talks firmly and calmly

Однажды утром Матсукава просыпается и решает, что разлюбит. Это осознанное решение, и он не прикладывает к нему особых усилий. Утро начинается и проходит как всегда. Он встаёт с постели, спотыкаясь, идёт в ванную и чистит зубы, ожидая, пока исчезнут белые пятна на периферии. Он бреется, дважды едва не порезавшись, а затем смотрит на ряд одинаковых выглаженных рубашек и делает вид, что размышляет над ними (а затем начинает посмеиваться, только про себя, потому что шутка становится настолько старой, что это смешно). Глядя на своё отражение в зеркале в ванной, он думает, и его взгляд падает на розовую зубную щётку, которая принадлежит не ему. Хм, да. Хороший день, чтобы разлюбить.

***

— Так вот как это работает, — бормочет Иваизуми. Он пьёт уже второе пиво, что, вероятно, означает, что работа была напряжённой. Матсукава думает спросить, но его вопрос выглядит насмешкой в эти дни (и, возможно, намеренно, потому что очень, очень забавно, что работа Иваизуми заключается в том, чтобы нянчиться с их школьными соперниками), поэтому он мудро пожимает плечами. Борозды между бровями Иваизуми становятся ещё глубже. — Так не пойдёт, — решает он. — Хочешь узнать, что я думаю? — спрашивает Матсукава. Иваизуми поджимает губы. Он раздумывает. — Нет, не очень. — и продолжает лишь через минуту. — Всё равно скажи. — Я думаю, — начинает Матсукава, откидываясь на спинку кресла и протягивая руку — всего на мгновение, но потом, подумав, убирает её — за последним якитори. Пустое место рядом с ним как бы контролирует его импульсы. — Я думаю, это мило, что ты так заинтересован в моей личной жизни. Подожди. Может быть? Иваизуми? Ты влюблён в ме… — Заткнись, — ворчит Иваизуми в то самое время, когда кто-то кладёт холодную руку на шею Матсукавы; в то самое время, когда кто-то говорит с улыбкой в голосе: «Оставь эти мысли». Ханамаки опускается на свободное кресло рядом с Матсукавой и потирает руки, распутывая шарф на шее и перекидывая его через спинку кресла. Пару секунд он занят тем, что вживается в атмосферу (как будто он не опоздал на двадцать минут, хотя ему особо некуда ходить), прежде чем наконец потянуться за последним шампуром курицы на столе. — Так или иначе, — продолжает Ханамаки, набивая рот. — Иваизуми влюблён в меня. Я знаю это с тех пор, как он взял меня за руку в тот раз. — Мы занимались армрестлингом, — бурчит Иваизуми. — Да, но наши взгляды встретились через стол, и я клянусь… это было потрясающе, — пропевает Ханамаки, мечтательно сжимая руки у одной щеки. С ловкостью (и не без практики, несомненно) Ханамаки едва уворачивается от скомканной салфетки, которую бросает в его сторону Иваизуми. Матсукава глушит смех ладонью. Иваизуми качает головой, прижимая кончики пальцев к вискам. — У меня болит голова, — ворчит он. — Ты слишком стар, чтобы стесняться, — говорит Ханамаки, закатывая глаза. Вскоре он усмехается, кладя чистый шампур обратно на тарелку. — В любом случае, о чём мы говорили? О личной жизни Иваизуми? Моя любимая тема. Буквально на днях во время утреннего душа меня прервал сигнал бедствия от Ойкавы с требованием узнать, заметил ли Иваизуми, что Ойкава не разговаривает с ним. Так что если бы нам нужно было проверить состояние дел, я бы сказал, что личная жизнь Иваизуми складывается не слишком удачно. Иваизуми хмуро смотрит на свой бокал. — Он что, не разговаривает со мной? — его хватка на ручке бокала ослабевает. — Нет, подожди. Это не то, о чем мы говорили, — качает он головой. — Матсукава решил, что он разлюбил. Ханамаки замирает, выражение его лица смягчается до лёгкой незаинтересованности. — Да, я получил сообщение. — Сообщение? Матсукава делает длинный, бессмысленный глоток из своего стакана, его взгляд переходит со стола на экран телевизора, где показывают женский волейбол. — Да, — кресло Ханамаки скрипит, когда он отодвигает его назад, поднимая руку, чтобы привлечь внимание проходящего мимо официанта. — Сообщение, и я цитирую, гласило… — Ханамаки намеренно понижает голос и заставляет его звучать как можно более безэмоционально. — Подумал об этом, я не влюблён в тебя с этого момента. Кто-то забивает на экране. Официант подбегает к Ханамаки. — Ещё порцию якитори и стакан того, что у них… — Что, — требует Иваизуми. — Что? — Ханамаки делает паузу. — Что ты хочешь? Долить? Иваизуми сужает глаза. Официант улавливает намёк и уходит. — Что? — повторяет он. Он поворачивается и пристально смотрит на Матсукаву. — Что? Ты просто написал ему? Сказав это? И вот так? Как о расторжении контракта? Как будто вы деловые партнёры? — он снова сжимает губы в линию, как всегда делает, когда в равной степени озадачен и раздражён. Одно из любимых выражений Матсукавы. — Ты шутишь, — заключает Иваизуми. — Я могу показать тебе сообщение, — предлагает Ханамаки. — Нет. Ты шутишь. Кто-то переключает канал. Красивая девушка рекламирует ювелирные изделия из магазина, мимо которого Матсукава проходит каждый день по дороге на работу. Кольцо с бриллиантом — лучший способ согреться этой зимой! говорит она. Это даже не имеет смысла. — Не шучу, — наконец говорит Матсукава, опуская руку с подбородка на стол и одаривая Иваизуми слабой, кривой улыбкой. — Подумал, что Ханамаки заслуживает знать. Иваизуми смотрит на них. — Ты шутишь, — повторяет он, и это звучит почти как угроза. — Так вы расстаётесь? Вот так просто? Ханамаки даже глазом не моргнул. — Мы не были… — Что бы то ни было, — перебивает Иваизуми, жестом указывая на Матсукаву и Ханамаки. — Всё закончилось? Вот так просто? Матсукава задумчиво хмыкает, наклоняясь вперёд в своём кресле. Из-за вопросов Иваизуми всё кажется намного проще, чем есть на самом деле. Или, ну, Матсукава никогда не хочет признавать, что всё сложно, но на этот раз он не может отрицать этого. Он считает, что есть вещи, которые не должны обсуждаться в захудалом пабе на окраине Токио. Вероятно, это одна из таких вещей. Некоторые вещи он не хочет обсуждать нигде. По крайней мере, не больше минимума. Это определённо одна из таких вещей. Он бросает взгляд на свои наручные часы и думает, что ему, наверное, пора возвращаться домой. — Значит, Ойкава снова играет с Иваизуми в молчанку? — Матсукава поджимает губы, потирая подбородок в притворном раздумье. — Мне показалось странным, что в групповом чате он отвечает всем, кроме Иваизуми. — Эй… — Это было несколько дней назад, — легко отвечает Ханамаки, как будто он думает о том же, о чём и Матсукава, как, похоже, и всегда. — Может, он взял себя в руки, когда понял, как сильно скучает по своему Ива-чану. — Боже, и ты туда же, — стонет Иваизуми. — Еженедельное прозрение, — говорит Матсукава с кривой ухмылкой. Под столом Ханамаки задевает лодыжкой лодыжку Матсукавы. Возможно, это случайность. Потом он делает это снова, и Матсукава понимает, что это не так. Матсукава украдкой бросает взгляд на лицо Ханамаки. Они не встречаются взглядами. В обычной ситуации он мог бы сделать это в ответ. Но не сегодня. Сегодня он не влюблён. — Вы оба мудаки, — объявляет Иваизуми. Матсукава улыбается, не замечает, как ухмылка Ханамаки расширяется — даже краем глаза, — и делает ещё один пустой глоток.

***

В какой-то момент ему просто приходит в голову влюбиться в Ханамаки. И в какой-то момент он начинает думать, что Ханамаки может чувствовать то же самое. А потом в какой-то момент он понимает, что, возможно, Ханамаки не любит и никогда не любил. И в какой-то момент он перестает интересоваться этим (перестает позволять себе интересоваться этим). В какой-то момент он говорит Ханамаки правду, раз, два. И в какой-то момент Ханамаки не даёт ему ответа, только целует его — небрежно, пьяно — и ничего не говорит на следующий день. В какой-то момент границы стираются. В какой-то момент становится трудно понять, что они представляют собой помимо просто друзей, потому что они уже не просто друзья. И в какой-то момент они оба перестают пытаться определить это. Но в какой-то момент ему приходится задуматься, плодотворно ли это. В какой-то момент он думает, что это может быть не так. В какой-то момент Матсукава решает, что имеет смысл разлюбить Ханамаки. И в какой-то момент он решает, что лучше раньше, чем позже. — Так-так, — протягивает Ханамаки. По вечерам прохладно, и даже с повязанным на шее шарфом кончики ушей Ханамаки ярко-розовые. В тон его волосам. — Как прошла свадьба? — Отлично, — отвечает Матсукава. Это была скорее формальность, чем что-то ещё, но он полагает, что приятно время от времени заезжать в Токио, а не ждать, что Иваизуми и Ханамаки приедут в Мияги. — Приятно, я думаю. Жених и невеста выглядели довольно счастливыми. — Довольно счастливыми? — со смехом повторяет Ханамаки. — Думаю, да. Жаль, что тебе нужно возвращаться так скоро. Если хочешь, можешь переночевать на моём диване. — Ты просто пытаешься обманом заставить меня убраться в твоей квартире. — Да, но попробовать стоит. Однажды Ханамаки спросил между поцелуями: Как думаешь, почему я так часто приезжаю в Мияги? Он не знал ответа. Предложил что-то вроде сыновней почтительности и вместо какого-либо подтверждения получил смех. Матсукава задаётся вопросом, не одиноко ли Ханамаки в эти дни. Возможно, дело в этом. — Итак, — снова начинает Ханамаки. — Нашёл кого-то нового? Матсукава шаркает ботинком по тротуару. — Что ты имеешь в виду? Несколько тягостных секунд они идут в тишине, шум толпы превращается в белый шум. Одна рука Ханамаки лежит в кармане пиджака Матсукавы, сжимая грелку для рук, которую Матсукава предусмотрительно купил по дороге в бар. — Неважно, — говорит Ханамаки, и он не говорит это грубо или злобно. Он отмахивается от него, как будто вопрос не имеет значения, и Матсукава не настаивает. — Немного грубоватое сообщение, не находишь? Я не влюблён в тебя с этого момента, — усмехается он. Матсукава пожимает плечами. — Лучше, чем ничего не сказать. — Я бы не был так уверен, — отвечает Ханамаки. Улица вокруг них слабо освещена, поэтому Матсукава не может оценить выражение его лица. — Эх, наверное, хорошо, когда тебя предупреждают. Разве так не лучше? думает он спросить. По правде говоря, он отправил сообщение, не задумываясь об этом. Да и не ожидал ничего особенного. Может, смеха, может, вопросительного знака, может, совершенно не относящегося к делу сообщения с вопросом о том, есть ли у Лоусона, рядом с которым он живёт, в наличии та миска риса, которую Ханамаки очень любит, потому что её никогда нет в продаже к тому времени, когда Ханамаки добирается до ближайшего к нему магазина. Но теперь, когда оно есть и теперь он не может взять слова обратно, Матсукава должен задуматься, действительно ли это имел в виду. — На самом деле ничего не меняется, — говорит он и не уверен, что это правильные слова, потому что не проходит и секунды, как Ханамаки отдёргивает руку. — Давно пора, — бормочет Ханамаки, отпинывая шальной камешек. Тот стукает раз, два, а затем исчезает в тени. Он не уточняет. — Каков твой идеальный тип? Матсукава непроизвольно смеётся. — Пытаешься играть в Купидона? — Не будь таким застенчивым. Влюблённость, с усмешкой замечает Матсукава, заключается в том, что в конце концов это не сознательное решение. И так же, как влюбиться, разлюбить не так просто, как выбрать, какую чёрную рубашку надеть на работу сегодня, завтра, вчера. В слабом свете городских улиц мягкость Ханамаки заставляет сердце Матсукавы глупо замирать. Ему приходится устремить взгляд вперёд, сделать нейтральное, граничащее с незаинтересованностью выражение лица. Может, сегодня утром у него была истерика после того, как он напечатал сообщение. Матсукава не из тех людей, которые ведут себя подобным образом, но, может быть, он хотел привлечь внимание Ханамаки. Они оба были заняты, может, Ханамаки больше. Может, дело в этом. Может, Матсукава просто скучал по нему. Но он знает, что это не совсем так. Он знает, что никогда не имел ничего против того, что они не видятся вживую днями, неделями, месяцами, и это нормально. Так что, возможно, он действительно хочет просто разлюбить. — Я не знаю, — решает наконец сказать Матсукава. Он сжимает губы в линию, размышляя. — Действительно ли это имеет значение? — Может, и нет, — отвечает Ханамаки. То, как он это сказал, говорит о том, что он не будет настаивать на этом, как будто это не стоит его энергии, в конце концов. — Мне нравится заботиться о людях, — говорит Матсукава. Он задумчиво хмыкает, достаёт из кармана грелку для рук и опускает её в карман Ханамаки. — Думаю, мне нравится, когда и люди заботятся обо мне. — Очень романтично, — Ханамаки ухмыляется в шарф, Матсукава это замечает. — Я ожидал «большие сиськи» или «огромный член» или что-то в этом роде, но спасибо, что подтрунил надо мной. — Это то, что ты хотел услышать? Ханамаки засовывает руку в карман пиджака — в тот самый, куда Матсукава положил грелку — и сначала ничего не говорит. Так они проходят несколько шагов, молчание такое же комфортное, как и всегда. Отстранённо Матсукава задаётся вопросом, будет ли у него когда-нибудь что-то подобное с кем-нибудь ещё. — Неа, — говорит Ханамаки. — Не совсем понимаю, что я хотел услышать. Остаток прогулки проходит в тишине. Позже, у входа в здание Ханамаки почти наклоняется вперёд, вверх, чтобы поцеловать Матсукаву в уголок рта, но ловит себя на этом. Это странно — как они оба одновременно вспоминают, что Матсукава больше не влюблён, а Ханамаки никогда не был влюблён. То, чем они были раньше, больше не должно существовать. — Ночи, — говорит Ханамаки вместо этого, потому что он всегда удивительно хорошо отмахивался от всего. — Ночи, — повторяет Матсукава, и его сердце глухо стучит о грудную клетку, напоминая, что ему тоже следует научиться отмахиваться от всего.

***

Очень немногие знают код от квартиры Матсукавы. Но среди этих немногих людей Ханамаки определённо есть. Поэтому Матсукава не понимает, почему он вынужден проснуться в шесть утра в свой священный выходной, чтобы открыть дверь и увидеть не кого иного, как Розововолосого Придурка, стоящего перед ним с большой спортивной сумкой, перекинутой через плечо. — Что, — хрипит Матсукава, горло его всё ещё сжато от раннего подъёма. Он прищуривается. — Что-то случилось? Кошмар? Прошло около двух недель с тех пор, как они в последний раз виделись в баре. С тех пор Ханамаки стал неуловимее снежного человека. Они обменялись парой сообщений, конечно, и Ханамаки набрал его один раз, чтобы задать подозрительно конкретный вопрос о рабочем графике Матсукавы, но кроме этого, повисло радиомолчание. А учитывая, на чём и как закончился их последний физический разговор, Матсукава всё равно не надеялся на скорое воссоединение. Эти небольшие затишья, когда они находятся в одном месте, не редкость, учитывая, как часто Ханамаки возвращается в Мияги, но Матсукава привык к всплескам тишины, когда они находятся в километрах друг от друга. Так что это, по меньшей мере, удивительно. Матсукава трёт глаз ладонью. Нет. Не сон. Но всё же может быть кошмаром. — Сейчас шесть, — говорит он, его голос уже оттаивает. — Утра, — добавляет он, если это было неясно. Ханамаки не выглядит обиженным из-за явного недовольства в выражении лица Матсукавы. Вместо этого он протискивается мимо Матсукавы в квартиру, снимает обувь, как будто здесь живёт, и легко наступает на коричневые клетчатые тапочки, на которые более или менее претендовал с тех пор, как Матсукава переехал сюда много лет назад. — Утречка, солнышко, — это всё, что говорит Ханамаки. Он бросает сумку на диван и садится, скрестив ноги, на пол. — Ого, у тебя полы с подогревом. Почему я этого не знал? — Ты не заходил уже несколько месяцев, — без особой злобы напоминает ему Матсукава. Он закрывает за собой дверь и, шаркая, проходит в дом, садясь на диван. Он потирает лицо руками, всё ещё полусонный. — По какому случаю? Ханамаки одаривает Матсукаву ехидной ухмылкой, той, которой, наверное, кошка одаривает мёртвое животное. — Как холодно. Я не могу навестить своего лучшего друга ни с того ни с сего? — В шесть, — добавляет Матсукава. — В шесть утра в выходной день твоего лучшего друга. Ты мог бы и сам зайти. — Детали, — говорит Ханамаки, легкомысленно махнув рукой. — В общем, я уволился с работы. Может, это сон, в конце концов. — Кризис среднего возраста не за горами, ага. — Ха-ха, умора. Как будто у тебя его не было через два года после окончания школы. Теперь ты смотришь на трупы. Матсукава подавляет улыбку. С опозданием, его разум начинает обрабатывать разговор, который они вели до сих пор. — Ты бросил работу. И что потом? Расторг договор аренды, чтобы прожить остаток дней на моём футоне, как настойчивый клоп? Ханамаки умоляюще смотрит на Матсукаву. — Ты этого не сделал. — Н-у-у-у… — Серьёзно? Ханамаки откидывается назад, пока не ударяется головой о край дивана. Он наклоняет голову, упираясь ею в колено Матсукавы. — Ты был первым, о ком я подумал, — говорит он, как будто этого объяснения достаточно. И, честно говоря, так оно и есть. — Я мог бы остаться с родителями, но здесь было бы удобнее. К тому же, я собираюсь кантоваться между работами всего несколько недель. Я буду тихим, как мышка. — Проблема не в этом, — говорит Матсукава. Он раздражённо качает головой, и прежде чем успевает остановиться, он откидывает волосы Ханамаки с глаз, держа ладонь на лбу секунду дольше нужного. — Ты вот так просто бросил работу? Ханамаки на мгновение закрывает глаза. Открывает их. — Да. — Ты можешь остаться, — говорит Матсукава, отдёргивая руку. Жжёт, вроде как. — Мне всё равно, на сколько, но почему ты ушёл? Что-то случилось? — Просто захотел, — объясняет Ханамаки, хотя разговор его почти не интересует. — В том возрасте, когда я уже не хочу работать на работе, которая занимает всю мою жизнь, понимаешь? У меня есть дела, которые необязательно делать, сидя за столом и пересчитывая цифры. Целая жизнь впереди. Я не могу пожертвовать годами, когда я был прекрасным холостяком, ради капитализма. — Ты действительно много работал, — признаёт Матсукава. — Но так внезапно? — Ты действительно игнорируешь пометку о прекрасном холостяке. — Так внезапно? — повторяет Матсукава, к большому огорчению Ханамаки. — Сейчас или никогда. — Наверное. — Кстати, я не расторгал договор аренды, — Ханамаки возится со выбившейся ниткой на рукаве рубашки, пиджак уже отброшен в сторону. — Он закончился, что значительно отличается — юридически и теоретически — от его отмены. «Отмена аренды» звучит так, будто я очень опрометчиво нарушил священный договор, чтобы устроиться на твоём полу с подогревом. Матсукава поднимает бровь. — Но ты действительно очень опрометчиво бросил работу, чтобы переночевать на моём полу с подогревом? — Да, ну, это другое дело, — Ханамаки усмехается. — Ты же не заставишь меня спать на полу? Я старею. Моя спина уже не такая, как раньше. — Футон довольно удобен, — говорит Матсукава, пожимая плечами. Он поднимается со своего места и направляется на кухню. Раз уж он встал, то, наверное, можно сделать кофе и начать день. Не похоже, что Ханамаки скоро успокоится. — Кровать тоже достаточно большая, — добавляет он, сам не зная почему, учитывая, что в последний раз, когда они разговаривали лично, разговор был более или менее сосредоточен на том, что Матсукава решил, что не собирается больше ждать Ханамаки. Но старые привычки трудно искоренить. И каким бы удобным ни был футон, он считает, что нет ничего плохого в том, чтобы признать правду, которую они оба знают. Кровать действительно достаточно большая для них обоих. — Проводишь границы только для того, чтобы размыть их, Матсукава? Ты хитрый лис. — Прихожая тоже довольно удобна, если у тебя хорошее воображение, — размышляет Матсукава, роясь в холодильнике в поисках яиц. — Прихожая за пределами моей квартиры, если что. Уверен, мои соседи не будут против. Он не получает немедленного ответа. Скорее, Матсукава слышит мягкий звук шагов, приближающихся к нему сзади. Он почти ожидает, что Ханамаки прикоснётся к нему, но тот не прикасается, а лишь на секунду замирает, прежде чем оттолкнуть Матсукаву в сторону. — Футон пойдёт, — говорит Ханамаки. — Кроме того, я приготовлю завтрак. Матсукава моргает. За всё дни, которые они провели вместе — по любой причине — Ханамаки никогда не готовил завтрак. Не то чтобы Ханамаки был неспособен приготовить что-то съедобное, но Матсукава начинает думать, что что-то действительно произошло. — Неужели… — Кыш, — говорит Ханамаки, отталкивая Матсукаву быстрым пинком (нежным, но всё же) по голени. — Это моя квартира? — Ты даже зубы не почистил. — Разве у меня не может быть запаха изо рта в моей собственной квартире? — жалуется Матсукава, хотя уже отступает назад, чтобы направиться в ванную. К тому времени, как он добирается до раковины в ванной, он уже более или менее полностью просыпается. Он делает всё, что ему говорят. Чистит зубы и даже полощет рот, чувствуя себя нехарактерно неторопливым. Его взгляд падает на розовую зубную щётку, которая принадлежит не ему. Он протягивает руку, которая останавливается над ней. — Эй, ты принёс зубную щётку? — кричит Матсукава. За симфонией шипящих звуков он едва слышит ответ Ханамаки. — Да? Тогда он может выкинуть эту. Или, ну, он должен. Но какая-то его часть — маленькая, но упрямая — мешает ему. Это всего лишь зубная щётка; унылая зубная щётка за 300 йен из магазина через дорогу, которую они купили несколько месяцев назад, когда ещё не покинули эту неопределённость. Розовая, потому, что под цвет волос Ханамаки. А также потому, что единственным другим вариантом была блевотно-зелёная. В зубной щётке нет ничего сентиментального. — А что? — услышал он в ответ крик Ханамаки. Матсукава опускает руку на бок и выходит из ванной, оставив зубную щётку нетронутой. — Ничего, — бормочет он, не беспокоясь, услышали ли его.

***

Зима — всегда напряжённый сезон в похоронных службах. Настолько напряжённый, что легко забыть позаботиться о себе. Но — и он говорит это самым лучшим образом — он благодарен за это, за занятость. Зима, считает Матсукава, была бы гораздо более холодным и одиноким временем года, если бы что-нибудь не занимало все его мысли. Когда он просыпается в начале рабочей недели, то почти забывает, что Ханамаки живёт у него. В конце концов, легко забыть, когда футон уже пуст и застелен, когда Матсукава, спотыкаясь, выходит из спальни. В воздухе витает слабый запах чего-то готовящегося, но кухня пуста, посуда убрана, и нет никаких следов пребывания человека. Он более или менее убедил себя в том, что выходные ему приснились, пока не вышел из ванной, уже собравшись идти на работу, и чуть не споткнулся о раскрытую сумку. Встав ровно, он замечает на столешнице завёрнутую коробку. Сверху лежит пожелтевшая от времени записка, на ней нацарапано послание — без сомнения, перманентным маркером «Зебра», и, взглянув ещё раз, Матсукава видит следы чернил, проступивших сквозь бумагу на столе. Типично, думает он, проводя пальцем по следам, но они не исчезают. Записка короткая. Она гласит: когда ты в последний раз ел бенто лол Он сдерживает улыбку и кладёт записку в карман. (В поезде он пишет Ханамаки сообщение: в старшей школе лол Спустя несколько часов Ханамаки отвечает: я сделал член из сосиски и двух помидоров черри. наслаждайся ♡. Если немного прокрутить вверх их диалог, можно увидеть слова: Я не влюблён в тебя. Также виден ответ Ханамаки, и это всё, что нужно, чтобы остановить Матсукаву от слишком фамильярного ответа. Матсукава закрывает телефон и вместо этого открывает свой ланчбокс. Там действительно есть член. К сожалению, он очень вкусный. Он смеётся).

***

Через неделю или две после начала совместного проживания Иваизуми появляется в дверях его квартиры с ящиком пива. — Ты сказал, что взял кошку, — обвиняюще говорит Иваизуми. Ханамаки, растянувшийся на диване, отрывается от экрана телевизора. С мёртвыми глазами он отвечает: — Ну, предположим, мяу. — Это не кошка, — продолжает Иваизуми, ставит мирное подношение на стойку и идёт прямо на кухню, вероятно, чтобы проконтролировать, как Матсукава жарит устриц. — Я пришёл, потому что хотел увидеть кошку. — Ты пришёл, потому что тебе одиноко, — тянет Ханамаки. — И, наверное, потому что ты надоел своим родителям. — Я бы хотел, чтобы ты был котом, — парирует Иваизуми. — И я ахуенный. — Ооооо, Иваизуми, да ты извращенец. Тебе нравятся кошкомальчики, да? — Что ты вообще несёшь. Матсукава помешивает устрицы. Занимается своими делами. — Разве ты не говорил, что Яхаба придёт? — Он сказал, что неправильно понял ситуацию. Ему неловко, и он решил откланяться, — отвечает Иваизуми, поняв, что Ханамаки не заинтересован в разговоре о кошкомальчиках, и решив (вероятно, мудро) не продолжать его. — Какую ситуацию? Иваизуми опускает взгляд и толкает Матсукаву в бок, выхватывая палочки из его руки. — Я случайно сказал: «Я иду к Матсукаве и Ханамаки», а он неправильно понял и подумал, что вы, ребята, ну, официально. Поэтому он купил торт. Поняв, что это не так, он уронил торт, и теперь ему стыдно. — Мог бы сходить за тортом, — говорит Ханамаки, зевая. — Эй, разве не значит ли это, что ты тоже пришёл не за кошкой? В конце концов, ты пришёл ради Матсукавы и Ханамаки. Это мило, Иваизуми. — Это на твоей совести, — говорит Иваизуми Матсукаве с укором, и Матсукава не уверен, относится ли это к упавшему торту или к Ханамаки. Матсукава хмыкает. По правде говоря, жить с Ханамаки совсем не сложно. По большей части, Ханамаки, кажется, занят своими делами в течение дня. Обычно он уходит из квартиры к тому времени, когда Матсукава просыпается, и возвращается к тому времени, когда Матсукава возвращается с работы. По какой-то причине он очень старается как можно чаще упаковывать ланчбоксы Матсукавы, убирает квартиру от случая к случаю и, как ни странно, всегда готовит ужин по пятницам, которые являются для Матсукавы рабочими днями. — Всё не так уж плохо, — отвечает Матсукава. Он отказывается от попыток отвоевать плиту и идёт в гостиную, поднимает ноги Ханамаки, чтобы тот сел на край дивана. Там идет пошлый ситком, которым Ханамаки, похоже, увлечён. Не задумываясь, Матсукава берёт одеяло и накидывает его на туловище Ханамаки. Только тогда Ханамаки, кажется, замечает присутствие Матсукавы. Он молча смотрит на него, затем медленно садится. — Почему ты так сидишь на краю? — спрашивает Ханамаки, похлопывая по месту рядом с собой. — Это твоя квартира, знаешь ли. — Ты весьма комфортно лежал, — Матсукава садится там, куда указывает Ханамаки. Почти мгновенно Ханамаки наклоняется к нему, прижимается плечом к руке Матсукавы, кладёт голову на чужое плечо, не отрывая взгляда от телевизора. Он двигается так, словно это естественно, словно это то, к чему он привык (а может, так оно и есть, может, так оно и есть). Когда Ханамаки делает такие вещи, он действительно похож на кота. — Этот сериал слеплен из говна и палок, — замечает Матсукава. — В этом и есть очарование, — говорит Ханамаки, даже не поднимая глаз. — Переигрывание, клишированная история любви, драматическая музыка, вопиюще очевидная нативная реклама. Боже, это настолько плохо, что даже хорошо. — Это то, что ты смотришь, пока я на работе? — Нет, Матсукава. Конечно, нет. Я сижу на диване в полной тишине, в тоске и ожидании твоего возвращения домой. Считаю секунды, как жена моряка, ждущая возвращения мужа с охоты на Моби Дика. — Хм. Звучит правдоподобно, — он делает паузу. — Но это не сюжет «Моби Дика». — А мне почём знать— — Что ж, я бы очень хотел, чтобы Яхаба пришёл сейчас, — объявляет Иваизуми, и когда Матсукава оглядывается, тот стоит у обеденного стола, держа в одной руке дымящуюся сковородку, а в другой — непочатую банку пива, и на лице его читается отчаяние. — Что? Ты не обсуждаешь со своими друзьями пошлые ситкомы, приклеившись к их боку? — поддразнивает Ханамаки, вставая со своего места на диване и направляясь к обеденному столу. Пустое место рядом с Матсукавой кажется слишком холодным. — В следующий раз можешь сесть прямо между нами, Иваизуми. Маленький сэндвич Хаджиме. — Никогда больше так не говори. Матсукава поднимается со своего места секундой позже, чтобы последовать его примеру. — Горячее, потом холодное. Иваизуми, ты слишком непостоянен, — размышляет он. — Или ты стесняешься? — Боже, вы, ребята, противные и раздражающие даже тогда, когда между вами ничего, — Иваизуми хмурится, похожий на угрюмого ежа. Он ставит сковородку рядом с парой других блюд, приготовленных в последнюю минуту. — Ладно, неважно, давайте есть. Так, сколько времени прошло? — С чего? — спрашивает Матсукава. — Спасибо за еду. — Спасибо за еду, — вторит Ханамаки. — С тех пор, как Ханамаки стал здесь ночевать, — говорит Иваизуми. — Может, Яхабе стоило прийти. Действительно выглядит как ваша нора. — Две недели? — Матсукава делает паузу, обхватывая губами кончики своих палочек. — Может, полторы. Я не знаю. Я не слежу. И он мог бы. Мог бы принести и свой торт, и мы бы с радостью его приняли. — Две недели, — соглашается Ханамаки. — Я думаю, это была счастливая случайность. Я забыл, что когда Матсукава занят на работе, он совершенно забывает, как заботиться о себе. Как грудничок. Иваизуми фыркает. — Зима — не его время года, это точно. Наслаждайся своей работой няни. — Кстати, о няньке Матсукавы, посмотри на фотографию ланчбокса, который я ему приготовил. Скажи мне, на что похоже… За пустой болтовнёй время летит быстро. Они, казалось бы, ничего не обсуждают, но это тепло — атмосфера, разговор и тело рядом с ним; слишком близко, их плечи почти соприкасаются. Под столом Ханамаки задевает лодыжкой лодыжку Матсукавы. Раз, два. На этот раз Матсукава делает это в ответ.

***

Позже Иваизуми встаёт из-за стола, чтобы уйти. Он поднимает пиджак со слегка порозовевшими от алкоголя щеками и говорит что-то о такси. Дом Матсукавы находится в жилом районе. Ему тоже хочется подышать свежим воздухом, поэтому он предлагает пройтись с Иваизуми до главной улицы, где будут проезжать такси. Ханамаки давит зевок и отмахивается от них, после чего снова занимает угол дивана. — Я думал, ты его разлюбил, — говорит Иваизуми, как только они спускаются по лестнице и выходят из здания. И какими бы резкими ни были эти слова, Матсукава знает, что Иваизуми вряд ли имел в виду что-то жестокое. В эти дни прохладно. Даже при работающем отоплении Матсукава думает, что в гостиной, наверное, холодно. Может, ему стоит захватить дополнительное одеяло для Ханамаки? А может… — А разве нет? — Матсукава улыбается. Он не уверен, как ответить на свой вопрос. — Я тоже так думал. — А потом? Идти до главной дороги не так уж далеко. Этот разговор не может продолжаться слишком долго без того, чтобы Ханамаки не начал что-то подозревать. Матсукава даже не знает, с чего начать. — Я не знаю, — признаётся он. — Однажды утром я проснулся и решил, что больше не хочу иметь дело с безответной любовью. А потом человек, о котором я решил перестать думать, появился на моем пороге, как брошенный кот. Прошло две недели, и я понял, что должна быть причина, по которой находиться рядом с ним до глупого легко. Должна быть причина, по которой я не могу выбросить старую выцветшую зубную щётку — причина не только в том, что она принадлежит, принадлежала ему. Разве ты не согласен? — Эй, — начал Иваизуми, нахмурив брови. — Я идиот, я знаю… — Дело не в этом, — район довольно пустой. Он даже не уверен, который сейчас час, но усталость, застывшая в чертах лица Иваизуми, подсказывает Матсукаве, что уже пора спать. — Откуда ты вообще знаешь? Матсукава хмыкает. — Знаю? — Откуда ты знаешь, что это безответно? — Это просто, — отвечает Матсукава, возможно, немного слишком быстро. — Я не знаю. Совсем, — по правде говоря, иногда он даже не думает, что это так. Но если единственная причина, по которой они не ушли дальше самого начала, — это та же причина, по которой они никогда не уйдут дальше, то Матсукава не уверен, стоит ли вообще тратить на это силы. (Но это странный способ сказать об этом. Странный поступок. Разве отношения вообще должны стоить сил? Разве они не могут просто быть?) Иваизуми нахмуривается. — Что, чёрт возьми, это значит. Это значит именно то, что он сказал. Он не знает наверняка, нравился ли он когда-нибудь Ханамаки по-настоящему, и нравится ли он ему вообще, по сей день. (Конечно, он знает, что то, что у них было, было хорошо, легко и всё, чем могут быть отношения. Но бывают дни, когда он задаётся вопросом, не является ли это просто продолжением дружбы, которая всегда была слишком близка.) Он не знает, не уверен, хочет ли знать, если это означает, что ему придётся иметь дело с ещё одной трещиной в сердце. Он убедил себя, что ему не нужно знать. Убедил себя из собственного любопытства. Так продолжалось годами, они ходили на цыпочках вокруг да около, переступая грань между друзьями и любовниками, и ни один из них не хотел как-то это называть. Они как будто договорились, что это нормально, чем бы это ни было. А потом Матсукава решает, что это не для них обоих — и, оглядываясь назад, может, это было эгоистично с его стороны. В идеальном мире, уверен Матсукава, он бы уже перешёл дальше. Они бы перешли от ходьбы на цыпочках к спринтерскому бегу. Но он не может. Этот мир не идеален. Или, может быть, тот мир всё-таки не идеален. — Мы так долго танцевали наше маленькое танго, что я не думаю, что кто-то из нас действительно осмелился бы узнать, пока я не решил, что всё кончено. — Я беру свои слова обратно. Ты идиот. — Эй, я сказал ему, ты знаешь, — говорит Матсукава, смешок соскальзывает с его губ, несмотря на разговор. — Я сказал ему, что он мне нравится. Он так ничего и не сказал в ответ. Конечно, это было ещё в школе, но я сказал ему. И что мне теперь делать? Спрашивать его снова? В этой экономике? — Тогда вы оба идиоты. Они на главной улице. Даже машины молчат. — В какой-то момент ты начинаешь довольствоваться минимумом. И ты забываешь, что можешь хотеть большего. Но потом ты вспоминаешь, и снова убеждаешь себя, чтобы снова забыть, — Матсукава кусает внутреннюю сторону щеки. Очень холодно, и он жалеет, что ушёл без толстой куртки. — С ним всегда так было. Даже сейчас я… Иваизуми поворачивается и смотрит на него, приподняв бровь. — В чём дело? — Ничего. Я просто думаю, что этот разговор абсурден, — говорит Матсукава. Он снова хихикает. — Не знаю, говорил ли я когда-нибудь вслух что-нибудь из этого. — Не думаю, что тебе удастся. — Я перестал считать дни, — Матсукава слабо тянет руку, но такси проезжает мимо них. Он щёлкает языком. — Дни, когда он у меня дома. Думаю, через полнедели я начал думать, что не буду возражать, если он останется. Я всё ещё влюблён в него? Конечно. Допустим, люблю. Но через пару недель он вернётся к себе домой, и у меня будет время подумать о том, что нам будет гораздо лучше, если я просто сдамся сейчас, — он качает головой. — Это к лучшему. Иваизуми смотрит на Матсукаву, и несколько мгновений они стоят вот так — молча. А затем, без особого предупреждения, Иваизуми хватает Матсукаву за ухо. Сильно. — Ай, блять— — Эй, кретин, — гаркает Иваизуми. — Да кто ты такой, чтобы решать за Ханамаки? — Больно, — шипит Матсукава, бесполезно потирая ухо. — Если бы он хотел решать, разве не сказал бы что-нибудь уже? Иваизуми сужает глаза, прежде чем ударить Матсукаву (слегка) в бок. — Ты абсолютный идиот, — говорит он. — Никогда больше не называй меня тупым, — с властным видом Иваизуми выкидывает руку на улицу, и почти сразу же к ним подъезжает такси. — Не оставляй меня в подвешенном состоянии, — Матсукава сдвигается, потирая бок. Иваизуми действительно не осознаёт своей силы. Некоторые вещи никогда не меняются. Только когда такси тормозит перед ними, Иваизуми поворачивается, оставив дверь слегка приоткрытой. — Подумай о том, что парень, которого ты практически бросил без предупреждения, появился у тебя дома, как нашкодивший щенок. Он из кожи вон лезет, чтобы позаботиться о тебе, не отходит от тебя, даже когда ты никуда не идёшь, и, вероятно, сейчас не спит, несмотря на свою усталость, потому что хочет дождаться твоего возвращения, — Иваизуми делает шаг в машину и снова останавливается. — Послушай, я не хотел вмешиваться слишком сильно, потому что это не моё дело. Ты и Ханамаки — мои лучшие друзья, поэтому я знал, что когда это — что бы это ни было — началось, было время и место для моего вмешательства. Не знаю, настало ли это время или место сейчас, но я всё равно скажу тебе. Ты слушаешь? Решить, что это «к лучшему», проще простого. Матсукава не произносит ни слова. Иваизуми испускает тяжёлый вздох. — Тупица, — ворчит он перед тем, как дверь закрывается. — Поторопись домой. Там тебя кое-кто ждёт.

***

Однажды он сказал Ханамаки, что его идеальный тип — это, вероятно, тот, кто может о нем позаботиться. В какой-то степени это правда, но Матсукава не уверен, что на этом всё заканчивается. Он полагает, что сказал всё, что пришло на ум во вторую очередь, потому что то, что пришло на ум в первую очередь, не было чертой или архетипом — это был человек, лицо которого ясно как день. Матсукава медленно набирает код на двери своей квартиры. Когда он открывает дверь, Ханамаки ещё не спит — едва-едва, свернувшись калачиком на диване, одеяло накинуто на его плечи, глаза почти закрываются, он смотрит старый фильм по телевизору. — Не спишь? — спрашивает Матсукава вместо формального приветствия. Ханамаки смотрит на него и тут же переворачивается так, что оказывается лежащим на диване. — В шаге от этого. — Хочешь ещё одно одеяло? Наверное, будет холодно. — Я в порядке, — говорит Ханамаки, не отрываясь от экрана телевизора. — Почему ты так долго? Матсукава на секунду теряется, прежде чем порыться в шкафу в поисках более толстого одеяла. — Я хожу медленно. — У тебя ноги как деревья. — Деревья укореняются, — отвечает он, криво улыбаясь. — Я только что разговаривал с Иваизуми. Он считает меня идиотом. По дороге в квартиру ему приходит в голову, что вся эта ситуация не имеет никакого смысла. А когда он задумывается об этом, то понимает, что, возможно, в их отношениях нет никакого смысла. Лучшие друзья на протяжении всей средней школы, что-то вроде любовников, но не совсем. Даже сейчас Матсукава задаётся вопросом, какие границы он размыл; были ли вообще границы, которые нужно было размывать. Он задаётся вопросом, действительно ли Ханамаки провёл эти линии, или, может, это Матсукава провёл их, даже не осознавая. Может, им суждено так остаться. — Разве не всех нас, — бормочет Ханамаки. Возможно, по глупости, Матсукава бросает поиски тёплого одеяла и подходит к Ханамаки. Он стоит рядом с ним секунду, смотрит на телевизор, чтобы понять, какой фильм идёт, а затем снова обращает своё внимание на Ханамаки. — Иди в постель, — говорит Матсукава. Ханамаки переводит взгляд на Матсукаву и тупо смотрит на него. — Я в постели, — говорит он, как будто это очевидно. — Здесь холодно, — он уже не уверен, кого пытается убедить. — В постели теплее. И тут Ханамаки как будто осеняет. Он садится, брови слегка нахмуриваются — но только на мгновение. Спустя несколько секунд его выражение лица превращается в почти ослепительную улыбку, и на короткий миг Матсукава задумывается, имел ли он это в виду. — Охо, Матсукава. Я пойму не так, если ты будешь слишком настойчив. — Нет, не поймёшь, — легко отвечает Матсукава. В ответ на улыбку Ханамаки он улыбается чуть меньше, а затем начинает уходить. — Я не буду заставлять тебя, но если станет холодно, просто приходи в постель, — пока никакого ответа. Матсукава заставляет себя не оборачиваться. — Спокойной ночи.

***

На следующее утро Матсукава просыпается от того, что обнимает кого-то, прижимая к груди. Ощущение знакомости бросается в глаза, почти до боли. Но он испускает крошечный вздох и понимает, что, возможно, это был вздох облегчения. Он осторожно разводит руки, чтобы сесть, не потревожив Ханамаки. И снова он думает о границах. О границах. О том, как мало они его волнуют именно в этот момент. Неделю назад он сказал себе — сказал Ханамаки — что всё, что у них было, должно закончиться. Теперь, наклонившись, чтобы поцеловать Ханамаки в висок, Матсукава задаётся вопросом, действительно ли он ожидал, что всё так сложится. Он осторожно прикасается к нижней губе, понимая, что уже слишком поздно притворяться, что ничего не произошло. Границы — возможно, в конце концов, только он их и проводил.

***

После этого всё должно запутаться, но, возможно, они оба стали лучше забивать на происходящее. Если Ханамаки похож на Матсукаву, то у него, вероятно, есть список оправданий, которые он прокручивает в голове как последнюю мысль, если что-то идёт не так. (Потому что мы друзья — одно из них.) А он не любитель оправданий, но считает, что иногда они просто необходимы. Для него это непредвиденные обстоятельства. — Твоя девушка, должно быть, балует тебя последнее время, — комментирует один из его коллег. Это мимолетное замечание не должно так сильно задевать, но оно резко выводит Матсукаву из полуденного транса. — Думаю, для начала ей нужно существовать, — отвечает он с язвительной улыбкой. — Ха. Я бы поставил жизнь на то, что эти ланчбоксы — прямиком из любовного гнёздышка, — поддразнивает тот. Матсукава подавляет смех, прикрываясь ладонями, вспоминает первый случай и теряется в догадках, сколько их было с тех пор. Он думает, что разговор по большей части закончен, и уже собирается вернуться к цифрам, которые он рассматривал, когда его коллега продолжает, возможно, просто чтобы отвлечься от собственных мыслей. — В это время года ты обычно мрачен, — продолжает коллега. — Ну, мрачнее обычного. Ты всегда такой… — они проводит рукой перед своим лицом. — Высокий, тёмный и красивый. Задумчивый, по крайней мере, пока не заговоришь. — Ты меня оскорбляешь? — Нет, нет, просто говорю… Ты выглядишь очень счастливым последнее время, — говорит коллега, безжизненно волоча по полу потрёпанную метлу. — Эй, но если ты один, я могу познакомить тебя с одной подругой… Позже, когда Матсукава заканчивает работу и возвращается домой, он рассказывает Ханамаки о случившемся, наполовину ожидая ехидного замечания или хотя бы смеха. Вместо этого Ханамаки тих. Слишком тих, и когда Матсукава поворачивается, оставив картофель, который резал, чтобы оценить выражение его лица, то видит, что Ханамаки нахмурился — Мне показалось это забавным, — говорит Матсукава, и он не знает, почему это звучит так, будто он оправдывается. — Может, нет? — Что? — Ханамаки поднимает взгляд от обеденного стола. Их глаза ненадолго встречаются, прежде чем Матсукава возвращается к разделочной доске. — О, я отвлёкся. — Вот так просто в лицо говоришь, что я скучный. — Хорошо, повернись задом, и я скажу, что ты скучный, — его слова насмешливы. Матсукаве не нужно видеть, чтобы представить себе лукавую улыбку на губах Ханамаки. Но иллюзия разбивается вдребезги, когда Ханамаки продолжает говорить. — Итак, ты собираешься это сделать? Картофель немного кривоватый. Честно говоря, он не гений кулинарии, но старается изо всех сил, рассуждая про себя, что после употребления всё будет выглядеть одинаково. Ему интересно, где Ханамаки научился готовить. — Что сделать? Стул Ханамаки скребёт по полу, он поднимает ноги, чтобы скрестить их. — Позволить коллеге назначить тебе свидание вслепую. Матсукава делает паузу. — Это всё, что ты понял? Мой коллега решил, что член в бенто, который ты мне сделал, — это ракета. — Ладно, ну, не считая того, что твой коллега слепой, мне просто любопытно… Матсукава тихо кладёт нож на место и вытирает руки о кухонное полотенце. Он снова поворачивается лицом к Ханамаки, на этот раз гораздо более обдуманно. Это пришло с годами дружбы, но иногда он читает Ханамаки как открытую книгу. И этот момент — не исключение. На лице Ханамаки, конечно, пустое выражение, но Матсукава не упускает из виду, как тот на секунду хмурится — как только их глаза встречаются — словно его поймали, прежде чем отводит взгляд. — В чём дело? — настаивает Матсукава. — О чём ты действительно хочешь спросить? Ханамаки приподнимает бровь; изгиб его губ лёгкий, почти подначивающий. Он снова садится нормально; стул скрипит ещё раз. — Разве я не спросил только что? Не похоже, что он сдастся, поэтому Матсукава не пытается добиться чего-то большего. — Я мог бы, — говорит он вместо этого. Он прислоняется к стойке. Оба молчат пару секунд. — А стоит ли? Усмешка недоверия соскальзывает с губ Ханамаки. — Тебе нужно мое разрешение? — спрашивает он, поддразнивая. — Делай, что хочешь. — Нет, — отвечает Матсукава. — Мне просто любопытно, — повторяет он чужие слова. Неудобно, когда голос Иваизуми, кажется, пробивается сквозь сосредоточенность Матсукавы. (Решить, что это «к лучшему», проще простого). Он не уверен, что ожидает услышать от Ханамаки, не уверен, ожидает ли вообще чего-нибудь. Но какая-то его часть отвечает, не задумываясь — может, надеясь на подобие надежды, на хоть какой-то признак того, что они выросли из этого; что они оба смирились с тем, что некоторые границы просто должны быть размыты, никогда не должны были быть проведены. Но Ханамаки лишь сдвигается с места, подпирая подбородок рукой. — Делай, что хочешь, — повторяет он. На его губах, конечно, улыбка, но Матсукава замечает, как она дрогнула. — Хорошо, — отвечает он и не уточняет. Тишина не является чем-то необычным для них. Обычно она комфортна, но сегодня она удушающая. Он не чувствует, что тонет, не чувствует, что не может дышать, но внутри него как будто что-то колышется, как будто что-то очень близко к тому, чтобы вырваться за тщательно выстроенные за долгие годы стены. Возможно, Ханамаки может его понять. Он уже в нескольких секундах от того, чтобы продолжить, когда Ханамаки произносит: — Ты игнорируешь это? — Что игнорирую? — Матсукава скрещивает руки на груди и наклоняет голову в сторону. — Я что-то упускаю? — Я имею в виду… Ты проигнорируешь это? — Улыбка Ханамаки снова надламывается, и он сжимает челюсти, прежде чем заставить себя ухмыльнуться. Как будто он тоже находит это забавным. Всю эту ситуацию, самого себя; но он достиг той точки, когда юмор становится почти надоедающим. — Ты можешь сказать, разве нет? Матсукава встречает взгляд Ханамаки ровно, не пытаясь отразить шаткое выражение лица Ханамаки. — Что я игнорирую? — Ты игнорируешь, — снова начинает Ханамаки, говоря так медленно, взвешенно, осторожно, что кажется, будто слова невольно срываются с его языка. — Как сильно я хочу сказать— Снова тишина. Дребезжащая, более громкая. Матсукава почти говорит, почти говорит: Я знаю. Ты не должен этого говорить. Но он не говорит, потому что какая-то часть его самого, в конце концов, должна это услышать. Поэтому он стоит так терпеливо, насколько это возможно, и думает, что если есть что-то, что он может дать Ханамаки тогда, сейчас, завтра, вчера, всегда — терпение. — Не надо, — наконец говорит Ханамаки. Матсукава опускает руки, прижимая ладони к краю стойки позади. — Чего не надо? — Не ходи на свидание. Он слабо улыбается; неясно, от чего — от отчаяния, от благодарности или просто от непонимания, какое лицо теперь делать. — Ты сказал мне делать, что хочу. — Я знаю, — Ханамаки сглатывает. — Но не ходи на свидание. — Хорошо, — Матсукава отталкивается от края стойки и выпрямляется, собираясь вернуться к приготовлению ужина. Он тихо выдыхает. — Я и не собирался. — …Эй… — Я не сержусь, — перебивает он, прежде чем Ханамаки пытается спросить, извиниться. У него больше нет аппетита, и это не потому, что он расстроен. Матсукава чувствует себя хорошо. Если уж на то пошло, то он может испытывать облегчение. — Я просто думаю, что мы должны вырасти из этого. Ханамаки смеётся, и это выходит как пограничная насмешка, что-то недоверчивое. — Разве ты уже не сделал этого? Однажды утром, несколько месяцев назад, Матсукава проснулся и решил, что разлюбит. Это не было хорошо продуманным планом. Он даже не уверен, почему решил так в тот день. Не уверен, почему решил, что это должно произойти именно тогда. Не уверен, почему думал, что всё так и должно быть. Или, ну, он знает — даже знал тогда — что так не бывает. — Я сказал тебе, что ты мне нравишься, когда мы закончили школу, — говорит Матсукава. — А потом я сказал тебе, что люблю тебя до того, как ты переехал в Токио. Не думаю, что когда-либо слышал от тебя ответные слова, да мне и не нужно было. Какое-то время. Но недавно я подумал, что, возможно, это что-то значит. Ханамаки вскидывает голову, губы раздвигаются, словно он хочет что-то сказать. Вскоре он закрывает рот, ладони, лежащие на столе, медленно сжимаются в кулаки. Разжимаются. — В некоторые дни тебя легко читать, — продолжает Матсукава. — Иногда это невозможно. Я вырос из этого? Нет. Может, я ждал, когда ты сделаешь первый шаг. — Ты не был первым, кого я поцеловал, — быстро говорит Ханамаки, едва не перебивая Матсукаву. — Ты даже не был первым, с кем я переспал. Не был первым, кто мне понравился, — Ханамаки замирает и испускает издевательский смешок, прежде чем тот переходит в нечто меньшее, более тихое, более грубое. — Но я… ты был не просто моим другом. Матсукава застывает на месте. — Как мне сказать это так, чтобы не выглядеть идиотом? Ну и хуй с ним, — ворчит Ханамаки, его плечи поднимаются и опускаются, когда он вздыхает, словно пытается сделать глубокий вдох, прежде чем заговорить. — Ты — первый человек, в которого я влюбился, и в какой-то момент это стало для меня логичным, — осторожно говорит он, но продолжает увереннее. — Иногда я не могу вспомнить первого человека, которого поцеловал, или первого человека, с которым переспал, или первого человека, который мне понравился, но я помню каждую мелочь о том, как по-тупому серьёзно ты выглядел, выбирая для меня зубную щётку. Я помню, как мы впервые поцеловались, как будто это было вчера. Ты прав. Может, я никогда не говорил ничего из этого вслух. Может, сейчас уже ахуенно поздно, но, наверное, можно сказать, что я без ума от тебя. Я думал, это очевидно. Я не думал, что мне нужно что-то говорить. — Не нужно, — соглашается Матсукава, и странно, что он всегда был таким уравновешенным, но из-за Ханамаки выглядит так, будто его сердце должно бешено колотиться. — Тогда зачем ты отправил сообщение, ублюдок? — Ханамаки выглядит усталым даже с улыбкой на губах. — Это тупое, проклятое сообщение. Почему он отправил сообщение? В глубине души Матсукава считает, что какая-то его часть всегда знала, что в той или иной форме, в том или ином виде они всегда были как бы влюблены друг в друга. У него бывали дни, когда его предчувствие было не таким сильным, конечно. Бывали недели — обычно проводимые порознь — когда он задавался вопросом, не привиделось ли ему всё. Достаточно было написать ещё одно сообщение, позвонить по телефону, посмотреть друг другу вслед, и всё рассеивалось: все сомнения, все тревоги, все догадки. Вдруг оказывалось, что это не так уж важно знать. Но эти сомнения никогда не исчезают окончательно, и, возможно, именно так и происходит, когда ты погружаешься в то, что кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, слишком простым, чтобы быть твоим. — Я не был уверен в себе, — говорит Матсукава, его собственные плечи поднимаются (вдох) и опускаются (выдох). — Я не самый уверенный человек, когда дело касается тебя. — Честно говоря, это был своего рода сигнал к пробуждению, — говорит Ханамаки, снова распластывая руки на столе, а затем убирая их на колени, комически скромно. Он откидывается на стуле, изображая беззаботность, хотя наверняка знает, что Матсукава на это не купится. — Я подумал, что, может, я заслужил это. Может, мне стоило сказать что-то раньше, а не ждать, что ты всё поймёшь и смиришься со всем, ну, или ни с чем. Но это был тревожный звонок. Вот почему я спросил тебя, какой твой идеальный тип. Потому что я подумал… ну, я подумал, может, ещё не слишком поздно. — И поэтому ты собрал мне бенто с членом? — В том числе, да, — говорит Ханамаки, ухмыляясь, но в его ухмылке есть какая-то хрупкость, из-за которой Матсукава хочет его поцеловать. — Ты ответил на моё сообщение «хорошо. тогда спасибо». Что это значит? Ханамаки смотрит на Матсукаву, наполовину ожидающе, наполовину словно прикидывая и пытаясь понять, серьёзен ли этот вопрос. — Именно то, что написано. А что я должен был сказать? Я запаниковал. Прошла неделя, прежде чем я понял, что, возможно, облажался, и, возможно, я всё-таки хотел вернуть слова назад. Но я говорил серьёзно, — он ёрзает. — Спасибо. За… ну, за всё. — Когда отправлял тебе сообщение, я не думал, что ты воспримешь его всерьёз, — признаётся Матсукава. — Наверное, я надеялся, что ты откроешь его, прочитаешь и скажешь, что я поступил глупо. Может, скажешь, что разлюбить не так просто, — он усмехается. — Наверное, я надеялся, что ты скажешь что-то вроде: Если ты разлюбишь меня, что мне тогда делать? — Какая пошлость, — говорит Ханамаки, но в его тоне нет ни злобы, ни насмешки. — Я не таким тебя считал. — Ты пробуждаешь во мне всё самое худшее, — они не смотрят друг на друга, и это нормально. Матсукава тоже начинает понимать, почему вся эта неразбериха росла и росла, пока не вышла за рамки их обоих. Может, он послал сообщение в шутку; может, ответ заставил его подумать, что это серьёзно. Может, Ханамаки воспринял сообщение как нечто серьёзное; может, всё, что произошло после, заставило его подумать, что разлюбить должно быть так же сложно, как и влюбиться. Кто разлюбил с одними и теми же исключениями, одними и теми же оправданиями, одними и теми же ошибками? — Сядь сюда, — говорит Ханамаки, протягивая руку через стол, чтобы погладить место напротив себя. — Я хочу… — он закрывает половину лица рукой, проводит ею по щеке. — Давай поговорим. Матсукава не протестует, но когда он проходит к свободному месту и устраивается, ему приходится спросить, хотя бы для того, чтобы хоть что-то сказать: «Что мы делали?». — Я хочу ясно видеть твое лицо, — кончики ушей Ханамаки розовеют, а в глазах появляется некий блеск, который одновременно успокаивает и возбуждает. — В последнее время из-за жизни с тобой даже метр кажется далёким. — Какая пошлость, — говорит Матсукава, складывая руки на столе. — Я не таким тебя считал. — Ну, тогда ты влип по полной, — отвечает Ханамаки, но не продолжает — по крайней мере, не сразу. Он снова выглядит задумчивым, как будто обдумывает всё, что хотел сказать. — Тебе не нужно ничего говорить, — и Матсукава говорит серьёзно. Того, что уже было сказано, ему достаточно. — Нет, просто… дай мне секунду, — бормочет Ханамаки, опираясь локтями на стол, уткнувшись лицом в руки, прежде чем сделать глубокий вдох. — Хорошо. Возможно, для тебя это будет неожиданностью, но я не очень хорошо умею говорить о своих чувствах. Матсукава улыбается. — Но после того, как я прочитал это сообщение — ну, ты практически сформулировал всё, что я хотел сказать. Так что, я сказал это? Нет. Не сказал. Подумал, что это было бы немного эгоистично, жадно с моей стороны. Но я хотел. Хотел позвонить тебе прямо тогда и сказать «нет». Это нечестно. Ты не можешь заставить меня влюбиться в тебя до такой степени, что я постоянно убегаю от тебя, потому что иногда мне кажется, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, а потом решить, что всё кончено, — улыбка Ханамаки в сочетании с красными ушами — это то, чего Матсукава никогда раньше не видел. Он не думает, что когда-нибудь ему это надоест. — Хотел позвонить тебе, рассказать обо всём этом, но не стал. Потому что я знал, что ты будешь мне потакать, и смог ли бы я жить с этим на своей совести, зная, что ты всегда заботишься обо мне. Так что, да. Думаю, что я вроде как пропустил этот момент. Я собирался уволиться до того, как всё случилось, и заняться поисками себя, но утром после увольнения я вышел с вокзала, сел в такси, и первое, куда я приехал, — твоя дверь. Поиск себя, да? Думаю, мне не пришлось долго искать, — Ханамаки проводит рукой по столу, ладонью вверх, и смотрит на Матсукаву — ждёт. Матсукава смотрит на руку, на Ханамаки, а затем с лёгкой усмешкой кладёт свою собственную руку поверх. — На следующей неделе я должен вернуться в Токио, — говорит Ханамаки, поднимаясь со своего места, хотя его рука всё ещё находится в руке Матсукавы. — Я сказал приятелю, что помогу ему с магазином пару месяцев, прежде чем устроиться куда-нибудь на постоянную работу. Может, в итоге я останусь в Токио, но на этот раз я не хочу никаких сообщений от тебя в хуй пойми во сколько о том, что ты разлюбил меня. — Ты мне угрожаешь? — спрашивает Матсукава, когда Ханамаки наклоняется над столом, освобождая руку, чтобы коснуться щеки Матсукавы, поднять его подбородок. Они сближаются. Матсукава заполняет пространство, оставленное Ханамаки. — Не угроза, — говорит Ханамаки. И когда они целуются, он улыбается — Матсукава тоже не может не улыбаться. — Просто обещание. — Я чувствительный. Я запомню, если ты нарушишь обещание. Ханамаки усмехается и снова целует его. — Ты глупый, — говорит он. — Разлюбить — это не то, что просто случается, — продолжает он. И он задерживается, близко, так близко, что Матсукава всё ещё чувствует тепло его дыхания на своих губах. — Если ты разлюбишь меня, что мне тогда делать? Матсукава снова касается его губ, более мягко, поцелуй затягивается. — Тогда я не буду, — говорит он. — И это угроза.

***

Неделя проходит слишком быстро, но за семь дней мало что меняется. Он почти благодарен за это. Это как знак того, что, в некотором роде, всегда было неизбежно, что они закончат именно так. Вернутся к комфортному общению, которое у них всегда было. — Всё это хаотично, — объявляет Ханамаки однажды утром, поднимая взгляд от спортивной сумки, в которую он запихивал одежду, его волосы всё ещё взъерошены после падения с кровати. — Мы всё делали не по порядку. Ты даже не охмурял меня в старших классах. — В школе мы не были законны. — Это дело принципа, — возражает Ханамаки. — Ни цветов, ни фейерверков, ни шоколадных конфет. Ты даже заставлял меня покупать тебе дынные булочки через день. Ты что, школьным хулиганом был? — Мы играли в камень-ножницы-бумага, и ты проиграл, вообще-то. — Только трусы не выкидывают камень первым, — Ханамаки поднимает рубашку и прищуривается. — Это твоя? А, ну, неважно. Теперь моя. — Можешь забрать её, — говорит Матсукава. — В качестве расплаты за дынные булочки. — Это не ты отдаёшь её, а я забираю, — поправляет Ханамаки. — Я больше не отдаю в этих отношениях. Только забираю. — Отношения, ага, — размышляет вслух Матсукава, допивая воду из стакана и ставя его на журнальный столик. — Разве это не делает нас бойфрендами? Ханамаки поднимает глаза от беспорядка, который он устроил, собирая вещи, и имеет наглость выглядеть ошеломлённым вопросом Матсукавы (в шутку). — Используй подставку, чудище, — говорит он сначала. — Я сделал для тебя фаллическое бенто. Думаешь, я сделаю его для кого попало? Поскольку он умеет следовать указаниям, Матсукава действительно достаёт подставку. — Было вкусно, но, возможно, в будущем ты сможешь рассмотреть что-нибудь менее откровенное, например, плюшевого мишку. — Вторая неделя отношений, а от меня уже требуют слишком многого, — Ханамаки, похоже, решает пока не собирать вещи. Он отталкивает сумку и забирается на диван, поднимая руку Матсукавы, чтобы положить её себе на плечи. Без особых предисловий он прижимается к Матсукаве и вздыхает. — Ничего не изменилось. Вторая неделя, а я всё ещё возмущён твоими бицепсами. — Вторая неделя, — повторяет Матсукава. — Как назвать те восемь лет, которые мы провели, будучи теми, кем были до сегодняшнего дня? — Болезненный рост, — отвечает Ханамаки, слишком легко. Так они и остаются. Через несколько часов Ханамаки сядет на поезд обратно в Токио. Может быть, через несколько недель появятся какие-то трудности. А может, и не появятся. Это нормально. Матсукава смирился с тем, что ничего не знает. На некоторые вопросы просто не нужно отвечать. — Хм, — пробормотал он. — Думаю, я бы сказал, что рост закончился хорошо. — Да, я бы тоже так сказал.

***

(— Если Аргентина выиграет этот матч, я сделаю тебе предложение, — объявляет Ханамаки. Матсукава поднимает взгляд от раковины, где моет посуду. Ханамаки действительно в городе только для того, чтобы посмотреть Олимпийские игры с остальными их друзьями. Это был ещё один день жизни в одном пространстве, но мало что изменилось. — Сделаешь предложение? — повторяет он. — Ты уже думаешь о свадьбе? Если бы я не знал лучше, то подумал, что ты в меня влюбился. — Что, разве парень не может мечтать? Соба, которую ты приготовил вчера вечером, просто великолепна. Я просто пытаюсь обеспечить себя. — Ты хочешь выйти за меня из-за собы, а не из-за моей личности или внешности? — Матсукава вытирает руки и возвращается к обеденному столу, где Ханамаки ковыряется в виноградной грозди. — Я не уверен, что польщён, но спасибо. — Соба — это просто вишенка на торте, — говорит Ханамаки, ухмыляясь. Он поднимает руку, чтобы обхватить лицо Матсукавы, притягивая его ближе и заставляя наклониться, пока их губы не соприкоснутся. — В любом случае, Аргентина побеждает, и я могу сделать предложение. Не сегодня и не завтра, но когда-нибудь. Оглядывайся. И не пытайся меня обмануть. А если выиграет Япония… Я не знаю. Как хочешь. — Ты действительно в меня влюблён, — поддразнивает Матсукава, чмокая Ханамаки в лоб, прежде чем отойти, чтобы взять ключи со столешницы. Это неловко. — Ты первый признался. — В старшей школе. В любом случае, нам пора идти, если мы не хотим пропустить игру. Яхаба прислал адрес бара, верно? — Ага, ага, вот он. Пока Ханамаки собирает вещи, которые ему нужно взять с собой на следующие несколько часов, Матсукава предлагает: — Если Япония выиграет, может, тебе стоит переехать ко мне насовсем. Ханамаки замирает. — Что? — Ты можешь, — говорит Матсукава, надевая ботинки. — Ты всё равно вернёшься в Сендай после окончания временной работы. Зачем жить у меня, пока ищешь квартиру, если ты можешь просто переехать ко мне? — Я тебе могу надоесть, — поддразнивает Ханамаки, натягивая ботинки. Шнурки развязались, но он не обращает на это внимания. Матсукава всё равно нагибается, чтобы затянуть их. — Боже, это как-то странно. Я стесняюсь? Почему ты так спрашиваешь? Думаешь, это круто или что-то в этом роде? — Технически, ты только что сделал мне предложение минуту назад. — Гипотетически, — ворчит Ханамаки. — Я претендую на это. Матсукава снова выпрямляется и смотрит Ханамаки в глаза, изгиб его губ составляет счастливый контраст с угрюмым хмурым лицом Ханамаки. — Просто скажи «да». Давай дадим Яхабе реальную причину купить торт, — он заводит руку за спину, тянется к дверной ручке, не отрывая взгляда, но Ханамаки хватает его за локоть. — А что, если Япония не выиграет? — он наклоняется вперёд, словно ожидая, что Матсукава встретит его на полпути. И Матсукава так и делает, останавливаясь совсем близко от его губ. — Всё равно переезжай ко мне, — бормочет он. — Мы можем притвориться, что тебе меня жалко, если ты стесняешься, — добавляет дразняще. — Отъебись, — говорит Ханамаки с ухмылкой. Он целует Матсукаву один раз и отстраняется. — Где бы я мог спать? Матсукава хмыкает, тянется одной рукой к Ханамаки, а другой — к дверной ручке. — Футон довольно удобный, — говорит он. — Пол с подогревом, — дверь щёлкает, и они делают один, два шага вперёд, переплетая пальцы. — Кровать тоже достаточно большая.)