Фрина

— А… Хайтам! — девушка выдохнула имя слишком высоким от напряжения голосом, будто пробовала его на вкус, но проглотила не в то горло. Имя самого замкнутого студента даршана Хараватат горчит на языке, как и его собственные губы. Рот девушки открылся для него, но не имело значения, сделана она это намеренно или нет, а только то, что его язык был на вкус как вино. Он проникал между её губами, пока зубы прикусывали чувствительные губы между вдохами. — Ты выглядишь такой растерянной, — бормотал аль-Хайтам в поцелуй. — Но не веди себя так, как будто ты не ждала меня, Фрина. Глаза девушки широко распахнулись только для того, чтобы неприятные эмоции, которые каждый день погружали её в черную пропасть, отразились в глазах студента Хараватата. Его взгляд тёмный, как горький шоколад, но при этом спокойный, как будто все огни погасли в его душе. — Нет, я… — она проглатывает фразу не в силах собраться. — Продолжай, или ты хочешь, чтобы я пожалел тебя? — даже когда аль-Хайтам отстранился, чтобы говорить, он был так близко, что его губы касались её. — Я понимаю. Всё дело во внимании. От его слов Фрина встревоженно вздрогнула. Она совсем забыла о толкотне и суматохе, царившей на Базаре в самый разгар праздника Сабзеруз. Все, кто приветствовал рождение малой властительницы Кусанали собрались здесь в парадных костюмах — красных шальварах, зелёных рубашках и золотых шёлковых плащах с красной подкладкой, а головы украшали самодельными венками из цветов. На самой Фрине был длинный белый хитон из плиссированной ткани, а в волосы она вплела венок из цветущих побегов мирты, которые соединила простой зелёной лентой. Когда девушка собралась покинуть праздник, аль-Хайтам затащил её в небольшой дворик под широкой аркой, находившийся по другую сторону от сцены Базара. Двор был завален ящиками и бочками с фруктами, а в центре стоял тихо журчащий фонтан. — Нет! — девушка отчаянно качает головой, чтобы отвергнуть его слова. Это неправда. Это не так. Но где-то у тонких ключиц что-то оборвалось и исчезло, растворилось в море унижения. — Мне не нужно внимание, — чувство стыда лишь усиливалось, как подброшенные в костер угли, обжигая щеки. — Все остальные могут в это поверить, но я — нет. — Аль-Хайтам уверенно наступает на Фрину, намеренно желая встревожить её слабую способность контролировать свои эмоции. Затем его тёмные глаза немного сузились: — Не моя вина, что ты такая… — Я не такая! — не способная подавить вспышку беспомощного негодования, девушка напряглась, как ягнёнок, почуявший натянутый лук охотника. Вместо ответа аль-Хайтам лишь схватил Фрину за запястье, и закрутил так сильно, что девушка ударилась о груду ящиков с яблоками. Как только несколько яблок коснулось земли, она слегка пошатнулась и упала бы, не схвати аль-Хайтам её за талию. — У тебя интересные методы для той, кто совсем не хочет привлекать внимание — усмехнулся молодой учёный. — Повеселилась? Понравилось ублажать последователей Кусанали? — Я не понимаю… Аль-Хайтам полон разочарования. Свободной рукой он хватает девушку за горло, недостаточно крепко, чтобы задушить, но твердо, чтобы показать своё превосходство. Его глаза пронзают белые цветы мирта в распущенных волосах Фрины. Парень хмурится. Их цвет и запах совсем не помогают ему отвлечься — выдох даётся не менее тяжело, чем вдох. Одурманенный мощным ароматом, аль-Хайтам просовывает нос сквозь её волосы, как через решетку, и вдыхает запах на девичьей шее. Теперь он яснее чувствует горьковатый парфюм с нотками эвкалипта и камфоры — типичная мужская композиция. — Слишком много наглости — говорит аль-Хайтам, и голос его звучит холодно и глухо. — Бегаешь здесь, виляя хвостом перед всеми и пахнешь другим мужчиной. В его сознании буря назревала с тех пор, как он увидел Фрину на празднике. По какой-то причине, он ненавидел сам факт того, что она много времени проводила в чужой компании, улыбаясь и хихикая. — Отпусти, я хочу… вернуться… Иначе люди будут… — Разговаривать? Да, я уверен, они будут. Фрина попыталась вырваться из рук аль-Хайтама, но его пальцы впились в её талию, удерживая на месте. Если бы она закричала, и кто-то пришел, что бы они подумали? — Пожалуйста, перестань, — умоляла девушка, ломаясь. Он всё равно не стал бы слушать, как бы она не просила, всегда отыскивая способы заставить её делать именно то, что ему хотелось. Это было просто притворство перед прелюдией. Фрина знала это, аль-Хайтам был с ней таким же, как и другие студенты Академии… Так где же была сталь в её голосе? — Никто никогда не воспримет тебя всерьёз, если будешь продолжать только ныть и умолять, — наставил аль-Хайтам с недоверчивым смешком. Он был уже слишком близко, и грудь Фрины соприкасались с ним каждым отчаянным вздохом. — Но на самом деле, тебе просто нравится хорошо проводить время. Рука на талии двигается вниз. Фрина задыхается, когда чувствует, как она уверенно идёт вверх по бедру, проскальзывая под хитон. Румянец, достаточно горячий, чтобы вызвать головокружение, тут же вспыхивает на её лице. — Стой… Я не хочу… Девушка издала тревожный звук, когда аль-Хайтама остановился над её одетой киской. Он потёр всего один раз, и она сразу же ослабела. — Не хочешь, что? — спрашивает парень. Его голос понижается до шёпота, мягкого бархатистого, чуть тягучего, как медовые соты. — Я не хочу… делать… это. Фрину бросало то в жар, то в холод, ноги подкашивались, и она боялась упасть. Большая мужская ладонь опаляла пламенем, и от каждого движения его пальцев на коже выступали мурашки. — Ты никогда ничего не хочешь. — Аль-Хайтам усмехнулся, закатив глаза. — Просто расслабься и не открывай рта, пока я не разрешу тебе говорить. Он издевается, потому что ощущает её трепет? Абсурд — совсем не принцип его жизни. Но почему он сейчас такой беспринципный и лишённый логики? Это просто за гранью всего разумного, но аль-Хайтам разворачивает девушку спиной к себе и наклоняет вперёд, забывая о своём высоком положении, чтобы поддаться низменным желаниям. Только, пожалуйста, пусть он будет чуть более нежным. — Посмотри на себя, — усмехается аль-Хайтам, — как настоящая шлюха реагируешь на простые прикосновения. Тебе так не терпелось раздвинуть ноги, поэтому ждала, когда я приду? — мрачно спрашивает он. Его рука двигалась с сильной властностью, потирая сквозь ткань небольшие лепестки половых губ. Фрина ничего не ответила — ведь он сам запретил что-либо говорить. Но её лицо правдивее всех слов: оно вспыхивает от стыда и от его прикосновения, и от того, как назвал. Настоящая шлюха. — Это твоё единственное предназначение, маленькая дурочка — упрекнул аль-Хайтам. Но ему нравилось, как она корчилась и мяукала, поглощенная удовольствием. Даже если это была полностью физическая, неконтролируемая реакция, он воспринял её как доказательство своей правоты. Жестокие слова ударили Фрину, как хлыстом, но всё сдерживаемое возражение прервалось стоном. Играя с её локонами, парень убрал их в сторону и припал губами к затылку. Его пальцы, казалось, зажили собственной жизнью, проникая под нижнее бельё и дальше — внутрь, где он тут же согнул их, большим пальцем продолжая обводить клитор. Невыносимо тупой комок желания нарастал под безжалостными движениями аль-Хайтама, который когтями соскребал последние остатки разума и воли. Фрина уже не чувствовала никакой опоры, готовясь провалиться в пропасть. — Не волнуйся, я не собираюсь оставлять тебя, — пообещал мучитель, приникая к её губам, как пчела к цветку. Поцелуй вышел медленным, томным, исполненным обещания. Но таким же он был и в прошлый раз, когда впервые назвал её красивой. Он дарил горячие поцелуи, пока не спрятал голову между бедер, и Фрина не стала так возбуждена от удовольствия, что не могла сделать ничего, кроме как позволить делать с собой всё, что он пожелает. И она снова его послушалась. Точно белая голубка, Фрина доверчиво угнездились в его ладонях, откинув голову на мужское плечо, чтобы властный язык, вторгаясь внутрь, коснулся влажной плоти и сплелся с её языком. Это чувственное упоение лишало последних сил, но, сначала нерешительно, потом смелее, её язык всё же устремился навстречу. Будь они в другом месте, то аль-Хайтам просто швырнул бы девушку на любую поверхность и взял силой. В его голове роились изображения поз, которые он хотел попробовать, но вместо этого решил сначала насладиться прикосновением к её телу, теряя дыхание в восторге. — Скажи мне, что я неправ. Скажи мне, что ты ненавидишь, когда я трогаю тебя. Скажи мне, что ты ненавидишь, как я заставляю тебя кончать. Девичье тело слишком напряжено, но парень без проблем толкает пальцы между стенками влагалища, пока его бедра соприкасались с округлой задницей. Девушка уже была достаточно влажной, несмотря на мысленное неприятие. «Фрина, — аль-Хайтам низко застонал, плохо переживая боль в паху. Это одна из самых честных вещей, слетевших с его губ. — Я схожу по тебе с ума, очень» — и как же ненавидит её из-за непонятного ощущения, пронизывая вопросительным взором бирюзовых глаз, но продолжая одаривать поцелуями красивое личико и изящную колонну шеи, руками скользя по изгибам совершенного тела. Все ощущения аль-Хайтама словно обострились, жадно впитывая каждый нюанс. Он сосал, обводил языком, покусывал, причиняя боль воспалённой трепетной коже — и кровь девушки, растекаясь мёдом, превращалась в жидкий огонь на его языке. «Нет… не могу… не стану больше ждать!» Аль-Хайтам бросает своё пальто на ящики, чтобы обеспечить минимальную защиту от трения с грубой поверхностью, а затем хватает девушку на руки. Фрина только и успела широко распахнуть глаза, неожиданно поняв, что бирюзовые глаза горели неестественной страстью, которую может распознать лишь джин, наславший жестокое проклятье одержимого влечения. Фрина задрожала, когда учёный широко раскрыл её бедра, и единственным резким выпадом уничтожил хрупкий барьер, отделявший их друг от друга, как отделяют фантазию от реальности. Парень сразу же стал двигаться, неукротимо врезаясь в свою жертву. Аль-Хайтам никогда не проявлял чувств. Он никого не любил и не хотел. И Фрину совсем не любил, даже больше, чем кого-либо в своей жизни. Но жжение внутри не угасало, совсем наоборот, чем больше он вторгался в податливое тело, тем более осознавал себя мечом, застрявшим в ножнах. — Хайтам… — Фрина хнычет. Он совсем не делает ей больно. Она такая мокрая, что парень проскальзывает внутрь без каких-либо проблем, но ей всё равно немного страшно видеть его таким. Девушка нуждается в утешении и тянется к нему в надежде. Аль-Хайтам останавливается, глубоко вдавленный в тело Фрины. Словно что-то щёлкнуло у него в мозгу, и он бросил на девушку долгий взгляд. Он замечает, что ей нужно успокоение. Нужно чувствовать себя любимой. И, возможно, со стороны аль-Хайтама жестоко не давать ей этого, но он просто молча начинает набирать темп, врезаясь до упора, всё более и более безжалостно. Пальцы на ногах скручиваются, хриплый крик вырывается из горла девушки, когда аль-Хайтам снова погружается в неё. Его руки держат её талию в хватке, которая, скорее всего, оставит на коже синяки на несколько дней или даже недели, а руки и спина трясутся от усилия удержаться в горизонтальном положении, пока парня член, пробивающий стены, заставляет девушку судорожно задыхаться. — Терпение, маленькая дурочка, — рокочет над ней аль-Хайтам. Жар его мускулистого торса встречается с её раскрасневшейся грудью, когда он вонзается, целеустремленно и торопливо. Парень сам не уверен, насколько терпеливым может быть. Его тело охвачено огнем, а разум полон эмоций, самых запутанных и пугающих, которые шепчут ему, что он никогда не будет владеть собой рядом с Фриной. Каждый удар слишком резкий; удовольствие и боль переплетаются и смешиваются — настолько сильно, что даже его гений не способен различать чередующиеся ощущения, когда они проходят через нервы. Он хочет отметить тело Фрины всеми возможными способами, чтобы она была его. Только его. Ему достаточно нескольких ударов, чтобы прийти с низким рычанием. Горячие брызги спермы падают на лицо и грудь девушки, с каждым толчком в руку выделяя всё меньше и меньше жидкости. Аль-Хайтам опускается на Фрину, чтобы выровнять тяжёлое дыхание. Его кадык дёргается –напрягается как пружина. Парень резко отходит от девушки и пожирает глазами её испорченное тело. Любуется всего мгновение, когда легкое, как прикосновение пера, осознание происходящего наполняет его чувством невысказанной вины. Он поздно понял, как неверно истолковал тяжелое чувство сексуальной одержимости — эти странные, настороженные мурашки, сковывающие его чресла. Ему казалось, что там у него всё зачерствело и неспособно было откликнуться на человеческие ласки, а Фрина разбудила в нём человеческое и порочное. Шепоток разочарования сжимает его губы в линию: тонкую, суровую. Аль-Хайтам не задерживается надолго — сбрасывается девушку с пальто, засовывает свой член обратно в штаны, и на этом уходит, оставив партнёршу разбираться с последствиями. Ворох любовных переживаний уносится вместе с ним, словно проклятье, ошпаренное благословенной водой. Фрина, источник этого любовного проклятья, путается в нём сама, заворачиваясь как в липкий кокон.