Робот

Коннор вглядывается в линию горизонта так сильно, что начинают болеть глаза. Это все солнце, оно катится к закату, и в этом все дело — ничего особенного не произошло. Разве что жизнь Коннора тоже катится — и, как обычно, в задницу. Ничего особенного. Он сглупил — дважды, если так подумать, — и теперь пожинает последствия. Гэвин молчит слишком долго, это тяжелое молчание давит на нервы, на уши и на шею, даже при открытых окнах Коннор чувствует, что нечем дышать. Они не так часто ссорятся (потому что не так часто вместе, нашептывает рациональная часть Коннора), но каждый раз это как удар ножом — ранит сильно и заживает долго, а внесенная инфекция может постепенно убить. У Коннора в этом большой опыт, и он до сих пор жив. Нужно пополнить запас антибиотиков, думает он. Самое время. Он бросает на Гэвина быстрый взгляд: тот ведет машину сосредоточенно, будто никогда не видел ничего интереснее шоссе. Он злится, но это вполне закономерно. На шее ссадины, рука замотана, и Коннор точно сделал бы это аккуратнее, но Гэвин его помощи не просил. И вид у него такой, словно помощь Коннора — последнее, на что он согласился бы посреди апокалипсиса. Апокалипсиса. Слово оставляет на языке кислый вкус, хотя Коннор не произносит его вслух. — Скоро ночь, — произносит Гэвин внезапно. — Где остановимся? Сердце Коннора пропускает удар: по крайней мере, Гэвин не собирается выкинуть его посреди шоссе. Свою машину Коннор потерял. — Оазис Анжелина? — предлагает он, покрутив карту в голове. Гэвин коротко кивает, не отрываясь от дороги, и закатное солнце бросает на его лицо с сурово поджатыми губами оранжевые блики, отражается на щетине. И лучше молчать, не раздражая его еще сильнее, но Коннор не переносит подвешенных конфликтов. Он и так знает, что виноват. Он перешел границы — эфемерные границы их отношений, и границы Гэвина, и границы того, чем он готов заплатить. — Давай поговорим? — произносит он. Гэвин хмурится, пальцы белеют на руле, и первые мгновения кажется, что он просто проигнорирует. Доедет до оазиса Анжелина, они найдут где остановиться, потрахаются, а утром разбегутся кто куда, только Коннор останется должен. Хотя он и так сделает все, о чем Гэвин попросит. Гэвин отрывисто кивает и выкручивает руль, сворачивая к обочине. Машина останавливается — и вот теперь наступает настоящая тишина. — Ну давай поговорим, — он поворачивается всем телом, — какого хера ты творишь? Уверенность Коннора тает наполовину, но тот старается не подавать виду. Слабости делают его ненужным, так что Коннор уничтожает слабости. Вот только Гэвин его слабость. — План был хороший, — говорит Коннор, потому что это правда — его план был хороший. Был бы — если бы удался, но он не удался, так что Коннору пришлось использовать экстренный звонок, и теперь он жалеет об этом бесконечно. — Все должно было получиться. Надо было выбираться самому. Надо было… — Охуенный просто план, — цедит Гэвин, — какую его часть составляло твое самоубийство? Может, мне не стоило тратить такую чертову прорву бензина на вытаскивание твоей задницы из неприятностей? Коннор трет пальцами виски: заплатить Гэвину за бензин будет стоить прилично денег, а он не то чтобы может себе это сейчас позволить — но и быть должным гораздо хуже. Он и так уже задолжал. Чем он сможет расплатиться за спасение жизни? — Я постараюсь компенсировать тебе затраты, — в голове он быстро проводит расчеты, но увы, ничего утешительного они не показывают. — Или, может, ты возьмешь не деньгами? У него есть оружие и кое-какие ценные вещи, и, хотя бензин стоит дорого, это может помочь… — Компенсировать? — Гэвин сжимает зубы. — Все еще не отвечает на мой простой вопрос, какого хера ты творишь. Его враждебность разъедает, и Коннору одновременно хочется заткнуть его — и оправдываться. Сейчас он не в том положении, чтобы выпускать на волю свой характер, язвительность не сделает все лучше. Язвительность жжет его самого изнутри, когда Коннор вздыхает. — Этот план был рассчитан на двоих, — говорит он спокойно, — но я решил, что справлюсь один. — Он старается, чтобы в голос не просачивалась горечь, хотя говорить о своих провалах нелегко: они делают его ненужным. Не кем-то ценным, с кем Гэвин захочет работать, а обузой, позволяющей себе ошибки. — Я ошибся. Гэвин не принц на белом коне, а Коннору определенно не нужен спаситель. Но плечо, на которое хоть иногда можно опереться, рука, которая поможет встать, если упал, запасная аптечка или патроны, кто-то, кому можно доверять… Ладно, может, в каких-нибудь совсем безнадежных ситуациях он не отказался бы и от спасителя. Скауты обычно не ходят в рейды в одиночку. Вот только Гэвину это не нужно. Коннор нужен ему для дерьмовых дел и иногда потрахаться, потому что для того и другого Коннор хорош, и что ж, если это все, на что тот может рассчитывать, — он готов быть безупречным. Ошибки чертовски плохо вписываются в эту схему. — На двоих? — уточняет Гэвин, и что-то в его тоне заставляет Коннора сжимать винтовку сильнее — у него чутье на угрозу. Но он кивает невозмутимо. — Да, но у меня, к сожалению, нет напарника. Голова Гэвина дергается, как от удара. «К сожалению» — должно быть, падение вызвало сотрясение мозга, иначе Коннор не сказал бы такого вслух. Он чувствует себя неважно, что и неудивительно — после такого дня странно было бы остаться свежим и полным сил. И все же язык стоит контролировать, так что он привычно отмахивается от самочувствия. — Я все тебе оплачу, — говорит он твердо, но надо хотя бы попробовать поторговаться, — просто, возможно, не прямо сейчас. Он попал в дерьмовую ситуацию, выбираться из нее придется самостоятельно, даже если прямо сейчас Коннор не представляет как. Возможно, утром — после ночи в безопасном месте и не в одиночестве, — жизнь будет выглядеть повеселее. А возможно, нужно будет снова работать — и снова с риском. Гэвин закатывает глаза, хотя совсем не кажется ироничным — скорее, злым, как волкопума или даже мутировавшая собака. — О, ты оплатишь, я не сомневаюсь, — сквозь зубы произносит он, и нет, он не намерен делать жизнь Коннора легче, — но неужели в твою чертову голову ни разу не пришла идея найти напарника? Коннор отворачивается к окну: дать убедительные объяснения слишком сложно. Что ему сказать? Что Коннору нужны были деньги, и он был в отчаянии? Да, Коннор облажался, и теперь именно он должен Гэвину, но какого черта тот считает, что вправе его упрекать, даже не зная, в чем дело? — И кого же? — хмыкает он. — Рамси? Который потребовал бы себе восемьдесят процентов, и пришлось бы устраивать разборки с ним и его миньонами? Или Перкинса, считающего себя обалденным лидером и потерявшего уже три команды? Или, может, Норман, которая уверена, что секс входит в договор? — он шевелит пальцами, чтобы показать, что думает и о Рамси, и о Перкинсе, и — особенно — о Норман. — Или… Гэвин хватает его за запястье и сжимает. Коннор дергает руку, пытаясь высвободиться — он не любит, когда его хватают, — но Гэвин держит крепко, и несколько секунд они оба смотрят на рукав куртки, стиснутый пальцами Гэвина. А потом он тянется вперед и с силой прижимает свои губы к губам Коннора. Это не нежный поцелуй — но и не страстный, это как будто укус, попытка причинить боль, а может, что-то доказать, вот только Коннор не понимает что. Он растворяется, вся внешняя холодность и самоуверенность тут же облетают с него от одного лишь поцелуя Гэвина, даже самого грубого на свете. Он чувствует кровь на языке, наверное, от своей разбитой губы. Ему приходится отодрать себя с мясом, чтобы разорвать поцелуй — порой, когда Гэвин слишком близко, Коннор ощущает это как кровотечение, мелкие царапины по всему телу, следы его взглядов и прикосновений, из которых медленно вытекает жизнь. — Или меня, — говорит Гэвин: в его глазах, голосе непонятные эмоции, упрек, который заставляет Коннора напрягаться. — Не подумал об этом, — лжет тот. И, когда Гэвин приоткрывает рот, чтобы что-то сказать — возможно, грубость, или возражение, или насмешку, — Коннор сам его целует. * Проблема не в том, что Коннор об этом не подумал — о нет, он об этом очень даже подумал. Вот только их прошлая встреча в оазисе Миранда открыла Коннору глаза. А может, он всегда видел правду, просто усердно закрывал глаза руками. Они пересекаются — наверное, случайно, а с точки зрения Гэвина — так точно случайно: Коннор просто заходит в тот же бар, где уже обосновался Гэвин, и садится за столик. К нему никто не подкатит, пока он сам не захочет, а он здесь не за этим. Он следит за Гэвином. Тот наслаждается жизнью и собой, болтает с кем-то у барной стойки, размахивая стаканом с пойлом так, будто хочет выбить соседу глаз. Он может повеселиться от души, а может нагрубить, если что-то пойдет не так — Гэвин довольно вспыльчив, — может даже подраться, а потом материть противников, прижимая к носу пузырь со льдом. Сейчас, глядя на его беззаботный разговор с приятелем, Коннор самую малость чувствует зависть. Не то чтобы он хотел с кем-нибудь драться в баре, конечно. Но у него хороший слух, он слышит — знает, — что о нем говорят. Что он холодный. Безжалостный. Лишен нормальных человеческих чувств. Что никому не доверяет. Что почти всегда работает один, а когда не один — добивается от спутников идеальной эффективности… Только если это не Гэвин Рид. Который, возможно, в одиночку одолел стаю бешеных волкопум или банду мутировавших людоедов, спасая жизнь Коннора (и наверняка его девственность, потому что вряд ли он хоть раз подпускал к себе живого человека), иначе с чего бы кто-то такой, как Коннор, нормально относился к другому человеку? Такому, как Гэвин. Но Коннор не девственник. У всего есть простое объяснение, и когда Гэвин поворачивается и находит его взглядом, Коннор чувствует себя одновременно очень счастливым и очень усталым. Усталым — потому, что стальные скобы стискивают его грудь, не давая дышать, и он не может позволить себе ничего человеческого, просто не может, и постепенно репутация бессердечного ублюдка, помешанного на результате, задушила в нем все живое. А счастливым… счастливым потому, что Гэвин ухмыляется и салютует ему стаканом и, бросив приятелю пару слов, идет к Коннору. Плюхается на стул — не напротив, а рядом; его колено прижимается к колену Коннора. Достаточно, чтобы выбить из колеи, и идея рассказать про свой рисковый план отступает перед теплом, которое это колено вызывает в Конноре. Не сейчас. Сейчас он улыбается Гэвину и поднимает свой бокал с водой — он не пьет алкоголь и не принимает наркотиков, никогда, — и им есть о чем поговорить. Час спустя они в номере: крошечной каморке, но в ней есть кровать и все необходимое, и Коннор сосет член Гэвина торопливо и жарко. Наверняка Гэвин что-то подмешал в его воду, ведь Коннор сгорает от похоти, а это сказывается на его технике самым плачевным образом. Но Гэвин не возражает. — Иди сюда, — бормочет он и целует Коннора так долго, что тот уверен — так он и кончит. От одних поцелуев, не прикасаясь к себе, хотя у него так много прекрасных порнографических идей. Поцелуи кроют все. Но Гэвин отрывается с влажным звуком, заставляющим член Коннора болеть, перекатывается на живот и вскидывает задницу. Шлепает себя по ягодице. — Как насчет покататься? Коннор слизывает пот с его поясницы, он очень хочет покататься, он хочет все, что Гэвин ему предложит, и разве сейчас кто-то назвал бы его холодным? Равнодушным? Еще тысячей безжалостных и совсем не правдивых слов? Так что он целует восхитительную задницу Гэвина — прямо в отпечаток ладони, а потом обхватывает эту задницу руками, разводит ягодицы в стороны: от того, как Гэвин нетерпеливо дергает бедрами, у него слюна едва не капает на простыню. Он вталкивает член внутрь и стонет от блаженства, от того, как жар сжимает его, а Гэвин толкается навстречу, и думать о работе сейчас совсем не получается. — Нам надо поговорить, — пробует он, когда они оба валяются, обессиленные, и Гэвин допивает свое пиво. Гэвин смотрит на Коннора с недоумением — тому кажется даже, он видит опаску на дне зрачков. А может, это он смотрит слишком внимательно, ничего там нет. Гэвин подносит бутылку к его губам — Коннор отпивает, всего один глоток не страшно, — и они снова целуются. — Потом, — говорит Гэвин. Коннор не спорит. Потом наступает утро. Они просыпаются вместе, что само по себе хорошая новость: когда Коннор открывает глаза, Гэвин как раз выходит из душа. Он улыбается. Сейчас идеальный момент, чтобы представить свой план. — Гэвин… — начинает Коннор. — Что ты думаешь о Девенпорте? — перебивает Гэвин. — Я хотел… — Коннор закрывает рот: сказанное доходит до него не сразу. — Что я думаю о Девенпорте? — переспрашивает он с недоумением. — Зачем мне о нем думать? Девенпорт удачливый засранец, который пару месяцев назад перехватил хороший контракт Коннора, — а тот отомстил, перехватив контракт уже у Девенпорта. Вне этих подковерных интриг Коннор вообще о нем не думает. Девенпорт красавчик, но совсем не во вкусе Коннора. — Ну да, — Гэвин отпивает воду из стакана, удивление Коннора проходит мимо него. — Ну, проебывает ли он исполнителей, задерживает ли оплату, все такое, — он смотрит на Коннора безмятежно, — предложил мне поработать вместе, вот и спрашиваю. Ревность толкает Коннора сказать какую-нибудь гадость — Гэвин поверит, он знает. Но тот, похоже, рад предложению. Надежная работа уж точно лучше вылазок в одиночку или сомнительных напарников. Лучше Коннора… А Гэвин давно хотел надежную команду — друзей, к которым можно повернуться спиной. Девенпорт неплох, и он не проебывает исполнителей, и оплату не задерживает, насколько Коннор знает, и именно поэтому (ведь Гэвин хочет что-то хорошее, надежное, что-то получше) он кивает и тоже тянется за водой. — Девенпорт нормальный, — говорит он, чувствуя, как от холодной воды ноют зубы — и старается не кривиться, когда Гэвин расцветает улыбкой. — Круто, — тот падает на кровать и запрокидывает руки за голову, — так о чем ты хотел со мной вчера поговорить? Коннор снова отпивает и улыбается, не чувствуя губ. — Ни о чем, — произносит он легкомысленно, — не помню, так что вряд ли что-то важное. Гэвин молчит и изучает его лицо, будто хочет подловить на лжи, но в конце концов улыбается снова. — Тогда что, еще потрахаемся? — спрашивает он и лапает Коннора за бедро. * Сейчас холодность сгорает за считаные минуты, и все напряжение между ними выливается в жадные, неряшливые поцелуи. Коннор горит, его усталость отступает под руками Гэвина, и ждать до оазиса теперь представляется непростительной тратой времени. Нет, он больше не может ждать! Он сдирает куртку — в тесном пространстве машины это приключение, — кидая ее на заднее сиденье, и, кстати, заднее сиденье куда лучше подошло бы для такой активности, но разорвать объятия и выйти из машины сейчас смерти подобно. Так что Коннор прижимает губы к пульсу на шее Гэвина, помогая тому расстегнуть штаны. Пальцы дрожат от торопливости, кажутся самому ему холодными, когда голова горит, и Гэвин накрывает их своими. Его член готов ко всему, Коннор сжимает его ладонью, оглаживает с внезапно нахлынувшей нежностью, пока его язык погружается в рот Гэвина, играя с его языком. Он три раза трескается головой об крышу машины, и это должно бы тревожить — на случай, если у него и правда сотрясение, — но почему-то вообще не тревожит. В голове в любом случае пусто и звонко, лишние мысли блаженно улетучиваются, оставляя только торопливость и жар. Каким-то чудом Гэвин стаскивает с него штаны — они отправляются к куртке, и любой мимопроходящий мутант пару минут имеет шикарную возможность любоваться задницей Коннора (не то чтобы Коннора это беспокоило, не сейчас), а потом Гэвин умудряется нажать на рычаг, и пассажирское сиденье откидывается назад. Он толкает Коннора, вынуждая лечь, устраивается между ног и нависает сверху, и да, им все еще тесно, но так гораздо удобнее. Коннору плевать на удобство. Он плавится, обнимая Гэвина ногами за талию, каждая секунда промедления заставляет его до крови кусать губы. Тот обхватывает рукой член Коннора, делая несколько резких движений — достаточно, чтобы тот запрокинул голову, переживая волну острого удовольствия и тяжести в животе, — возится с выловленной в бардачке смазкой (еще один акробатический трюк), и пошлые звуки, с которым Гэвин дрочит собственный член, выдавливая побольше геля на руку, сводят Коннора с ума. Он стонет, когда Гэвин прижимает мокрую головку к его отверстию, и стонет еще громче, когда Гэвин протискивает ее внутрь — тело Коннора поддается с трудом, почти неохотно, пока он сам жаждет этого больше всего на свете. И, когда Гэвин вставляет сразу и до упора одним резким движением, Коннор кричит. Искры прыгают по потолку над ним и волосам Гэвина, по его сосредоточенному и слишком суровому лицу, пока он трахает Коннора размашисто и сильно, насколько позволяет тесное пространство машины, оставляя метки от зубов на его шее, плече, ключицах. Вскинув бедра, Коннор упирается пятками в приборную панель, стараясь прильнуть еще ближе, раствориться в близости и перестать думать обо все, что занимает его мысли и крутится, крутится, крутится, пока голова не взорвется. — Сильнее, — шепчет он, хотя куда уж сильнее — он наверняка не сможет ходить нормально после чего-то настолько жесткого, — Гэвин… Гэвин не смотрит ему в глаза: он смотрит на что угодно — на губы, на шею, на свои пальцы, прижимающие запястье Коннора к спинке сиденья, и в этот момент близости Коннор вдруг чувствует себя ужасно одиноким. Это настолько очевидно, что он не может закрыть глаза и представить, что все иначе. Он упирается ладонью Гэвину в плечо, сжимает пальцы. Вдыхает и выдыхает, собираясь с силами, стараясь протрезветь от глубоких толчков, сотрясающих его тело. — Слушай, я знаю, что не должен был просить, — сдается он, — я не хотел… Он издает стон, потому что Гэвин замирает, перестает двигаться — и впервые смотрит Коннору в глаза. — Ты не хотел? — он будто ушам своим не верит. — Мне не стоило тебе звонить, — говорит Коннор вполне искренне, он ужасно жалеет теперь, что втянул Гэвина в свои неприятности и заставил примчаться откуда-то, где он наверняка занимался чем-нибудь надежным и куда менее опасным с командой Девенпорта. — Я понимаю, что это большое одолжение с твоей стороны… — Одолжение? — лицо Гэвина покрывается красными пятнами. Он отстраняется, его член окончательно выскальзывает из Коннора, вызывая у того еще один протестующий стон. Взгляд у Гэвин потрясенный, и он перекатывается на водительское сиденье, пальцы трясутся, когда он пытается застегнуть штаны — пока Коннор все еще силится понять, что случилось и что он сказал. — Типа ты сексом пытаешься заплатить за одолжение? Это как пощечина: вроде, и не сильная травма, но унижение сильнее боли. — Да иди ты, — цедит Коннор. Собственная нагота вдруг кажется неловкой, слишком откровенной, едва ли не стыдной. Хочется надеть штаны и выйти из машины, свалить подальше, — но увы, Коннор слишком практичен. До оазиса Анжелина двадцать миль, машина Коннора пропала, а пешком слишком опасно. Вряд ли второй звонок его спасет — у Гэвина сейчас лицо такое, словно он готов скормить Коннора стае волкопум. Задницу саднит — секс без подготовки, без терпения и оргазма вдруг кажется жутко дискомфортным, собственная страсть испаряется, оставляя только усталость и жжение. У них давно не было такого секса — в прошлый раз, в оазисе Миранда это Коннор трахал Гэвина, может, в отчаянной попытке хоть что-то контролировать в жизни, пусть даже это будет собственный оргазм и оргазм Гэвина, раз уже его чувства Коннору недоступны. Но сейчас хотелось другого: в хаосе и событий, и их отношений наконец-то почувствовать, что Гэвину есть до него дело, что он не просто случайный попутчик, — Коннор захотел почувствовать его внимание только на себе. Будто сам Коннор ценен. Что ж, он почувствовал. — Я в жизни с тобой сексом не расплачивался, мудак, — сквозь зубы произносит он и тянется на заднее сиденье за штанами. — Пошел ты. Тело ломит. Коннор распахивает дверцу машины, потому что ему душно — душно и жарко, а внутри слишком тесно, чтобы с одеванием он смог бы провернуть тот же трюк, что с раздеванием. Ссадина на бедре от края сиденья, которую он даже не заметил, теперь ноет, когда Коннор натягивает и застегивает штаны. Он приваливается к машине, глотая воздух и стараясь успокоиться, чтобы понять, что делать дальше. Он в заднице, окей, но он тут далеко не в первый раз — и наверняка не в последний. Просто присутствие Гэвина делает эту задницу особенно глубокой и выбивающей из колеи. Если уж кому Коннору и хочется пустить пыль в глаза, так это Гэвину. Который как раз выбирается из машины и огибает ее спереди: вся его фигура дышит яростью, хотя Коннор до сих пор не понимает, чем он это заслужил. Он обещал возместить все затраты, а он никогда не лжет в таких вещах. Может, у Гэвина там с Давенпортом все серьезнее, чем Коннор предполагал, и Гэвину пришлось отвлечься от чего-то по-настоящему стоящего? Кому понравится, если новый наемник внезапно свалит в соседний штат помогать эпизодическому любовнику? Коннор бы точно уволил такого придурка. Гэвин останавливается напротив, засунув руки в карманы, перекатывается с мыска на пятку — у него странно замкнутое выражение лица, будто он пытается сдержаться разговора ради. — Ты так и не сказал, какого же хрена тебя так срочно понесло туда одного? — это явно не дает ему покоя, хотя какая разница, какие у Коннора были мотивы? Он не понимает — и взвешивает, что будет дольше: объяснять или просто молчать. По всему выходит, что второе. Так что он молчит, запрокидывая голову на край крыши машины и подставляя лицо прохладному ветерку. Гэвин, впрочем, молчать не собирается. — Коннор, — говорит он, и ладно, ладно, Коннор понял, что он не отстанет. — Нужны были деньги, — отвечает Коннор коротко, — срочно, другого варианта не было. Гэвин хмыкает — явно соображает, что сумма больше оплаты за рутинный одиночный заход в очаг. — И ты никого не мог позвать? — спрашивает он, в тоне необычная напряженность, — не нашлось ни единого чувака, готового срубить приличные бабки за срочный заказ? — Я собирался, — искренне говорит Коннор, — в последний момент сорвалось… Не было времени искать кого-то надежного, а с ненадежным лезть к самому очагу… Ненадежный может кинуть в опасности, может ограбить или пырнуть ножом в спину, а Коннору и так хватает проблем — и без ножа в спине. Он качает головой в ответ на собственные мысли и не замечает, как Гэвин подходит еще ближе. — И зачем тебе так срочно нужны деньги? — спрашивает он. — Не твое дело. Гэвин делает еще один шаг, теперь от него снова разит гневом. — Дай-ка я тебе скажу, — он тычет пальцем в грудь Коннора, — твой старик снова проигрался и повесил все на тебя, и теперь ты бегаешь с горящей задницей, потому что у безупречного засранца вроде тебя нет напарника и приятелей, у которых ты мог бы попросить денег! Он удивительно точно описывает ситуацию в целом, но Коннор не собирается ныть. Ни за что. — Не твое дело, — повторяет он, наслаждаясь переливами румянца на лице Гэвина. — Что ж, да, ты прав, у меня нет друзей, потому что я — как ты сказал — безупречный засранец, — Коннор не считает себя безупречным, и уж тем более засранцем, — к чему все эти характеристики моих родственников и анализ моих социальных привычек? Да, я работаю один, потому что никому не доверяю и совершенно невыносим, и бла-бла-бла. Я не ошибаюсь, потому что кто же захочет бесплатно мне помочь? Ты все обо мне знаешь, Рид, можешь даже рассказать Девенпорту, как я проебался, уверен, ему будет приятно слышать… — При чем тут Девенпорт? — хмурится Гэвин. Коннор пожимает плечами, не считая нужным отвечать — и дергается. У него начинает щипать глаза, и — видит бог — Коннор совсем не хотел жаловаться и вываливать столько личного на ошеломленного Гэвина, который собирался всего лишь подкинуть его до Анжелины, забрать свою плату и свалить к Девенпорту или с кем там он предпочитает работать — сотни скаутов к его услугам, и все они явно устраивают его больше Коннора. — Ты правда не догоняешь? — спрашивает Гэвин. Коннор берет себя под контроль. — Нет, я не понимаю, почему ты так зол. Ты мог просто отказать, и я уже сказал, что сожалею. Секунду ему кажется, что Гэвин набросится на него, и он незаметно сжимает рукоятку ножа. Ситуация эскалирует, уверенно сворачивает куда-то не туда, и он совсем не знает, чего ждать. — Я зол не потому, что ты мне позвонил, идиот! — и со стороны Гэвина немного претенциозно называть Коннора идиотом, даже если тот очень сильно облажался. — А потому, что позвонил слишком поздно! — Раньше мое положение не было критическим, — поясняет Коннор — не поясняя при этом, впрочем, что до последнего надеялся выкрутиться, потому что звонить Гэвину и выставлять себя неудачником смерти подобно. — Я не какой-то слабак, чтобы использовать экстренную связь по каждому чиху. — Слабак? — повторяет Гэвин, и эта его сегодняшняя манера начинает здорово Коннора раздражать. — Чиху? — Слабак, — Коннор взмахивает рукой, но тут же опускает ее и кривится, — ну, знаешь, такой парень, который не в состоянии вынести свою задницу из неприятностей и который подводит спутников, когда наступает жопа. То есть такой парень, которым Коннор категорически не хочет — и панически боится — стать. И то, что все равно пришлось искать помощи, и все было бы проще, если бы он позвонил раньше, не помогает отнестись к делу легкомысленно. Гэвин следит за ним, прищурившись, словно в голове у него какие-то мысли, которые Коннору заранее не нравятся. — Любой хотел бы работать с тобой. Да какая разница? Они хотят только потому, что Коннор. Не. Ошибается. Потому что Коннор делает все на сто процентов, выкладывается больше других, чтобы соответствовать своей репутации и не стать обузой. Но он ошибся сегодня. — Я не хочу работать с любым, — разговор приближается к опасной черте, и Коннор выпрямляется. Уже почти стемнело, тут слишком опасно в темноте, им нужно ехать. — Я тоже «любой»? — на этот раз Гэвин тычет в грудь себя. — Недостаточно хорош, чтобы на меня положиться, Стерн? Слишком опасной черте. — Я бы позвал тебя, — говорит Коннор сдержанно, ничем не выдавая чувств, — но ты был занят. — Чем это я был занят? — Новой командой, — отвечает Коннор, — неделю назад, когда мы пересекались в Миранде, — пересекались, вот как он это называет, потому что выдавать свои чувства нельзя ни в коем случае, — я хотел тебе предложить поработать вместе. Звучит невероятно профессионально, никто не придерется — поработать вместе, подумать только. Коннор само спокойствие. От духоты у него кружится голова, но машина за спиной, к счастью, дает надежную опору. Нет, у него не может быть сотрясения, так погано он точно не падал, так что все дело наверняка в духоте — здесь, близко к очагу, климат иногда вытворяет странное. — Я… — бормочет Гэвин, и вид у него — будто господь ударил его молнией с неба и послал озарение. — Ты… Осмысленный диалог, ничего не скажешь. Коннору очень хочется поехать в оазис (темно, стало слишком темно) — и очень не хочется стоять тут дальше, отвечая на нападки Гэвина. Он отлепляется от машины — не без труда, — выпрямляется, чтобы открыть дверцу и залезть внутрь, а если Гэвин хочет продолжать разговор, пусть либо стоит на улице, либо лезет в машину и везет их в Анжелину… Он замирает и задерживает дыхание, потому что видит, как тень выступает из темноты и припадает к земле, и нож становится таким скользким в руке, что Коннор автоматически сжимает пальцы. Им конец. Никто не убьет волкопуму ножом, им конец, им конец… Он переводит взгляд на Гэвина, отрывая его от волкопумы только на мгновение, но в его — наверняка — расширенных зрачках, в приоткрытых губах Гэвин видит их конец. Резко, моментально он разворачивается лицом к опасности — и в тот же момент волкопума набрасывается на него. Здоровенная туша вжимает Гэвина в машину, металл трещит, а может, это трещат кости Гэвина, и Коннор даже не раздумывает: размахнувшись, он втыкает нож в спину волкопумы, тут же выдергивая, и ударяет снова. Тварь отшатывается от Гэвина, приседая, ее бритвенно-острые отравленные клыки блестят, как смерть, как последнее, что Коннор увидит в жизни. Толкнув ошеломленного ударом Гэвина в одну сторону, он сам отшатывается в другую, когда мутант снова врезается в машину, вспарывая металл когтями. Коннор не волнуется. Он не позволяет себе ни секунды колебания, ни единой заминки, их жизнь зависит от любой мелочи. У него только нож, а у Гэвина — возможно — вообще ничего, и обычно это ужасно плохой прогноз при встрече с волкопумой. Та бросается прямо на Коннора, и ножом ее встречать бессмысленно — и тот делает то, что первое приходит в голову: распахивает дверцу машины, используя ее как щит. Волкопума врезается в него, практически впечатывая в машину, Коннор кричит — от удара, близости смерти или от боли, потому что его раны ударяет краем двери, — пока тварь царапает и раздирает металл. Разбитое стекло осыпается сетчатым полотном на руки Коннору и на голову волкопумы, ее крошечные глаза прямо напротив его лица. Мгновение тот видит в этих глазах как будто отблеск разума, но потом тварь открывает пасть, полную ядовитых зубов, и кидается через разбитое окно. Коннор толкает дверь к ней, хотя волкопуму не остановить такой хлипкой преградой — не надолго, — она теряет ориентацию всего на мгновение, и зубы смыкаются на раме. Коннор просовывает руку через разбитое стекло и втыкает нож в ее закрытую со всех сторон мешками твердого жира глотку, прямо в единственное уязвимое место. Мутант ревет, налегая на дверцу, придавливая Коннора и разбрызгивая горячую кровь, и тот прощается с рукой и жизнью, — но тварь внезапно оседает вниз, на землю. Звучит выстрел, другой, третий, и агонизирующая волкопума дергается, окончательно затихая. Все происходит моментально, стычка занимает считаные секунды, и теперь труп волкопумы лежит и смердит, потому что после смерти железы под кожей начинают выделять ужасающий запах. Коннор думает об этих никому сейчас не нужных фактах, чтобы успокоить пульс. Гэвин спрыгивает с машины, по-прежнему держа винтовку вскинутой: это винтовка Коннора, а значит, он успел обежать машину с другой стороны, а значит, у него ничего серьезного не сломано… — Как ты это сделал? — выдыхает он сквозь побелевшие губы, пока взгляд Коннора шарит по его телу в поисках смертельных ран от когтей или зубов. Сам Коннор дрожит, как былинка. Что он сделал, выжил? Как объяснить, что у него не было выхода? У него не было выхода, он может бороться или умереть, и обычно он один — и до сих пор здесь, жив, хотя его силы на исходе. Уже очень давно. Колени становятся ватными, и Коннор цепляется за помятую дверцу, чтобы не свалиться прямо к ногам Гэвина — адреналин запоздало накатывает и тут же растворяется в крови, оставляя дрожащие мышцы и шум в голове. Гэвин глубоко вдыхает — явно готовится вывалить на Коннора оскорбление или еще что-то, что засядет глубоко и будет болеть еще долго-долго, — но хмурится и шагает вперед, опуская винтовку. Коннор не двигается с места, он не боится драки, если Гэвину вдруг придет в голову именно это. Но тот поднимает руку и прижимает пальцы ко лбу Коннора, к его щеке. — У тебя холодные руки, — вырывается у Коннора, он секунду зависает между противоречивыми порывами отшатнуться и прильнуть ближе. — Это не у меня холодные руки, — бормочет Гэвин. Что? Что это должно означать? Коннор открывает рот, чтобы спросить — его достали все эти странные разговоры и непонятная агрессия Гэвина, и окей, последнее он заслужил, но неужели это не может подождать до оазиса? Но ему приходится стиснуть зубы, потому что его мутит. Запах дохлой волкопумы забивается в нос и рот, сопровождается липким запахом крови, и если бы Коннор обращал на это внимание, то как смог бы работать?.. Но сейчас его выворачивает. Он падает на колени, стараясь успокоить свои бунтующие внутренности, его жутко тянет к земле, будто на шею надели хомут. Руки на плечах дергают его, выпрямляют, и это Гэвин — Гэвин держит его. — Какого хера, Коннор? — кричит он, хотя в ушах у Коннора как будто вата. На лице у Гэвина ярость, а может, что-то еще, очень сложно разобрать. Глаза закрываются будто сами по себе. Коннору нужно поспать, отдохнуть совсем чуть-чуть. — Я все обработал, — шепчет он, потому что он не какой-то беспечный новичок, чтобы оставлять укусы ламий необработанными, и нужно купить еще антибиотиков, у его аптечки заканчивается срок годности, и… * Проблема Коннора точно не в плане — план у него и правда отличный, и единственной его слабостью остается простой факт: он рассчитан минимум на двух человек. Вот только времени искать другого — и непременно надежного, — человека у Коннора нет. А для того чтобы идти к обелиску Джейса, человек нужен более чем надежный — нет, это должен быть кто-то, кому Коннор доверил бы свою жизнь и добычу. Список короткий. И ладно, может, он и подождал бы хорошей компании или лучшей подготовки, да только кредиторы отца ждать не хотят, потому что такие люди, связанные с подпольными состязаниями мутантов, почему-то никогда не хотят ждать. — Что ты за бесполезное ничтожество, раз не можешь помочь собственному отцу, — и Коннора вообще не задевают его слова, потому что кроме слов тут есть и более материальные сложности, — я для чего тебя растил?.. У Коннора есть свои соображения, для чего растил, — именно в этот момент отец пытается полезть к нему с кулаками, но скрутить его и оттащить домой совсем не сложно, Коннору уже давно не двенадцать. Тогда отец начинает рыдать. Это невыносимо. — Ладно, — говорит Коннор и трет переносицу: что бы он ни чувствовал, он не может повернуться и уйти, если отца скормят мутантам, — я что-нибудь придумаю. И придумывает. Он идет к обелиску Джейса. Работа, которую предлагают рядом с обелиском Джейса, всегда полное дерьмо: обелиск совсем рядом с очагом, поэтому и сам очаг часто называют просто Джейсом. Отрава, которую очаг распространяет, в самом эпицентре пропитывает даже землю и воздух, но иммунный вроде Коннора вполне мог бы пройти. Да только дело не ограничивается воздухом и землей. Органика в очаге превращается в такое, от чего у самого стойкого человека (и иммунного, да) начнутся кошмары наяву. Странные формы жизни, по сравнению с которыми волкопума просто крыса, еще более странные формы растений и грибов, почва, которая пытается тебя сожрать, деревья, которые своими укусами пытаются занести в тебя мутагенный яд. Яда Коннор не боится, а вот лихорадки — очень даже. Он слышал, что другие очаги — озеро Аллатуна в Атланте или Цинциннати, — еще хуже, но и Джейс всегда был не подарок. Работа — забрать кое-какой груз, оставленный погибшей группой на трассе возле Йелля; сама трасса давно не функционирует от самого Мемфиса, но проехать там можно, Коннор проверял. Он упаковывает аптечку, оружие и самообладание, а всего этого нужно немало, добирается до Эммета и оставляет машину… А потом начинается внешняя зона очага — и неприятности. Сначала портится погода — ничего странного для очага, но полная задница проблем для Коннора. Местная фауна, а также проходимость троп очень зависят от погоды, и сейчас тропы, которые предоставляют кратчайший проход к Джейсу, Коннору больше не доступны. Дождь снижает видимость и слышимость, дезориентирует. И, наверное, уже на этом этапе стоило звонить Гэвину и просить помощи, обещая половину добычи. Но Коннор вспоминает Девенпорта и не звонит. Он не раз форсировал внешние кольца очага в дождь, это требует большой осторожности, верно, но не то чтобы нереально. Просто времени на это тратится гораздо больше, а уходящее время — вот то, что по-настоящему беспокоит Коннора. Беспокоить его, как выясняется, должен изменившийся маршрут. Он пробирается по бывшему пригороду, из зарослей то и дело проступают искореженные корнями и лианами крыши домов, а внутри наверняка обосновались толпы всякой нечисти, использующей эти остовы как укрытия. Коннору бы тоже неплохо поискать укрытие, потому что темнеет, а ночевать под дождем на улице так близко к очагу означает верную смерть. Он обследует несколько подходящих укрытий и находит из них наименее плохое, и настроение у него препоганое, когда он сушит одежду на завтра. До Йеля всего несколько миль, но такими темпами это долго — он знает, что слишком торопиться нельзя, спешка — билет в один конец, как у той погибшей группы, и он не будет торопиться. А это значит, что к месту он подойдет только во второй половине дня. Худшее в Джейсе — ночевать так близко к обелиску. Возможно, ему стоило позвонить Гэвину именно тогда. Но он не звонит. Ночью на него нападает стая ламий. Ламии — мелкие хищники, их опасность в количестве, а еще их укусы ядовиты — как у почти любой и живности, и растительности в очаге. Коннор убивает их всех, и довольно тихо, чтобы не привлекать внимания волкопум и прочих ночных хищников (тут их, увы, хватает), но в процессе его трижды кусают. В этот момент ему совершенно точно нужно звонить и просить эвакуации, потому что ни одно предприятие, начавшееся так дерьмово, не закончится успехом. Коннор смотрит на экстренный телефон, представляет, сколько времени Гэвин потеряет, пробираясь сюда, — и убирает телефон. Никто не должен решать его проблемы. Он справится. Укусы болят чудовищно, Коннор тщательно промывает их и колет себе антибиотики, и все должно обойтись — его не раз раньше кусали, всегда без последствий, лихорадку он получил только однажды, поцарапавшись колючкой чего-то, что в прошлой жизни, возможно, было березой. Утром он отлично себя чувствует, и дождь прекращается, что наверняка могло бы быть хорошим знаком, если бы Коннор верил в такие вещи. Без дождя у него будет более короткий путь отхода к машине, разве не чудесно? Несколько часов вместо пары дней, чем не повод для сдержанного оптимизма. Он не позволяет себе поддаваться этому оптимизму, когда в три часа пополудни добирается до нужной локации. Если повезет, он будет в своей машине к темноте. Если повезет. Здесь, так близко к очагу, голова кружится от удушливой атмосферы: Коннору приходится надеть маску, здесь с трудом смог бы дышать даже иммунный, так много в воздухе спор, пыльцы и яда. Роскошь лихорадки, когда кто-то приносит тебе бульон и вытирает лоб полотенцем, ему сейчас недоступна. Вряд ли она ему вообще доступна, но сейчас не время (и не место) вступать в томительные диалоги с самим собой. Нужное место — бывшее здание типа клуба, сейчас почти полностью разрушенное. Пробираясь к нему, Коннор находит руку одного из прежних неудачников — сейчас почти полностью скелетированную. Ему отчаянно нужен кто-то, кто постоит на страже, пока он забирает груз: ужасы очага быстро забываются, когда ты снаружи, — но чертовы деньги совсем не хотели подождать. Он не чувствует ничего, кроме злости: на мир, отца — и на себя, потому что делает что-то безумное, потому что продолжает вовлекаться и потому что до сих пор не накопил достаточно, чтобы ничего такого безумного не делать. Коннор зарабатывает больше других, но все равно недостаточно, чтобы кормить эту черную дыру. А еще за то, что у него ничерта никого нет, к кому он мог бы обратиться, потому что он — как там — безжалостный и холодный, ну да. И Гэвин свалил от него к Девенпорту. Вполне достаточно для ненависти к себе. Забирая груз, Коннор, конечно, никакой ненависти не испытывает — только мелькнувшее удовлетворение. Груз очень тяжелый, но теперь, когда остался самый короткий участок пути, нельзя ни расслабляться, ни ныть. Потом, уже в машине Гэвина, он думает снова и снова, что шансы у него были. Действительно хорошие шансы, если бы он не был один. Но буквально в миле от машины на него нападают неизвестные мутанты: очаг постоянно порождает все новую и новую дичь, а одновременно тащить груз, свою задницу и отстреливаться не может даже Коннор. Он бросает груз, отступает к машине, отрывается от мутантов, а может, убивает всех — по крайней мере, на него больше никто не нападает, — и обнаруживает, что стадо грибоногов оторвало у машины два передних колеса. Дерьмо, надо сказать, наступает весьма стремительно — таких шокирующих провалов он не испытывал давно, если вообще когда-то испытывал. Отстреливаться от грибоногов бессмысленно, они на сто процентов бронированные, а поджигать Коннору сейчас нечем. Так что он бежит до ближайшего возможного укрытия: заброшенного и полуразвалившегося дома, когда-то бывшего элегантным готическим особняком. Укрывшись на верхнем этаже дома и забаррикадировав окна и дверь, он позволяет себе выдохнуть. Сюда за ним грибоноги не полезут, они не умеют карабкаться даже по ступенькам, а споры не поднимутся так высоко. На время он в безопасности, если на шум не явится кто-нибудь более ловкий. И вот тогда он звонит Гэвину, потому что без машины выбраться у него шансы не нулевые даже, а отрицательные, а Коннор — несмотря ни на что — сдохнуть тут не хочет. — Ты можешь меня забрать? — спрашивает он, когда Гэвин берет трубку, потому что это главный вопрос. Что-то грохочет, шуршит, потом Гэвин говорит быстро: — Да. Откуда? Из задницы, хочется сказать Коннору, но вместо этого он говорит: — Джейс, ближе к Йелю, — и называет точные координаты, пока Гэвин чертыхается в трубку, — я выйду отсюда на трассу, но лишился машины, — он не предлагает объяснений, потому что ответное сдержанное молчание Гэвина и так достаточно красноречиво, — я продержусь сколько нужно. Если ты вообще за мной приедешь, вот что он хочет сказать. — Займет примерно шесть часов, — бросает Гэвин. Как долго. Но Коннор кивает — так даже лучше, не придется эвакуироваться в темноте и рисковать Гэвином больше необходимого. — Окей, — отвечает он. Потом он делает себе еще пару уколов, усаживается в давнем углу, обнимает винтовку и готовится ждать шесть часов. Гэвин звонит ближе к утру. — Ты сможешь добраться до аэродрома? Могу подхватить тебя оттуда. Аэродром Йель в полутора милях к югу, а у Коннора болит голова. — Да, — говорит он, одной рукой заряжая запасной пистолет, — не проблема. — Точно не проблема? — в голосе Гэвина подозрение — ну или динамик просто шипит из-за проблем со связью, — если продержишься еще часа четыре, я приеду за тобой прямо туда. Коннор сглатывает. Он не хочет сидеть тут четыре часа — и меньше всего ему нужно доставлять проблемы Гэвину. — Буду через сорок минут, — говорит он и отсоединяется. * Коннор открывает глаза в гостинице — он сразу понимает, потому что много раз был именно в этой гостинице. Значит, они все же добрались до Анжелины… Они? Он поворачивает голову и обнаруживает Гэвина — тот стоит в дверях, скрестив руки на груди: губы сжаты в непонятной гримасе, вокруг глаз тени. У него, похоже, был неважный день. — Почему не сказал, что тебя укусили? — спрашивает он и сжимает челюсти так, что сразу видно — сдержанность дается ему нелегко. Коннор пытается пожать плечами, но кожа натягивается, и он едва сдерживает болезненную гримасу. — Не думал, что заражусь, — говорит он вполне правдиво. У него иммунитет, болезнь ему не страшна, к тому же, он промыл укусы. Кто же знал, что эти ламии окажутся какими-то особенно ядовитыми? А может, обеззараживающая жидкость была недостаточно сильной. Какая разница? Итог у всего этого один: он еще больше должен Гэвину. Считается волкопума как плата за спасение жизни? Правда, если бы не Коннор, никакой волкопумы и не было бы… Ему хочется забраться под одеяло, и чтобы мир забыл о нем хотя бы на полчаса. Поплакать в подушку, обвинить посторонних в равнодушии и собственных проблемах, такое. Вместо этого он закрывает глаза, открывает и говорит: — Сколько я тут провалялся? — надо встать, привести себя в порядок, надо… надо что угодно, только не лежать тут, как неудачник, не просто заваливший дело, но еще и искусанный мутантами. Это смешно. Ему не смешно, когда он пытается сесть и едва не стонет — перед глазами искры, но в этот раз не в хорошем смысле. Вся грудь у него забинтована, хотя укусов и было-то всего три, зато благодаря плотной повязке кожа натягивается меньше, и шевелиться проще. — Два дня, если сегодняшний не считать, — бросает Гэвин. Два дня? Что? Это… это просто ужасно, дела с каждым поворотом становятся все хуже, и Коннор уже не так уж хочет смотреть, что за следующим. Сейчас ему надо встать на ноги и начать решать проблемы одну за одной, а не впадать в бессмысленное отчаяние. — Куда это ты собрался? — спрашивает Гэвин, когда Коннор спускает ноги на пол. В его голос теперь тоже просачивается напряжение, едва ли не нервозность, но Коннор слишком хочет пить, чтобы что-то с этим делать. Он чувствует себя отстойно. — В ванную. В зеркале отображается что-то ужасное, Коннору не повредило бы побриться, ссадины превратились в красочные синяки, и выглядит он как слегка реанимированный мутант. То есть ровно так, как чувствует. Отстойно. Тут питьевой воды нет, но Гэвин приносит ему полный стакан и садится на край ванны — плечо и руку расцвечивают сине-черные пятна, сзади след от когтей. Его толкнула волкопума, это Коннор помнит, и он явно не отделался простым испугом. Вот дерьмо. Коннор умывается, приглаживает волосы, старая вернуть себе презентабельный вид. Перед кем он тут ломает цирк, он и себе не смог бы объяснить, — уж Гэвин явно видел все самое некрасивое. Наверное, перед самим собой, чтобы придать себе хоть каплю уверенности. Уверенность сейчас не повредила бы. Если и существует в природе синоним «облажаться со всех сторон перед тем, перед кем облажаться ни в коем случае нельзя», то Коннор сейчас идеально подходит на эту роль. — Нам надо все обсудить, — его снова мучает жажда, но идти в комнату слишком долго, так что он упирается руками в раковину, чтобы не смотреть ни на Гэвина, ни на свое отражение. — Не хочу я обсуждать, — отвечает Гэвин угрюмо, — пока ты не поправишься, по крайней мере. Просто восторг. Коннор все же идет в комнату, хватает первую попавшуюся одежду — не факт, что свою, — и одевается, и это не такая уж простая задача, но он справляется. — Что это ты задумал? — спрашивает Гэвин с опаской. Теперь он в дверях ванной, в руке зажат пустой стакан, лицо слишком закрытое и нечитаемое, чтобы можно было понять, о чем он думает. — Куда ты идешь? — Погулять, — отвечает Коннор. — Я вернусь. Владельца гостиницы зовут Алекс, и сейчас он сам за барной стойкой, деловито протирает стакан тряпочкой — его упитанные руки двигаются ловко, а его взгляд сверлит появившегося Коннора, будто тот — кусок свежего мяса на бифштекс. — Вау, Стерн все же оказался живым человеком с красной кровью, — тянет он, — как все мы, ничтожные. В его голосе нет наезда — нет даже сарказма, но Коннору все равно хочется выстрелить ему в лицо. Увы, пистолет остался в номере. Но Алекс, должно быть, видит по лицу Коннора, что ему не трудно и сходить (ему трудно), так что задирает руки, примирительно ухмыляясь. — Ладно, ладно, — бормочет он, — выпьешь что-нибудь? — Я не пью, — находит в себе силы Коннор. — Мы все здорово пересрали, когда Рид ввалился сюда с тобой на плече, — Алекс еще явно не все сказал, — и трупом волкопумы в багажнике, и уж смердела эта тварь… Развернувшись, Коннор выходит из гостиницы. Кто это «они»? Сколько еще свидетелей было? Проклятье, да весь первый этаж — бар, и народа там наверняка было дочерта. Снаружи почти темно, надвигается ночь, вдалеке за стенами слышны крики ламий, значит, около девяти. За углом другое крыльцо — черный ход, — и Коннор без сил садится на ступеньки. Ему нужно подумать в холодке и одиночестве. Итак, он потерял машину и все ее содержимое, он должен Гэвину за бензин и эвакуацию, и он не достал деньги. А еще он потратил черт знает сколько на гостиницу и лекарства, хотя уверен, что уж этих трат можно было бы избежать. Никто не умирает от укусов ламий и лихорадки мутантов, и ничего страшного с Коннором точно бы не произошло. Однако решал не он. Для начала ему нужно вернуться домой, чтобы понять, что там происходит сейчас и сколько денег еще нужно. Но вернуться домой невозможно без машины, а чтобы купить машину, нужно взять работу — если его репутация не испортилась безвозвратно, — которая займет не меньше нескольких дней, а он и так потерял почти неделю на всю эту провальную затею и болезнь. Мысли и планы крутятся, перестраиваясь и тасуясь, и ни один не нравится Коннору, но решение нужно принимать прямо сейчас. В крайнем случае, к утру. Он слышит шаги и выпрямляется, расправляет плечи как раз к моменту, когда Гэвин появляется из-за угла. Вид у него такой же угрюмый и потерянный, как был наверху, а может, еще более угрюмый и потерянный. — Вернись в гостиницу, Коннор, — говорит он. Может, и стоит, — но все, о чем Коннор сейчас может думать, это что у него до сих пор нет идей. — Я хотел проветриться. Гэвин протягивает ему бутылку воды, и Коннор берет — сейчас вода очень кстати. — Ты можешь проветриться наверху, — говорит Гэвин настойчиво, пока Коннор пьет. — Я открою окно, если хочешь, проветривайся в свое удовольствие, но ты тут не сдохнешь, пока я за тобой приглядываю. Коннор усмехается. Слишком круто, чтобы быть правдой. — Я в порядке, — говорит он, — ну или буду через пару дней. Можешь оставить меня и отправляться по своим делам, не нужно больше тратить время. Я заплачу тебе, когда смогу, но постараюсь не задерживать. Если ты не придумаешь какие-нибудь проценты или штрафы, само собой… Гэвин отшатывается о него, как от прокаженного. — Что ты сказал? — Я шучу, — вздыхает Коннор. Пожалуй, он уже проветрился, тут становится холодно — но хочется все же закончить разговор. — Просто мне нужно съездить домой и узнать, сколько процентов там набежало, нет ли там долгов с прошлого раза, — он снова вздыхает. Поделиться вот так оказывается приятно, и даже ошеломленное лицо Гэвина сейчас особо не задевает. — Мне точно придется что-то продать, потому что без машины я сейчас не заработаю. Он снова отпивает: пешие скауты, можно сказать, отдельная каста, знают свои маршруты и фауну на них, в основном собирают ценную смолу и споры, и заработать на этом с наскоку кому-то вроде него не получится. — Я все уладил, — говорит Гэвин. Коннор давится водой. В каком это смысле, уладил? — Нашел мою машину? — это все, что Коннору приходит в голову, хотя доставка машины без колес из очага его совсем не радует. — Нет, — Гэвин отбирает у него бутылку и допивает то, что осталось. — С этими всеми деньгами мафии и прочим дерьмом. Коннор больше не может подавиться, поэтому просто сидит и смотрит, пока Гэвин несет какую-то тарабарщину. Что он там уладил и с чем? Гэвин — видимо, сообразив, что Коннор не понимает, ставит пустую бутылку на перила и засовывает руки в карманы. — Деньги, которые были тебе так нужны, — поясняет он, — у меня там среди организаторов есть пара приятелей, которые мне должны. Они согласились отнестись с пониманием. Коннор, я точно знаю, что у тебя найдется кто-нибудь, кто тебе должен, — добавляет он прохладно, — почему их не попросил? Потому что никто не должен знать, вот почему. Это… слишком сложно объяснить. Еще сложнее, потому что голова Коннора слишком занята обдумыванием того, что Гэвин сказал только что. — Зачем? — спрашивает он вместо объяснений. Гэвин сжимает кулаки — снова на что-то злится, но Коннору плевать. Уже заметно холодно, он устал от разговора, и лучше, наверное, и правда вернуться в номер и постараться отдохнуть. С утра он сможет обдумать то, что сказал Гэвин, принять какие-то решения… — Затем, что мне не похер на твои проблемы? — С чего бы это? С каких пор тебя волнуют проблемы каких-то неудачников? Гэвина с ним натурально ничего не связывает. Они работали вместе, но теперь не работают. Они спали, но кто знает, не найдет ли теперь Гэвин кого-то с характером поприятнее — и не такого проблемного. Гэвин достает руки из карманов. — Ты больной? — спрашивает он. Вопрос странный. Да, Коннор больной — его, черт побери, укусила ламия. Но Гэвин ответа не ждет: он присаживается рядом на корточки и теперь смотрит на Коннора не сверху вниз. — Сколько раз я проебывался? — спрашивает он. Коннор хмурится — он не понимает. — Что? — Сколько раз я проебывался? — выходит из себя Гэвин. Коннор вытягивает руки, поворачивает ладонями к себе и шевелит пальцами, стараясь припомнить: делу не слишком помогает то, что пальцы двоятся и троятся. — Тот раз возле Клифтон-Милл, — решает он, потому что это точно было «проебаться» даже по критериям Гэвина, а они от критериев Коннора весьма отличаются. — Еще в Томасе и на железнодорожной станции Понтиак, когда ты не придумал ничего лучше, чем натравить ламий на грибонога, — и все, он устал, — Гэвин, я, вообще-то, счет не веду. Запоминай сам… — Ты убил волкопуму голыми руками, господи боже! — восклицает Гэвин, будто сам этот факт его глубоко оскорбляет. — Ножом, — бормочет Коннор. Он не собирается приписывать себе то, чего не делал, и сухой безрадостный смех Гэвина только прибавляет бремени на его плечах. Какое все это имеет значение? К чему эти разговоры о том, как он — гипотетически — хорош, если он не может заслужить то, чего ему больше всего хочется? Если Гэвин все равно выбирает Девенпорта? — Оооокей, ты убил волкопуму ножом и еще смеешь рассуждать о провалах? — тяжело вздыхает Гэвин, — отнимая славу у нас, обычных людей, ты, чертов робот? — Пошел ты, — не выдерживает Коннор, потому что все и так достало, чтобы слушать еще и от этого засранца. Он вскакивает на ноги, намереваясь валить отсюда. — Я не робот, по крайней мере, спать со мной ты мог без проблем. Ты думаешь, что ли, что мне все легко дается? В наше время ошибиться и стать неудачником проще простого. Гэвин хватает его за плечи, и первое мгновение Коннору хочется просто закрыть глаза и упасть, как принцессе, и пусть Гэвин снова тащит его в кровать или что он там делал на глазах обалдевшей от зрелища публики? Вместо этого он снова садится на ступеньки: все эти падения слишком драматичны для него, он предпочитает не падать. — Кто в здравом уме сочтет тебя неудачником? Или не захочет с тобой работать? — Ты, — наконец взрывается Коннор, и он, видит бог, действительно долго терпел. — Это все было рассчитано на тебя, понятно? Я бы ни за что не позвал бы никого, кроме тебя, кому еще я могу доверять? Я бегаю за тобой, как ламия, и окей, тебя устраивает перепихнуться по-быстрому, но работать ты предпочтешь с кем-то другим. Потому что я робот, ну да. — Он глубоко вдыхает и выдыхает. Истерики тут точно ни к чему. — Я не имею в виду, что ты обязан или что-то мне должен, — поясняет он уже спокойнее. — Просто хватит читать мне нотации, что я должен был кого-то найти в такие сроки. Я сам все знаю. И мы можем уже с этим закончить? Гэвин смотрит на него так, будто у него на голове выросли рога или зубы, как у волкопумы. — Про Девенпорта… — начинает он. Вот еще Коннор будет слушать обалденные подробности новой работы Гэвина — будто ему больше нечем себя огорчить. Ему в любом случае надо ехать домой, чтобы понять, что там Гэвин подразумевает под «уладил», а это возвращает мысли Коннора к машине и тому, что он в погибшей машине потерял… Он, наверное, полностью раскисает, когда обхватывает колени руками и прячет лицо в сгибе локтя, и это только потому, что не хочет смотреть на Гэвина, а не из-за каких-то низменных и позорных причин. Нет. Он не будет тут сидеть и реветь, как идиот и слабак, да он в жизни себе такого не позволял. — Коннор, — говорит Гэвин почти испуганно, — Коннор? Коннор поднимает лицо, потому что он — естественно — не плачет. — Да, меня зовут Коннор, а теперь отвали. Гэвин отмахивается от его раздражения — просто снова опускается рядом на корточки. — Ты не понимаешь, как трудно к тебе подкатить? — спрашивает он. — Подкатить? Коннор смеется так, что у него, кажется, какой-то из укусов начинает кровоточить — но это все еще лучше, чем плакать у кого-то на глазах. — Подкатить? — он вытирает глаза. — Мы трахаемся, Гэвин, я бы не назвал это словом «подкатить». Это для него что, прикольная эротическая игра, что ли, что даже не укладывается в подкат? — Ладно, я неудачно выразился, — Гэвин закатывает глаза и вскидывает руки. — Подкатить, когда ты после секса одеваешься и говоришь что-то типа: «Пока, Гэвин, увидимся на неделе, а в ближайшие дни я слишком занят, проебывая свою единственную жизнь ради денег, которые даже не увижу», и еще «Нет, ты что, мне не нужна помощь в этом благородном занятии, ты что, намекаешь, что я не профессионал?» — А ты намекаешь? — спрашивает Коннор сквозь зубы. Наезды Гэвина слишком уж близки к уязвимому нутру. — Боже упаси, — Гэвин качает головой почти испуганно и выпрямляется, — я бы еще пожил. Коннор, ты… слишком профессионал, сечешь? Нет, Коннор не сечет. Нельзя быть «слишком профессионалом», это нонсенс. — Ты такой, — Гэвин подбирает слово, — самодостаточный, что каждый раз кажется, тебе никто не нужен — другие люди созданы, чтобы мешать тебе своей тупостью и раздражать тебя. — Все еще облажался, — напоминает Коннор. — Что ты знаешь о том, как качественно облажаться? Я трахнул тебя, пока ты загибался от лихорадки, — Гэвин трет ладонью лицо, — я теперь год не смогу смотреть себе в глаза в зеркале. — Ты не кончил, — автоматически поправляет Коннор, — только начал трахать. Гэвин издает короткий и немного болезненный смешок. — Не делает все лучше, знаешь ли. Возможно, и не делает. Коннор бы в такой ситуации предпочел не оказываться, даже если сейчас, со своей стороны, он трагедии из этого не делает. А возможно, его проблема в том, что он не из чего никогда не делает трагедии. — Я должен быть самодостаточным, — бормочет он, — как иначе? Кто захочет иметь со мной дело, если я не буду работать идеально? Кому интересен тот, кто ошибается? Тебе не больно-то интересен, — сообщает он своим коленям. — Потому что ты неудачник, — уточняет Гэвин, и окей, это звучит действительно жестоко. Но Коннор кивает. — И при этом обычно ты не ошибаешься и делаешь работу идеально? — продолжает Гэвин. Со стороны звучит странно, но Коннор пожимает плечами — пытается, потому что чертовы укусы болят как… чертовы укусы. У него в голове все отлично укладывается. — Не так важно, что кто-то там считает, — он подбирает слова, — если ты… — Тихо, — перебивает Гэвин — и слегка отступает, когда Коннор вскидывает на него взгляд: его никто не будет затыкать, даже Гэвин. — Просто послушай, ладно? Он наклоняется, зарывается пальцами Коннору в волосы, и тот с трудом борется с порывом закрыть глаза. — Коннор, господи, — говорит он. — Я так хотел быть с тобой, но как сказать кому-то такому… — он колеблется, — такому идеальному и лишенному человеческих слабостей профи, который может убить волкопуму голыми руками… — Ножом, — поправляет Коннор. — Убить волкопуму ножом, ладно, как ему сказать что-то типа: «Эй, чувак, не хочешь, чтобы я прикрывал твою задницу» или «Эй, тебе может понадобиться помощь, только, пожалуйста, не тыкай меня в глаз ножом, которым ты убил волкопуму». Коннор понятия не имеет, где его нож. Раскис достаточно, чтобы выйти на улицу без ножа, хотя в оазисах обычно безопасно. — Мне нужно, — признается он, и это самое тяжелое признание в его жизни, — чтобы кто-то прикрыл задницу или помог. Я обещаю не тыкать тебя ножом в глаз, я его в любом случае потерял. Гэвин улыбается. У него такой разбитый вид, но он улыбается, будто дела наконец-то пошли лучше. Он протягивает Коннору руки, и тот встает. — Я могу отнести тебя наверх? — Нет, — содрогается Коннор, — это можно, только если я буду умирать. — А ты не умираешь? Коннор определенно не умирает. Но если он все-таки опирается на плечо Гэвина, пока поднимается по лестнице, то тут пока нет свидетелей, чтобы это увидеть.