Кажется, это всё...

      Сегодня пришел домой раньше со смены, отработав непривычно мало, но чувствовал себя так, как будто его сильно избили, сломали все двести шесть костей и потом смотали изолентой. Лучше бы так оно и было, всегда считал, что физическую боль перенести легче, чем моральную. Оля...она последнее время часто перегибала палку, но сегодня, кажется, вовсе ее сломала, перешла какую-то невидимую грань. У всего есть конец, и у Пашиного терпения тоже. Он ее любит, до боли в теле, до ломоты в суставах, до хрипа в горле, до потери пульса, но когда это игра в одни ворота, любовь перестает созидать и начинает разрушать. Невозможно взять и стереть память за секунду, не очень-то и хочется, если честно, ведь за весь их недолгий период отношений было много прекрасных моментов, греющих душу в самые тяжелые времена одним своим существованием на подкорке сознания.       Долго ходил из одного конца квартиры в другой, той самой квартиры, в которую они переехали после аварии, решив начать жизнь с чистого листа. С появлением женской руки, жилплощадь заблестела, заиграла новыми красками радости, счастья и гармонии, но теперь, когда эта самая хранительница очага живет на подстанции, их дом снова превратился в тусклую квартиру, куда возвращаться нет никакого желания, его ведь там никто не ждет, да и он уже тоже перестал ее ждать. Паша прекрасно понимал, что подстанция - их второй дом, своего рода детище, куда Оля, да и не только она, вложили всю свою душу, которое сейчас в шаге от разрушения, но пока жена приводила в порядок его, ощущение присутствия Оли в их собственном доме поддерживалось только благодаря тому, что Паша стал разбрызгивать духи жены повсюду.       Сжал кулаки так, что побелели костяшки, сотрясая воздух от бессилия. Он пытался, действительно старался утащить жену домой, вернуть все на круги своя, но так и не получилось. Уходила с работы с большой неохотой, а вставала чуть свет. Когда дни были особенно плохими или загруженными, Паша тоже попадал под раздачу, но уже дома, в свой адрес иногда слышал, что она не успела доделать какой-то важный отчет из-за того, что он потащил ее домой. И ведь тащил ее не в шесть, как по закону, не в семь, не в восемь, а в девять вечера, когда на дворе уже вовсю властвовала ночь. Как говорится, вода и камень точит, этот кризис удалось преодолеть, но лишь тогда, когда она сдала эту чертову макулатуру в Министерство и от них отстали.       Теперь он видит ее дома, в тапочках и пижаме, иногда и без них. Не так часто, как хотелось бы, но в любом случае, чаще, чем было, а это уже прогресс. Едва успел расслабиться, почувствовать себя комфортно, как жизнь подкидывает еще одно испытание, показывая, что ты рано расслабился, Пашенька. Ольга, в попытках сохранить образ строгой начальницы в глазах новеньких, стала скрывать личную жизнь. Не афишировать и скрывать - два абсолютно разных глагола с разной смысловой нагрузкой и моделью поведения. И здесь он был ей опорой, поддержкой. Принял, ничего не сказав, тихо кивнул, ведь чего хочет женщина - того хочет бог. Надо, значит будем скрывать, не хотелось добавлять ей нервов, хотя внутренне был убежден, что новенькие не слепые, рано или поздно все узнают. Как-то даже озвучил эту мысль вслух, при Оле, на что она ответила: "Лучше уж поздно, или вообще никогда". Опять вернулись к тому, с чего начали пару месяцев назад, произошел своеобразный откат, инволюция, если хотите. Так, постепенно, незаметно, действительно пошли слухи, Паша слышал урывками, шушуканья прекращались, едва он заходил в помещение. Прямых доказательств не было, так что, посчитав, что и здесь они справятся, не стал тревожить жену раньше времени, о чем в последствии сильно пожалел, ведь Оля сделала ровно то же самое. Затеяла игру, правила которой известны ей одной, осознанно втянула Пашу, ни слова ему не сказав. Хоть бы предупредила о надвигающейся проблеме, они бы вместе придумали, что делать, обязательно нашли бы выход, они же команда, но Оля, кажется, считала совсем иначе. В голове острой болью отозвалось воспоминание: последняя ссора, нет, даже не ссора, а его публичная казнь. К такому жизнь его не готовила. Совсем не готовила. - Пал Дмитрич, у вас на смене ломался кислородный баллон? - Не помню...А, да, неделю назад сифонил один, я его под аптечку положил, но, кажется, забыл отметить... - Ладно, едем дальше. С каких пор вы оставляете дорогостоящее оборудование у пациентов? - Там случай был особый, я уехал на другой вызов почти сразу после замены оборудования - Почему вы мне ничего не сказали? - Да потому что я подумал, что это не важно! - Не важно?! Значит так, после смены напишете объяснительную и заплатите за ремонт медоборудования, а за халатное отношение будете лишены всех надбавок и квартальной премии...       Самое ужасное было не что именно она сказала, а как. Не кричала, а тихо, размеренно, уверенно, таким тоном, будто указывала ему его место, подстилку, как у собаки, коврик у двери, место в трофической цепи, где она - хищник, как те гиены в Министерстве, съедят и не поперхнутся.       Опять зазвонил телефон. Сбросил, а потом и вовсе выключил, отрезая себя от внешнего мира. Желания разговаривать с кем-то не было никакого, тем более, если эта кто-то - жена. Собрав абсолютно все вещи в дорожную сумку, последний раз окинул взглядом опустевшую квартиру. Варежка, до этого лишь наблюдавшая за всеми сборами с приличного расстояния, спрыгнула с подоконника, оказываясь у ног мужчины. - Ну что, Варежка, прощай. Мне было с вами хорошо, но не думаю, что мы еще встретимся здесь... - погладив животинку по спине, решительно схватил сумку, хлопая этой дверью в последний раз.       Кажется, это всё.