позволит им пережить ночь в одиночестве внутри. Его глаза наполнились слезами, он не хотел снова плакать перед остальными, потому что эти слезы были другими. Они были личными, это были слезы о потере человека, которого он любил всем, чем он был, всем, что он есть, и всем, чем он мог бы стать. Они не предназначались для других, чтобы быть свидетелями. Быстро двигаясь, он начал возвращаться к гамаку Томаса, толпа молча расступалась перед ним, когда он прокладывал себе путь. Краем глаза он мог видеть, как несколько человек отделились от группы, уходя с опущенными головами, и пара случайных слез тихо скатилась по их щекам. Ньют был в хвосте группы, когда услышал громкие вздохи. Он остановился как вкопанный, зажмурив глаза, пытаясь блокировать все ужасные образы, которые проносились перед его мысленным взором, в основном, если окровавленный и искалеченный Томас или Гривер, когда он приготовился обернуться и посмотреть, что вызвало у них такую реакцию. Собрав все свое оставшееся мужество, Ньют медленно повернулся, его сердце выпрыгивало из груди, осмелившись открыть глаза, только когда он оказался лицом к лицу с лабиринтом. Когда он наконец открыл глаза, он ахнул, слезы счастья и облегчения навернулись на его глаза. К ним бежал Томми, выглядевший совершенно нормально. Измученный и немного оборванный, но живой. Ньют побежал так быстро, как позволяла его хромота, к своему парню, как только тот вышел из лабиринта, и заключил его в крепкие объятия. К счастью для него, Томас был сильным и смог поймать их обоих, прежде чем они упали на землю, так же крепко обняв его в ответ. Слезы чистой радости текли по его щекам, когда он отстранился, чтобы посмотреть на своего Томми, положив руки по обе стороны от его лица, как будто проверяя, настоящий ли он. Томас наклонился для поцелуя, но прежде чем он смог встретиться с губами Ньюта, блондин отвел его руку назад и влепил ему пощечину прямо по лицу. — НИКОГДА БОЛЬШЕ ТАК МЕНЯ НЕ ПУГАЙ, ТЫ, СКОЛЬЗКОГОЛОВЫЙ! — проревел он. — Эй, что за… — начал Томас, но не смог закончить, прежде чем Ньют соприкоснулся их губами. — Я люблю тебя, — сказал ему Ньют в ту минуту, когда он оторвался, чтобы перевести дух. Томас послал ему дерьмовую ухмылку. — Я тоже тебя люблю, — едва успел сказать он, прежде чем они снова оказались друг на друге, Ньют не мог поверить, что это наконец происходит. Проведя всю прошлую ночь в кошмарном сне, наблюдая, как умирает Томас, и говоря ему, что любит его, только для того, чтобы обнаружить, что не может ответить, наблюдая, как жизнь покидает глаза Томми, неспособный сказать единственное, он так отчаянно хотел сказать ему или сказать Томасу, как сильно он его любит, только для того, чтобы другой мальчик рассмеялся ему в лицо. Было потрясающе слышать слова, сказанные ему в ответ, наполненные такой же любовью, как и его собственные. Ньют только что положил руки на подтянутый живот Томаса, когда его прервал крайне невнимательный кашель. Ньют отстранился, свирепо глядя на Галли за то, что тот имел наглость прервать его, прежде чем понял, что он не единственный, на кого повлияло отсутствие Томаса, и с его стороны было действительно эгоистично навязываться бегуну. Ньют неохотно встал вместе с Томасом и отступил, чтобы позволить всем остальным поздороваться с вернувшимся бегуном. Его парню не потребовалось много времени, чтобы снова оказаться на земле, будучи схваченным другими Глэйдерами, особенно Чаком, который висел на нем, как детеныш коалы. Даже Галли подошел и похлопал его по спине, когда ему наконец удалось подняться на ноги. — Ты видел гривера? — нерешительно спросил Зарт. Томас вздохнул, и впервые с тех пор, как он вернулся, и впервые после его возвращения Ньют увидел, насколько он действительно измотан. Он выглядел так, словно провел всю ночь, спасаясь бегством, что теперь, когда он подумал об этом, вероятно, именно так и произошло. — Да, я видел одного, — ответил Томас, протягивая руку за его плечо к спине и доставая блестящий предмет. Это не было похоже ни на что, что они когда-либо видели раньше, как банка со странными разноцветными предметами, выходящими с одного конца, но ошибиться в этикетке сбоку было невозможно. ПОРОК Точно такой же ярлык они находили на всем, что было в коробке. — Что это за дерьмо и как ты его достал? — Галли потребовал ответа, уже вернувшись к своим старым привычкам постоянно подозревать Томаса. Единственное, что помешало Ньюту закатить глаза, было его собственное любопытство к постороннему предмету. — Я не знаю, я нашел это внутри Гривера, — беспечно ответил Томас, с любопытством разглядывая предмет. — Внутри? Что ты имеешь в виду, ты нашел это внутри гривера? Что случилось? — озадаченно спросил Минхо, пытаясь осознать тот факт, что Томасу каким-то образом удалось засунуть руку в гривера, не будучи ужаленным. Если только он… ни за что. — Я, э-э, я убил его и вернулся посмотреть на него этим утром, когда мог видеть дальше, чем на два шага перед собой, — ответил Томас, прежде чем посмотреть на Алби. — Я думаю, это могло бы помочь нам сбежать, — нерешительно добавил он. Алби минуту изучал это задумчивым взглядом, прежде чем пришел к решению. — Мы перенесем это в совет и посмотрим на это поближе позже, но сейчас тебе пора немного отдохнуть, — сказал он, оглядывая Томаса с ног до головы. — Ты выглядишь как кланк, — добавил он, заставив других мальчиков рассмеяться. Томас улыбнулся ему той глупой, смехотворно милой однобокой улыбкой, которая обещала, что все будет хорошо. И это было бы так, потому что они были друг у друга. Они против всего мира.