У тебя в голове

      — Нам надо поговорить, — без прелюдий начинает Шепс, когда абонент после продолжительных гудков наконец решается поднять трубку, — на выходных ты будешь в городе?        — Да, — почти шепчет Лина, пытаясь скрыть хрипотцу в голосе из-за волнения. Услышать его сейчас она совсем не была готова — пустота резко возникшая сильно раздвинула их по разным столицам и обрубила провода почти на три месяца.        Не по-летнему холодный июнь заставляет лишь сильнее закутаться в тренч и собрать в хвост волосы, разлетающиеся из-за сильного ветра у самой Невы. В середине дня у Тучкова моста, к счастью, совсем немноголюдно. После утренней очередной тренировки фигуристка выползает из Юбилейного на последнем издыхании: дело не в физической измотанности, а в эмоциональной. От прошлой Лины, кажется, совсем ничего не осталось. Нет больше желания кататься, ставить новые программы и примерять на себя образы лирических героинь, восстанавливать прыжки, да, наконец, просто скользить по хрустящему под ногами льду, вырисовывая волнистые линии. Зачем тогда она здесь?        Без понятия. Просто привычка, так сказать, рутина. За все девятнадцать лет Лина большему и не научилась: вся жизнь на катке с утра до вечера. А сейчас, когда все рушится на своем ходу, вылезти никуда не получается. Продолжать вариться в этом полыхающем котле сил не останется. Лина переламывает сама себя и остаётся в спорте после скандальной олимпиады, чтобы доказать кому-то, что другим ее так просто не подавить. Уезжает в другой город, ужасно ненавидимый ею, чтобы начать все сначала, хотя сама прекрасно понимает, что ее история закончена — вопрос лишь в том как долго она будет пытаться делать вид, что продолжает бороться.        Каждый день открывать глаза и с невыносимой тоской плестись на лед стало самым настоящим мучением. В пустом и чужом Петербурге Джебисашвили совсем неуютно — помимо того, что рядом нет родных и близких, сам город не принимает девушку, впрочем, это взаимно. Даже солнце, позолотой бликующее на фасадах зданий, не греет душу, через которую насквозь проходят северные балтийские ветры. Нева нервно плещется, разбиваясь на мелкие капли у самых краев парапета, а чайки истерично кричат и коршунами кружат над самой водой. Где-то сбоку агрессивно сигналят машины и звенят колеса трамваев, ударяясь о железные рельсы. Несмотря на кажущуюся динамичность, на деле везде какая-то плывущая безнадега, медлительность и сонливость. Все это в одном большом комплекте еще сильнее затягивает фигуристку в поиски причин для саморазрушения и непродуктивной рефлексии. Ей совсем не хватает какой-то резкой встряски, вечной суматохи и привычной московской обыденности — тут она почти засыпает на ходу от скуки и одиночества.        Его звонок вновь всполошил внутри все — никуда не ушедшая обида в очередной раз острым лезвием полоснула по сердцу, оставляя после себя глубокий кровоточащий и не затягивающийся шрам. Февраль и вытекающий из него март стали самыми отвратительными месяцами в жизни: хотелось просто выть от боли и беспомощности. День проката произвольных программ она вспоминать до сих пор не может и старательно переключает голову на что-то другое.

***

      Все пошло по наклонной уже за неделю до личного турнира. Только со временем блондинка сопоставила все факты, происходившие вокруг нее тогда в Милане. Первыми сдались коньки, исправно прослужившие полгода и предательски сломавшиеся здесь. Не зря ей тогда показалось, что ботинок стал мягче и податливее прежнего — на вечерней тренировке после тройного сальхова он треснул окончательно. Раскатывать новую пару времени было катастрофически мало, к тому же, после каждого проката ноги были стерты мозолями в кровь и гудели неимоверно.       — Ненавижу! — после очередной закрытой тренировки сероглазая не выдерживает и с силой бросает ботинок вперед.       — Еще одну пару решила угробить? — слишком раздраженно уточняет Шепс, в которого только что чуть не прилетел этот конек, — давай-ка поаккуратнее с инвентарем! — показательно одним лишь пальцем за шнурок поднимает его и подносит спортсменке. До одури хочется в этот раз не промахнуться и запустить прямо в него.       — Иди к черту! — психует фигуристка и рывком расшнуровывает второй ботинок, почти сбрасывая его с правой ноги, — блять! — шипит девушка, снимая носок и чувствуя, как пот подает в открытые ранки и издевательски щиплет кожу.       — Пластыри доставай, сейчас все заклеим, — уже чуть мягче командует Олег: знает, что сейчас лучше не провоцировать и без того замученную Лину, — все так же туго? Вообще мягче не стало?       — Нет, конечно, — шумно выдыхает спортсменка, — я как уже не пробовала. На короткую я просто выползу и на руках им откатаю, как думаешь, оценят?       — Ну не язви, — улыбается хореограф и легко щелкает по ее носу, — выйдешь и порвешь всех.       — Ты сам-то в это веришь? — прищуривает глаза и наклоняет голову набок, пытаясь понять, о чем же он думает на самом деле.       — А разве не должен? — уже серьезно спрашивает Олег и отворачивает голову от нее, устремляя взгляд на белесую стену. А, ведь, он то ни на что уже не надеется, если говорить честно — просто пытается ее и себя обмануть.        После короткой программы Шепс не решается зайти к ней вечером: почти уверен, что та все поняла, и не хочет мозолить ей глаза перед финальным рывком. По факту, не хочет тратить силы и нервы на бесполезные и никому ненужные объяснения — они все равно будут звучать абсурдно и ни капли его не оправдывающе.        К тому же Ксеня любезно отпечатывается, что его ненаглядная спит, это заставляет его облегченно выдохнуть. Может хоть так, Лина немного отдохнет и не будет прокручивать в голове сегодняшний чистый прокат, отдаливший ее от первый строчки на полтора балла. Фигуристка, на деле же, отвернувшись к стене, беззвучно плачет, закусывая одеяло и медленно стирая катящиеся на уже мокрую подушку слезы.        Мрачнее тучи она выходит на следующий день на тренировку, не здоровается вообще ни с кем, нервно шнуруется и рывком почти выбегает на арену. Олег все порывается ее одернуть, подозвать, из-за нервов его крепкие пальцы впиваются в борт и белеют от силы нажима.        — Не трогай, она все уже поняла, — аккуратно кладет ему руку на плечо главный тренер, но он все равно вздрагивает от неожиданности.       — Она убьет себя сейчас.       — Разве можно убить то, что уже еле дышит? — отвратительно едко и сейчас это все звучит, — ты посмотри на нее — злость так и хлещет. Эмоции ее перекосили, — цинично подмечает правду, которую он совсем не хочет видеть.        — И мы должны сейчас просто на это смотреть?        — Можешь не смотреть: лучше Степановой сейчас заняться. Она снова меняет ноги, где не попадя, — кивает головой в сторону вчерашней юниорки, начинающей прокат произвольной программы.        Лине было совершенно все равно на окружающих людей, может быть, даже лучше, что ее решили не тормошить — точно бы высказала все, что думает, испортив тем самым какой никакой имидж. От резких взмахов довольно быстро забились мышцы на руках и ногах, поэтому пришлось все же поумерить был, чтобы дожить до завтрашнего дня — выйти же все равно придется. А у нее в планах откатать так, как они никогда до этого не выступала — словно это последний вздох на исходе промелькнувшей жизни. Будто больше не будет арены, зрителей, судей. Не будет ее самой. Такой, как сейчас, уж точно.        К середине тренировки обоюдное игнорирование друг друга обеими сторонами закончилось — Олег все-таки высказал ей про вращения, которые она старательно не доделывала, а она лишь кивнула, но все-таки исправила прокомментированное. Лина уже все поняла еще вчера, когда после провального для себя результата осталась совсем одна: никто из тренерского штаба банально не написал, не заглянул, будто им вообще плевать. Зато Ксене написывали оба наперебой, что та аж светилась вся — ее глупые попытки скрыть улыбку перед страдающей соседкой не увенчались успехом. Мечта разбилась беззвучно в дребезги, словно сахарная бутафорская посуда — ничего настоящего и искреннего. Теперь в голове набатом стучало желание их всех растоптать, унизить так же, как они ее. Имя Олег стало моментально чуть ли не самым ненавистным в жизни, а лицо его обладателя до безумия хотелось одарить парой пощечин, как минимум. Сжав сильнее кулаки, она поехала на новый круг, вымещая весь гнев теперь на лирической героине, лишенной возможности, может даже и к счастью, увидеть этот чернушный прогноивший злобой и циничностью мир.        Она молчит весь оставшийся вечер, показательно игнорируя звонки и сообщения Олега. Ксюша пропадает где-то до позднего вечера, скорее всего засиделась в компании кореянок, присевших ей на уши еще на открытии. Даже хорошо, что ее нет: можно распластаться на кровати как угодно и пялиться в потолок под успокаивающую тишину. В голове все крутится и летит кувырком. Мысли сбиваются в кучу, а потом разбегаются в разные стороны, окончательно запутывая и клоня в сон.       

***

      Бушующая и переполненная зрителями арена — произвольная программа у женщин всегда вызывает ажиотаж так, что трибуны ломятся от количества людей — сегодня вызывает лишь неприятное ощущение дискомфорта, схожее с надетым на голое тело свитером — хочется как можно быстрее его снять из-за колющихся ниток. Сейчас никами, вонзающимися в тело, выступают крики болельщиков, игрушки, летящие вихрем на лед, даже скрежет лезвий вызывает желание поежиться и уйти в подтрибунку.        Степанова откатала уже, Лине, естественно, никто не говорит сумму баллов, но невольно она слышит слова про мировой рекорд, о котором шепчутся, такое чувство, что теперь абсолютно все. Джебисашвили выходит на лед через пару минут, а ее голова занята попытками высчитать и прикинуть сколько наставили ее сокоманднице. Руки внезапно оказываются в горячих ладонях Шепса, девушка не обращает даже на это никакого внимания, точнее, делает вид, что не замечает.       — Тебя выдала закусанная нижняя губа, — с привычной внимательностью отмечает Олег, — давай оставим сейчас все — поговорим потом, нужно просто выстоять в этой темноте, суметь увидеть в ней что-то.       — Зачем же видеть предательство? — косит серые глаза на него, они так и сочатся ядом и обидой, — лучше жить в неведении, — решительно сбрасывает его руки и отходит в сторону, изображая внешнюю непоколебимость и стойкость, в голове лишь отмечая, что Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу: ему совершенно не нужно видеть хоть малейших звоночек о ее реальной беспомощности сейчас. Фигуристка твердо решила, что в глазах окружающих будет до последнего казаться нерушимой, даже если внутри все уже давно выжжено начисто.        Перед самым выходом она лишь показательно подъезжает к тренерскому помосту, на деле же, ей совсем не нужны ни слова поддержки, ни лживой мотивации от людей, которые давно сделали выбор не в ее сторону. Лина лишь монотонно кивает головой, пропуская мимо ушей абсолютно все, что ей говорят, а потом, не встретившись взглядом ни с один из них, уезжает в самый центр.        Пелена подступающих слез в действительности имитирует некую слепоту, еще больше соединяя Джебисашвили с лирической героиней. Сначала она нерешительно рассекает пространство, как будто нащупывает почву под ногами сродню льду, который резких движений не прощает, потом уверенно взлетает над ареной, почувствовав, в первую очередь, внутреннюю готовность и уверенность.  Девочка больше не танцует в темноте — в жизнь ворвались краски ее собственного света, который не смогли погасить никакие обстоятельства.        Финальная поза с вскинутыми наверх руками и поднятыми к небу ладонями ставит жирную точку в этой истории. Через пару секунд ее захлестывает волной эмоций. Она закрывает лицо руками и уже совсем не боится, что сейчас размажет фиолетовые тени и черный карандаш. С поджатыми губами на нее смотрит Шепс, когда та подъезжает к бортику. Спортсменка добила их не столько техничным прокатом, сколько душой, вложенной в этот образ. Лина, действительно, как будто бы ожила вместо той девушки, смогла доверять и прощать, остаться несколько наивной и воздушной. Только на деле было все ровно наоборот — как она смогла абстрагироваться от неразберихи в собственном тренерском штабе хореограф совсем не понимает. Смотреть на то, как девушка трясется от перенапряжения и обнимает саму себя за плечи, потому то больше доверится некому, Олег не может, поэтому беспрепятственно сжимает ее в кольце своих рук. Только тепло она ощущает от близкого нахождения с мужчиной и то, чисто как физическое явление, лишенной каких-либо чувств кроме неприязни. Вырваться не пытается: нет уже никаких сил, да и показывать свое недовольство на публике она точно не собирается. Пусть все, что было внутри команды, там и останется.        На экран, где выводится итоговая сумма, фигуристка не сразу поднимает красные глаза: знает уже, что проиграла. Белые жирные цифры окончательно прибивают давнюю мечту к полу и заставляют поверить теперь в реальность душераздирающего провала. Три балла разницы между девочками сбросили лидера сборной с верхней ступени пьедестала, подготовив место новой прыгучей девчушке в красно-желтом платье и с очаровательной диадемкой в волосах. Ксюшино миловидной личико, святящееся от радости, ну никак не могло выражать искренне сочувствие старшей сокоманднице, поэтому Лине хотелось лишь ее, как можно скорее, оттянуть от себя, когда та буквально повисла на ее шее в попытке поддержать. Слишком яркая нескрываемая улыбка раздражает и заставляет жалеть себя еще сильнее. В пелене переживаний и скитаний от назойливых журналистов, пытающихся как можно ближе снять ее и даже умудриться спросить что-то, спортсменка находит спасение в Олеге.  Белокурая прячет заплаканное лицо за его плечом, утыкаясь в пропитанное мужским одеколоном темно-коричневое пальто. Воротник немного царапает нарумяненные щеки, раздраженные из-за соленых слез. Она чувствует, как его пальцы скользят по спине и плечам, прикрытым олимпийкой, а потом оказываются на макушке и прижимают к себе еще ближе. На мгновение время замирает и кажется, что нет никакой олимпиады, нет никого вокруг, даже нет самой Лины — распалась на множество частичек, которые уже точно не собрать даже самым крепким клеем.        После пресс-конференции девушка кометой пролетает мимо всех и скрывается в коридорах отеля. Дверь с шумом захлопывается, тем самым скрывая спортсменку от посторонних глаз. Лина медленно сползает вдоль стены и рывком срывает с себя медаль, которая улетает в неизвестном направлении куда-то в бок. Руками она зажимает себе рот, словно боится собственных воплей и визгов, а слезы непроизвольно катятся из глаз, снова и снова обжигая раскрасневшуюся кожу. Осознание произошедшего только сейчас полностью оседает грузом на ее плечи и не дает возможности подняться. Всю ночь она сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и бездумно смотрела на экран телевизора, на котором то и дело мелькали человечки из детского мультика и что-то неразборчивое кричали на итальянском. Выключенный мобильник камнем лежал на тумбочке и охранял свою хозяйку от назойливых звонков и смс. Громкое и едкое «отвалите от меня!», брошенное тренерам и соседке по комнате, остановило громкие стуки в дверь около часа назад. Концы пододеяльника, которым она то и дело утирала глаза и нос, стали совсем мокрыми и вызывали лишь неприятные ощущения, касаясь рук. По законам подлости, никакой вредной еды типа шоколада или чипсов рядом не оказалось, а морально-волевых не осталось, чтобы идти за ними к вендинговому аппарату, поэтому пришлось проводить остаток ночи голодной в городом одиночестве. К тому же, нескончаемый поток слез истощил до такой степени, что чувство подступающей тошноты не отступало чуть ли не до самого утра, отметая желание объесться всякой гадости.        

***

      Серая московская весна, подкравшаяся совсем незаметно после возвращения из Милана к пытающейся смириться с новой реальностью девушке, совершено не радовала. Промозглость и сырость еще больше вселяли ощущение безнадеги и опустошенности. Никаких сил выйти на лед вновь Джебисашвили найти не могла — прошло почти полмесяца с того дня, а желания надеть коньки так и не возникло. Еще больше не хотелось видеть тренерский штаб, который за все это время не предпринял никаких попыток поговорить с ней нормально. Один раз Шепс написал ей, но после красноречивого игнора скрылся за горизонтом, как самый настоящий школьник. Телефон фигуристки был вообще на грани жизни и смерти: постоянные звонки и сообщения журналистов заставляли задуматься о надобности смартфона. В сети полыхали самые настоящие страсти, подпитываемые регулярными комментариями федерации, заслуженных тренеров, бывших спортсменов. Вечный вопрос чья же медаль на самом деле, кажется, несмотря на отдаление олимпиады, разжигался с каждым днем все сильнее. Чем-то все это напоминало прошлогодний чемпионат мира, только тогда у девушки была поддержка в виде любимого человека рядом, сейчас же она осталась сама с собой. И надо признать, так гораздо лучше, пусть пока ужасно тяжело. Иногда хочется все вернуть назад: закрыть глаза на его поступок, который она теперь расценивала как предательство. Головой может и понимает, что вряд ли у Олега был выбор и возможность противостоять Виноградовой, но все равно не может найти никаких оправданий для него, сколько бы ни пыталась это сделать.        Желтушные заголовки «Лина Джебисашвили вот-вот завершит спортивную карьеру», «Джебисашвили больше не в силах конкурировать на льду», «Тренерский штаб списал Лину со счетов» пестрили абсолютно во всех спортивных изданиях, постах в телеграмм каналах. Больше всего раздражало то, что все это было полной правдой — блондинка в действительности несколько раз задумывалась уйти. По крайней мере, выйти на уже родной лед и увидеть эти лица вновь точно не сможет. Не сможет наблюдать за тем, как Степанова будет забирать все призовые, а она будет: сейчас пришло ее время, которым умело пользуются абсолютно все, а некогда перспективную Лину нет смысла тянуть. К тому же, со взрослыми спортсменами работать куда сложнее — хочешь не хочешь, а считаться с его мнением придется точно. Непростой характер Лины вытерпеть мог разве что Шепс, да и то, судя по всему, знатно устал от ее резких выпадов и длительного молчания. Она взрывалась словно бомба без предохранителя, с самого детства ее было не остановить — могла запросто кинуть коньком в раздражающую девчушку, нагло утащившую в шутку ее чехлы, ответить нечто по-детски несуразное тренеру, когда та ругала их всех за проказы или лень, называя редисками.        Решение перебраться в Северную столицу было принято очень скомкано и совсем неосознанно — Лина до сих пор не понимает, что делает в этом чуждом абсолютно во всем для нее городе. Звонок матери Никитину с вопросом возможного перехода в новый штаб был ею решительно осужден в грубой форме. Однако отсутствие других альтернатив и невозможность находиться в длительном бездействии сыграли свою роль в спешном переезде. Это все больше походило на побег — уход от реальности, от людей, ждущих каких-либо действий от спортсменки после резко свалившегося на всех затишья, от самой себя, на худой конец. Никаких призрачных перспектив никто не обещал, да и самой Лине они были совсем не нужны — желание продолжать кататься было вовсе не мотивацией к действию, а отчаянием, привычкой, выработанной годами. Здесь можно было просто делать это безболезненно и спокойно, может быть, даже начать пробовать что-то новое и непривычное для прошлой версии себя.        Желания говорить о переходе и обсуждать что-то с предыдущим штабом точно не было, поэтому Лина ушла по-английски, сжигая за собою все мосты, которые казались сейчас уже сборищем хлипких дощечек на тонкой проволоке над крутой горной рекой. Она не пришла даже в последний день перед самым вылетом — все порывалась и много раз обдумывала стоит оно того или нет. Все-таки решила, что не стоит: болезненные воспоминания о тяжелых днях после проигрыша в полном одиночестве горькой обидой сидели глубоко внутри и не позволяли делать вид будто ничего не произошло. Может, для них и не случилось, а у белокурой буквально рухнул весь ее мир. Теперь на руинах старого ей придется выстраивать новый, но уже без этих людей.         Больше двух месяцев она упорно выбрасывала Шепса из головы, изредка слоняясь по переулкам и улицам Петербурга. Искреннего восторга, как у многих приезжающих туристов, которых к началу лета стало резко больше, это не вызывало, но хоть как-то помогало переключить внимание. Май и апрель с редкими проблесками тепла пока не смогли отогреть своим холодным солнцем заледеневшее сердце, поэтому улыбка на девичьем лице стала редкостью, а смех чуть ли не восьмым чудом света. Разделить ее одиночество пока никому не удалось: Лина сама не пропускала близко новых ребят из команды, будто надеясь, что она здесь ненадолго. Но что дальше делать Лина не знала совсем, просто чувствовала — в этом городе она долго не протянет.       Звонок Олега полностью в его стиле: нагло всколыхнуть все и перевернуть с ног на голову, когда все более-менее улеглось, он всегда умел. Вечные кардинальные правки и перестановки в хореографии, иногда полностью меняющие рисунок уже поставленной программы, поначалу ужасно выводили из себя. Потом это вошло почти в традицию и Джебисашвили уже прекрасно знала, что от него ожидать. А сейчас, после трех месяцев молчания и потенциальной возможности отпустить друг друга, он снова ураганом вносится в ее жизнь, как она тогда в его.        — Менее многолюдного места выбрать, конечно, нельзя было, — недовольно шепчет себе под нос Лина, когда они встречаются в субботу днем на Аничковом мосту.        — Как ты? — Олег пропускает ее бурчание мимо ушей. Кажется, ничего глупее в этой ситуации сказать уже было нельзя.       — Как видишь, жива, — блондинка едко вываливает накопившуюся усталость и ,если быть честными, нежелание решать проблемы между ними. Побег из Москвы хоть как-то переместил фокус внимания с прокручивания в голове воспоминаний о совместных вечерах и прогулках по выходным.        — Что ты решила делать дальше?       — Кататься, жить. А какие у меня варианты есть? — резко в привычной для себя манере нападает девушка, пытаясь скрыть страх и волнение: на деле то она даже не знает, будет ли вообще завтрашний день и что он принесет.        — Здесь останешься? Ты же Питер ненавидишь, — выгибает бровь сероглазый и кивком предлагает пройтись вдоль Фонтанки в сторону Летнего сада.        — Пока здесь, — фигуристка засовывает руки в карманы и ежится, когда зонт, висящий на запястье, в очередной раз бьет по колену, — не хочу пересекаться с прошлым, уж прости, что так резко.       — Теперь я — уже прошлое?         — Олег, — перебивает его Лина, — скажи мне, чего ты хочешь сейчас? Зачем вообще приехал?        — Поговорить. Мне кажется, нам есть что обсудить, — с абсолютной невозмутимостью мужчина переводит на нее взгляд.       — О чем говорить будем? — усмехается вице-чемпионка, — мне лично сказать тебе нечего. Раньше хотела страшно, теперь уже нет в этом смысла.        Знал бы он, сколько голосовых в слезах было перезаписано и в конечном счете не отправлено, сколько раз стерто банальное «давай поговорим». Теперь она обсуждать произошедшее не готова — перегорела и потеряла последнюю надежду. 

      Опытный игрок

      Всё проиграл, поверив призрачной любви

      — Мы все заигрались, особенно я. Как бы отвратительно это ни звучало, но жалею, что так вышло. Ты слышала не раз, как попытки остановить Светлану Николаевну катились в тартарары. Будь я еще настойчивее, неизвестно что бы там началось, ты просто-напросто стала жертвой обстоятельств, прости, если звучит слишком пошло.       — И зачем мне все это говоришь? Я должна пожалеть тебя? — непонимающе поднимает брови, сводящиеся в одну кучу, и недовольно поджимает бледно-розовые губы.        — Да не должна ты ничего, — отрезает Шепс, понимая, что его мысли, заложенные в слова, звучат совсем не так, как он планировал изначально.       — Твоя подлость в том, что, зная обо всем, ты упорно продолжал вешать лапшу на уши. И я как дура верила в это и реально считала, что шанс на золото есть. Ксеню нерационально отметала из-за твоих же рассказов про ее нестабильность и очевидного желания своей победы.        — А ты бы хотела, чтобы на все твои нервные срывы я реагировал отстраненно или бы говорил все как было?        — Я бы не хотела, чтобы вообще этот разговор сейчас состоялся, — после непродолжительной паузы протягивает белокурая, раскрывая зонт из-за начинающегося дождя. Поспорить сейчас с ним сложно, но и проигнорировать лицемерие с его стороны тоже было невозможно.        — Давай, — неосознанно хореограф сбивает тему, протягивая руку, чтобы взять у девушки зонтик. Надо признаться, что сейчас это очень кстати: оба совершенно не знают, что можно другу другу еще сказать в этой ситуации.        Никто продолжать разговор не решается, чтобы воцарившееся молчание между ними не угнетало и без того запутавшуюся Лину, она незаметно засовывает наушник в ухо и включает заслушанный до дыр плейлист. Это хоть как-то отвлекает от присутствия некогда близкого человека рядом. Сейчас она чувствует лишь раздражение, когда видит мужчину или даже слышит его голос. Ей точно нужно время, чтобы уложить все в голове и понять кто они теперь друг другу. Бурлящая обида совсем не дает возможности спокойно выслушать жалкие попытки объясниться.        Только заметно усиливающийся дождь заставил их обратить друг на друга внимание — промокнуть до нитки в такой холодной день точно никому не хотелось.        — Мы почти в Летнем, предлагаю зайти в Кофейный домик и там переждать, — нарушил тишину Шепс, когда они оказались около Инженерного замка.        — Веди, — Лине лишь осталось развести руками и согласиться: идти ей все равно было некуда, а зонт у них один на двоих, к тому же ее.        — Ты по городу вообще не гуляешь что ли?       — Редко, — бурчит в очередной раз девушка. Новое место жительства совсем не прельщает и не вызывает искреннего желания знакомиться с урбанистикой города.        — Оно и видно, — также недовольно отвечает ей в ответ мужчина, немного передразнивая.        С Олегом теперь очень тяжело. Больше не смешно с его глупых шуток, подкинутых для разбавления напряженности, они только еще сильнее раздражают.        — Держи, — поднос с двумя кружками капучино и несколькими пирожными опускаются на круглый кофейный столик, — выбирай какое хочешь, — Олег подставляет к ней ближе блюдца со сладостями.       — Спасибо, — кивает фигуристка и хватается за горячую кружку в надежде согреть руки, которые помимо прочего еще и намочились, когда та сворачивала зонт.        — Ты одна здесь?       — Ну да, мама иногда приезжает на выходные, но редко, — сероглазая уже спокойнее отвечает на его вопросы: разливающийся теплом кофе немного успокаивает оголенные как провода нервы.        — Не жалеешь? — полные вызова серые глаза сейчас смотрят на нее неотрывно, пытаясь проследить малейшие изменения на ее лице.       — Хочешь услышать, что жалею и что время совместной работы было лучшим в моей жизни? — от очередной порции язвительности огородить Лина его не смогла. Да и не захотела.       — Хочу правду услышать.       — Вряд ли правдой я захочу делиться с тобой, прости, — Лина с театральным сочувствием поджала губы и уставилась на него в ожидании ответной реакции.        — Лин, я скучаю. Очень, — впервые за день его голос чуть дрогнул от волнения и непонимания, что дальше делать с этим всем.        На языке у девушки вертится «я тоже», но даже про себя она это озвучить не решается. Слишком сильным спазмом стягивается внутри ощущение пустоты и утраты. Не сейчас, точно не сейчас.        — Это временно, — высокомерно выпаливает Лина и со звоном опускает чашку на блюдце. Делает вид, будто ее совсем это не колышет. Игра в безразличие, класс.        Олег замечает эту фальшь по скопившимся слезам в уголках глаз, которые она незаметно пыталась сморгнуть и стереть. Дальше он мучить ее не решается: видит, что та совершенно не готова к диалогу пока что.        Дождь к вечеру не стихает ни на минуту, кажется, еще сильнее усиливаясь и барабаня по крышам. Холодные потоки воды, срывающиеся с карнизов и труб, непроизвольно задевают их обоих, пытающихся ютиться под одним зонтом.

      Взгляд прочь бегущих лиц, что же ты стоишь?

      Заболеешь! Прячься, слышишь?

      — Возьми себе полностью, у тебя уже голова мокрая, — выныривает из-под зонта Олег и начинает тащить ее чуть быстрее в сторону метро.       — Не дури! Промокнешь сейчас до нитки, — Лина пытается перекричать плотный поток автомобильного шума, разделяемого плеском воды из луж.        Он лишь шутливо взъерошивает волосы и не обращает внимания на ее реплику, продолжая плестись вдоль Грибоедовского канала и пробираясь сквозь толпы прохожих в разноцветных дождевиках. Протиснуться в узком вестибюле удается с трудом: куча туристов прячется от непогоды под навесом, перегораживая собой всю дорогу.        Они не успевают запрыгнуть в вагон, поэтому приходится дожидаться следующего поезда в компании неловкого молчания, которое, к счастью, сейчас абсолютно точно нарушается шумом метрополитена. Его крепкие пальцы неожиданно обхватывает девичью талию и быстро притягивают к себе. Лина ничего не успевает сообразить, только чувствует, как в ее губы впиваются словно в самый последний раз в этой жизни. Он долго не выпускает ее, перебирая влажные светлые волосы на затылке одной рукой, а другой удерживает ее за талию, не давая возможности даже отодвинуться. Спастись из такой безвыходной ситуации помогает приехавший поезд в сторону Парнаса, и девушка, сверкнув смущенной улыбкой, заскочила в вагон. Через стекло было видно довольное лицо Олега, махнувшего ей рукой в знак прощания. К ее везению, в неестественном серо-желтом свете вагона не было видно, как полыхают румянцем ее щеки и как расплывается глупая улыбка на лице. Все-таки ее тело до сих пор инстинктивно реагирует даже на касания, как бы девушка ни пыталась рационально реагировать на произошедшее и учиться жить без него. Никак не получается — пора это признать.         Экран телефона загорается от только что пришедшего сообщения.       Олег       Завтра сможем увидится с утра?

      Лина

      Сможем 😉

***

      Второй день подряд июньский дождь заливает город так, что подниматься с кровати не хочется, не то что выходить на улицу. Откинутые шторы вообще никак не меняют ситуацию — в комнате все также мрачно и серо. Вынырнуть из унылых мыслей, норовивших плавно перетечь в подобие осенней хандры, заставляет мобильник. По ту сторону трубки до жути жизнерадостный и полный сил Шепс плетет ей что-то про выселение из отеля, про вокзал, про круассаны. Все это сливается в один ком, что сероглазая вообще не может понять, что он хочет от нее.        — Давай ты просто приедешь ко мне и вези там свои круассаны и все, что хочешь. На улицу я не сунусь сегодня, — недовольно фыркает фигуристка, прерывая оптимистичный поток его болтовни.        Время за отстраненной болтовней пролетает незаметно. Оба до сих пор делают вид, что ничего не произошло и беззаботно улыбаются друг другу, мысленно ругая себя в сотый раз за трусость и нерешительность. Они лишь загоняют все дальше и дальше ту недосказанность, которая в следующий раз может куда фатальнее ударить со спины.       К обеду тучи немного рассеиваются, и блеклое солнце умудряется пробиться и немного подсушить асфальт.        — Я пойду, у меня поезд через полтора часа, — Олег резко подрывается со стула, который характерно скрипит и заставляет Джебисашвили поежиться от неприятного звука. Пустота и напряженность между ними все равно никуда не уходили и постоянно сдерживали нужные для каждого из них слова.       —  Давай провожу, — предлагает спортсменка и вслед за ним поднимается из-за стола, — дай мне десять минут, — бросает вдогонку, скрываясь в коридоре. 

***

      На вокзале как всегда многолюдно и шумно, постепенно начинает болеть голова от постоянных объявлений о прибытии поездов.        — Может вернешься? — Шепс в шутку поднимает больную для фигуристки тему, когда они стоят в очереди к вагону, но она реагирует на нее слишком серьезно.       — Хватит, пожалуйста, — белокурая грубо обрывает потенциальное разжевывание этой темы и засовывает руки в карманы, всем видом показывая свое недовольство.        — Просто знай, что я тебя люблю, — невзначай бросает он ей и коротко целует в щеку перед тем, как вихрем залететь в Сапсан.        Сейчас, в отличие от вчерашнего дня, от поцелуя Лина испытает дикую неловкость. Они как маленькие дети провели полтора дня в игре в прятки, где умело скрывались от никуда не девшихся проблем, которые абсолютно точно до сих подстерегают их где-то совсем рядом, за углом.       Теперь он уехал, увозя вместе с собой в Москву кучу нерешенных вопросов, которые собственные тараканы в голове переворошат еще очень много раз. А Лина до сих пор не может для себя понять, что же  между ними — остатки чувств или уже просто привычка, рефлекс? А может все это лишь фантазии в ее голове?        Уходя с перрона, Лина будто в последний раз с пронзительной внимательностью всматривается в его лицо через стекло, потому что вообще не уверена в том, что они когда-нибудь еще встретятся.