living at the end of the world

a-ha — Living At The End Of The World a-ha — Cast In Steel

      В воздухе разлито благоухание белой акации, тонко воздействующее на Енбока. Его глаза без устали глядят в одну и ту же точку за горизонтом — туда, где за морем и целым Экватором скрывается родная Австралия. Косые солнечные лучи отбрасывают от предметов в комнате мягкие тени, края которых слегка размыты.       — Отдохни, Боки, — Чанбин поглаживает его по плечу и легонько касается губами виска.       — Нет… Я не могу… Мне нельзя…       — Кто тебе такое сказал?       Точка за горизонтом плывет рябью, когда Ли моргает. Дымящаяся ароматическая палочка с сандалом удивительным образом сплетает запахи, действуя на него успокаивающе. На самом деле, ему это вовсе и не нужно: события последних дней лишили его сил даже на прием пищи. Расшатанная нервная система сжалась в один крохотный комок, защищенный снаружи опекой Чанбина, за что парень ему безмерно благодарен.       — Хен, я просто знаю.       Слова поддаются ему с трудом, словно не хотят, чтобы он их произносил. Он устал плакать, но уголки глаз все равно щипает от любого ласкового слова и прикосновения, которыми Чанбин старается его поддержать.       — Тогда послушай хена и сделай так, как я прошу. Ну же, Боки, ты же не хочешь проснуться завтра с опухшим лицом?       — Я ничего не хочу.       Темная макушка возлюбленного появляется перед глазами, застилая обзор с открытого окна. Чанбин мягко улыбается, гладит по рукам ладонями, останавливается на размеренно стучащем сердце, что тут же сбивается с привычного ритма и выдает хозяина с потрохами. Очаровательная ямочка появляется на щеке старшего, а его глаза излучают лишь любовь и заботу.       Хочется кричать, но сил нет. Хочется плакать, но слез не осталось. Хочется сжаться в клубок и закатиться под кровать, собрать всю пыль, и чтобы никто никогда до него не добрался.       Но объятия Чанбина вырывают его из лап безысходности, чтобы напомнить о том, что он все еще человек.       Золотой час стремительно подходит к концу, закатываясь апельсиновым солнечным боком за горизонт, а акация все так же продолжает источать умиротворяющий сладкий запах. И вроде кажется, что он беспомощен, но вроде рядом есть, кому о нем позаботиться. И вроде кажется, что мир стоит на краю пропасти, а вроде и есть тот, кто удержит его от падения в холодную бездну.       — Mon cœur… Ах… Прости, что возишься со мной. Прости меня.       — Что ты такое говоришь, солнце мое? — шепот Чанбина звучит очень близко и таинственно, что Енбок цепенеет от искренности и той степени близости, которой они достигли за многие-многие месяцы. — Ты не должен просить у меня прощения.       Ветерок проникает сквозь открытое окно, задевая лепестки стоящей в стакане с водой акации (вазы в общежитии отродясь не водится) и запутывается в выкрашенных в ярко-голубой цвет прядях. Енбок кладет подбородок на плечо возлюбленного и, наконец, дает волю слезам.       — Даже если завтра наступит конец света, я тебя никуда не отпущу.       Это истина, отлитая из стали, и твердая, как алмаз Хоупа.       Пальцы сами собой путаются в домашней футболке Чанбина, крепко сжимая его в объятиях. Солнце дарит ему последние лучики, прежде чем отдать небосвод в распоряжение луны, в завершении дня просвечивая насквозь пропитавшуюся акацией воду.       — Спасибо, mon cœur… Спасибо, что беспокоишься обо мне.       — Отдохни, Боки. Завтра выходной, некуда спешить.       — Ты же останешься на ночь?       — Конечно.       Горячие уста невесомо касаются его губ в коротком, но таком нужном поцелуе. Мимо пролетает стайка стрижей, охотящихся на мелких насекомых. Стены его комнаты, перманентно давящие со всех сторон, окрашиваются в мандариновый цвет и больше его не беспокоят.       — Je t'aime mon coeur.