У тебя в голове

      Очередная вечерняя тренировка заканчивается полным изнеможением и зудящей болью в мышцах. Неаккуратным образом порезанный палец до сих пор неприятно саднит, отчего хочется еще сильнее на него надавить, чтобы заглушить неприятные ощущения.       Лина медленно плетется вдоль длинного, казалось, нескончаемого коридора, где ненавистно яркие лампы привычно ослепляют глаза и каждый шаг отлетает эхом на много метров вперед. Ноги, будто ватные, самовольно подкашиваются и путаются друг с другом. Давно так тяжело не было. Длительный перерыв на шоу дает о себе знать. К тому же, интенсивность тренировок увеличивается параллельно с сокращающимся числом дней до начала нового олимпийского сезона. Очень важного и долгожданного для каждого спортсмена, естественно, Джебисашвили и тут не исключение.       — Ты уверена, что стоит? — глухо доносится серьезный голос хореографа за не до конца захлопнутой дверью в тренерскую.       — Мне кажется, она сможет. Четверные тулуп и сальхов хорошо крутит. Почему не попробовать? — Светлана Николаевна говорит чуть громче и с неким нажимом, — на ее юношеском энтузиазме и детской исполнительности можно много чего сделать.       — То есть Лину со счетов ты уже списала? — Олег не понимает зачем пытаться вывести вчерашнюю юниорку на взрослый уровень так неожиданно.       — Подстраховка всегда должна быть. Сам видишь, что с ее мнением нам приходиться считаться, причем часто не в угоду общему делу. Я не хочу потом стоять на ковре в федерации и отчитываться за ее выкинутую глупость.       — Разве хоть раз нас подводила? Ты же сама знаешь, что она расшибется в лепешку, но сделает все, что должна, — пытается защитить лицо своей теперь уже любимой спортсменки, — мы обязаны подготовить ее так же хорошо, как и Ксюшу, раз ты так решила.       Лицо Лины исказилось в дурацкой ухмылке. Все-таки ее весенне-летний тур на шоу аукнулся вот таким сюрпризом от главного тренера. Внутри начинала разрастаться обида, сковывавшая тело все сильнее с каждой секундой, словно крепкие лианы. От этого чувства сбежать сил уже не осталось, поэтому фигуристка была буквально заставлена собственным телом дослушать этот разговор до конца.       — Разве я говорила, что мы забываем про Джебисашвили? Степанова будет лишним мотиватором для работы, чтобы не расслаблялась. Что думаешь по этому поводу? — громко звякнуло что-то железное, значит, она опять резко вскинула руки, случайно ударив кольцом по столу.       — А, по-моему, ты все решила, и мое мнение здесь не требуется абсолютно, — равнодушно бросил в ее сторону Шепс и, судя по приближающимся шагам, направился к двери.       Глухую тишину коридора, где кроме Лины за последние десять минут так никто больше и не прошел, нарушил противный скрип петель. На ее раздосадованное и подрагивающее от накатывающей злости лицо опустился такой же уставший взгляд. Буквально все выдавало в Олеге недовольство: закусанная нижняя губа, суженные серые глаза, которые как будто значительно потемнели, немного побледневшие впалые щеки.       — Пойдем, — единственное, что выдавливает хореограф из себя, но делает он это с такой теплотой и заботой, нежно приобнимая блондинку за плечи, что внутри разливается очередная порция доверия.       Олегу самому до жути обидно, потому что Виноградова перечеркнула словами не только работу Лины, но и огромное количество часов, которое он потратил лично на подбор образа и постановку программ с вечными корректировками до позднего вечера. Постоянный недосып и споры с белокурой насчет музыкальных акцентов словно водой смыло с лица земли, выбросив на берег пустынного острова.       К Ксюше Степановой вопросов никаких не было: обычная хорошая девочка, рядовая спортсменка, которая неплохо показала себя в юниорах. Да, есть четверные, но пока очень призрачные и часто нестабильные. С ней работа у Шепса складывалась непримечательно, как и с другими детьми. Образы интересные для нее в голове не всплывали, поэтому классика была верным спутником юной спортсменки. Ему иногда казалось, что кареглазая даже побаивалась его, поэтому часто отводила взгляд и старалась максимально не пересекаться с ним и работать больше с главным тренером. Олега же это полностью устраивало, потому что так он мог посвятить больше времени работе с Линой.       Девочка отлично вписывалась в концепт его работы: не привязывайся. Все поручения она выполняла беспрекословно, что моментами казалось, будто темноволосой все равно.       Лина же сразу, с первого знакомства начала показывать характер и пресекать все, что шло вразрез с ее представлениями. Этим и бесповоротно врезалась в его мысли и плотно засела там.       Казалось бы, обычный рабочий момент стал неким уколом в душу для этих двоих. Чувство опасения и смятения едкими чернилами разливалось внутри и затаскивало в пучину собственных сомнений, заставляя вновь думать о том, зачем это нужно Виноградовой.       Она окончательно списала Лину со счетов? Хочет выслужиться перед федерацией в любом случае? Или это искреннее желание дать возможность побороться за медаль не менее талантливой и упорной девочке?       Оба бесспорно понимали, что уровень подготовки в их группе очень высокий, и Ксеня точно заберет вторую квоту в Милан себе. По этой причине сомнений в предстоящей конкуренции между фигуристками не было ни у кого.       Ксюша казалась Олегу еще совсем маленьким хрупким цветочком, бутон которого плотно свернут, будто спрятался от враждебного мира. Выбор на образ Джульетты пал сам собой, словно был создан для этой девочки. Никто против и не был, казалось даже, что Степанова обрадовалась новой лирической героине, поэтому что до этого, как она выразилась, программы были у нее без лиц, лишь с некоторым настроением.       Интереса к этой постановке Шепс не испытывал совершенно: на автомате в голову приходили фигуры вместе с общим рисунком и образом, но искреннего желания сделать что-то шедевральное не было. Произвольная программа, как всегда, была сделана на высоком профессиональном уровне без каких-либо претензий и поводов для зацепок, только сам брюнет не любил ее: она появились стихийно и совершенно обычно.       Безразличия и тоски давно не испытывал: привык к постоянной работе с Линой. С ней не заскучаешь. Но она единственная возвращала желание творить после, казалось бы, огромного постановочного стажа.       — Ксе-е-е-ня! Тут поспокойнее, пожалуйста, — протяжно и лениво доносится голос сероглазого, когда он замечает, как вновь спортсменка начинает мельтешить ногами.       Она лишь молча кивает и дальше продолжает упорно вытачивать дорожки шагов, и на всю арену разносится скрежет острых лезвий, который словно пытается убить периодически повисающую там тишину. Закончить успешно проведенную тренировку спортсменка решает четверным тулупом, который выходит очень четким, словно плотно вбивающимся в этот предательски скользкий лед. Все это происходит перед самым носом Лины, только вышедшей на раскатку. Естественно, никакого злого умысла в этом действии юной фигуристки не было. Вот только блондинка восприняла это в штыки, и сама себе испортила настрой на предстоящую работу.       То, как театрально она закатывает глаза, видит Олег. Глубоко вздыхает, потому что уже прекрасно понимает, что сейчас начнётся все самое интересное и, не дай бог, тренировка закончится истерикой. Лину до сих пор довольно легко выбить из колеи даже такими мелочами, которые в ее светлой головушке раздуваются до проблем вселенского масштаба. Шепс мысленно помечает, что еще одной его главной задачей на этот сезон становится сохранение психики этой белокурой девушки. Каким образом он будет пытаться достучаться до чертог ее разума, которые сейчас точно глубоко запрятаны под нарастающей тревогой, мужчина не знает.       Всю тренировку, как и предполагалось, Джебисашвили работает сама в себе, практически не смотрит в тренерскую сторону, изредка кивает, даже не слыша сути замечаний. Голова под конец уже начинает гудеть от слишком давящих мыслей, метающихся где-то глубоко внутри. На выходе с арены ее буквально вылавливают за кисть, чуть сдавливая кожу, тем самым заставляя фигуристку вынырнуть из размышлений.       — После того, как переоденешься, не убегай. Надо поговорить, — аккуратно шепчет Шепс и ослабляет хватку.       Та отстраненно кивает, словно ей уже все равно на происходящее, и растворяется в ослепляющей белизне длинного коридора.       — Тебе надо постараться выкинуть все, что ты услышала сегодня, — тяжело вздыхает сероглазый, как только машина выезжает с территории спортивного комплекса.       — Я слишком громко думаю? — с усмешкой цитирует давно сказанные им слова и получает уверенный кивок со стороны — пытаюсь, но не могу. Я, видимо, должна уступить?       — Лин, ты с ума не сходи давай! Никому ты не должна уступать, у тебя такой же шанс, как и у нее. Не смей, пожалуйста, прогибаться под это решение, — с непривычной серьезностью говорит хореограф, постепенно все сильнее сжимая руль из-за накатывающего раздражения от всей ситуации.       — Можно у тебя переночевать? — осторожно переводит взгляд с тянущейся мрачной дороги на сосредоточенное лицо мужчины, — одной оставаться совсем не хочется, — чуть тише добавляет светловолосая, а после секундного замешательства с его стороны одергивает себя, — извини, ляпнула, не подумав, забудь.       — Да нет, все в порядке, — пытается умерить бушующие внутри сомнения насчет правильности того, что он сейчас делает, — тогда еще раз воспользуюсь возможностью вправить тебе мозги, — неосознанно оправдывает очередное наглое нарушение субординации, понятие которой уже давно перестало существовать для этих двоих.

***

      — Мыло такое ядреное у тебя, — устало улыбается сероглазая, выходя из ванной комнаты, откуда шлейфом за ней тянется яркий ягодный аромат.       — Да мне тоже не нравится запах, слишком химозно, — отмахивается Олег, вспоминая, как купил первое попавшееся на глаза, — может, перекусим? Есть хочется адски.       — Я пас, поздно уже, — вздыхает девушка после того, как замечает на часах маленькую стрелку на девяти.       — Точно не будешь? Вижу же, что хочешь, — выключает режим тренера, хотя прекрасно понимает, что сейчас ей нужно следить за своей формой пристальнее раз в сто.       — Точно, точно. Где можно лечь? Я просто сейчас без сил рухну, — совсем по-детски тянет Лина, измученно прикрывая глаза.       — Пойдем, на кровати тебе постелю, — футболку любую возьми, вон в шкафу.       У девушки совсем нет желания препираться из-за каких-то правил приличия, чтобы лечь там на диване или даже коврике, но уж точно не на хозяйскую постель. Сейчас, не чувствуя собственных ног, она готова плюхнуться вообще в любое место, только бы там было спокойно и темно.       — Давай, забирайся, — накидывает одеяло на свернувшуюся в калачик фигуристку, которая уже практически дремлет, — если что-то понадобится — зови. Спокойной ночи, — Шепс мягко улыбается и гасит ночник.       — Угу, — неразборчиво бормочет светловолосая и сильнее зарывается в лёгкое покрывало, забавно морща нос.

      Что там у тебя в голове?       Кружится, летит кувырком

      Олег медленно и тихо, чтобы ненароком не разбудить только заснувшую девушку, сползает на прохладный паркет, упираясь спиной в стенку кровати. Сон рукой снимает после того, как он перешагивает порог квартиры, поэтому сейчас полуночные мысли вновь атакуют чугунную голову. Впервые чувствует, что ему тоже страшно от неизвестности, которую, в какой-то степени моделирует сам, работая со Степановой. Невообразимое желание помочь Лине преодолеть колючий путь, словно сваренный из железной проволоки, режущей до крови при малейшем прикосновении, загорается маяком в груди.       Ее размеренное дыхание где-то совсем рядом под ухом накрывает очередной волной спокойствия, которое, наоборот, почему-то будоражит все тело. Невольно вспоминается неконтролируемый поток ее эмоций на тренировке, который закончился поцелуем. До сих пор немного перекашивает от осознания произошедшего. Шепс с ума сходит от безынициативности в тот момент, но одновременно с этим ужасно хочет вновь сорвать такой же напористый и самоуверенный поцелуй. Руками он заползает в уже до безобразия растрепанные волосы, потому что выносить такие полярные метания нет сил. Он до сих пор боится собственного осуждения и непонимания, причем даже больше, чем от той же Виноградовой, например. Боится ошибиться и всю жизнь разгребать последствия яростного нарушения субординации. После этого всего сероглазый совсем не хочет быть выкинутым с позором из профессии. Но его непреодолимо и необъяснимо что-то тянет к этой девочке. Да так, что сил сдерживать напор почти не остаётся.       Тело не-по-детски передергивает, а тот все равно находит силы подняться и совсем невесомо коснуться губами ее светлой макушки. Сейчас, кажется, он смог выпустить наружу хотя бы небольшой кусочек метающегося огонька безрассудства и любви, буквально, вложив в этот поцелуй трепет и робость, которые бурлили параллельно.       Все-таки она куда решительнее.       Тренировочные будни в преддверии нового сезона тянутся неумолимо медленно и ужасно мучительно. Сил совсем не остаётся ни у кого, а ведь ничего, собственного говоря, еще и не началось. Контрольные прокаты словно далекая Полярная звезда медленно проявляются на небосводе. Маскарад Хачатуряна вновь возвращает сознание в соревновательный период и помогает Джебисашвили настроиться на марафонский забег длиною больше полугода. Решительности пока никакой нет, девушка просто хочет показать миру свою новую произвольную, потому что знает, что все внимание будет приковано к новоиспеченной чемпионке. Слух до сих пор коробит это едкое обращение, словно оскомина на языке. Может, ее шумный выдох кажется надменным, но для Лины сейчас — это единственная возможность успокоить нервы перед прокатом.       Лирическая героиня совершенно не выходит такой, какой должна была быть по задумке. Волнение в этот раз перебороло спортсменку, поэтому бегающий по трибунам взгляд перечеркнул застывшую слепоту в ее глазах. Из всех движений сквозит необъяснимая тоска и страх всего, что окружает девушку. С первого раза программа, к сожалению, не понимается зрителями и теряется на фоне других более ярких и динамичных.