всё всегда начинается с истории

Все начинается с истории. Обычной, немного жутковатой, но крайне банальной истории, что была подслушана где-то в коридорах института. Или в громких переговорах незнакомцев в кафе. Или в тихом шепоте в метро в час пик. В истории, конечно же, есть главные герои - немного глуповатые школьники, что хотели слишком многого и не боялись ничего. И трагичный конец. Простая, банальная и наивная. Проблема заключается только в том, что в этой истории есть конкретное место, настоящее и не приукрашенное, и это… напрягает. Зудит под кожей, заставляет думать перед сном о скрипящих половицах и стуках в окно. Пугает крохотной мыслью о том, что возможно - только возможно - стоит проверить, действительно ли в старой заброшенной школе есть призраки. - Херню не неси, - фыркает Хёнгу, но тему не переводит. Он задумчиво проводит пальцами по струнам гитары и слушает мягкий звук. Облизывает губы и говорит. - Ну, допустим, мы туда сходим. И что будет? - Узнаем, есть ли там призраки. - А если есть? - вдруг вкрадчиво спрашивает Хёнгу и откладывает гитару. - Что тогда? Ёнхун недоуменно моргает и задумывается - в историях финал всегда печальный, на то они и поучительные притчи. В них глупость награждается исчезновением, а наглость - смертью. - Призраков не существует, - улыбается он и добавляет. - Это же просто страшилка. В заброшенной школе в тупике улицы живут призраки. И они убивают всех тех, кто туда приходит. Иногда сразу, иногда играются. Иногда они даже показывают жертвам причину, почему они такие озлобленные и жестокие. И их не существует. Потому что если из школы еще никто не возвращался, то кто тогда рассказывает эту историю? * - Я все еще не знаю, зачем я пришел, - немного уныло тянет Донмён и повисает на Харине, показывая всем своим видом, что он тут вообще-то жертва. Только вот чего - вопрос открытый. Ёнхун видит торчащий у него из кармана фонарик - потрепанный и явно видевший долгую и интересную жизнь, - и улыбается. Страх - страхом, а прикоснуться к чему-то странному ему точно хочется. - Ты пришел доказать брату, что призраков нет, - говорит Гиук и ежится - то ли от ветра, то ли от атмосферы мрачности. Школа словно нависает над ними, склоняется всеми своими тремя этажами и смотрит тенями из битых окон. Ёнхун невольно сглатывает, но решительно делает первый шаг, наступая на нижнюю ступеньку, что ведет прямо ко входу. Он кажется сам себе первооткрывателем, что как минимум идет в неизвестность, но потом одергивает себя. В конце концов это просто здание из кирпича и бетона. Ну может еще и досок, если брать в расчет старое здание, что скорее всего уже развалилось. Ёнхун касается пальцами немного проржавевшей ручки двери и вздрагивает - на секунду ему кажется, будто кто-то смотрит на него из темноты здания. Или даже что-то - бездушное и холодное. - Все, уже испугался? - фыркает сбоку Хёнгу и решительно толкает дверь, отбирая у него фонарь. Наваждение от пугающей темноты уходит, и Ёнхун качает головой, выбрасывая из головы лишние мысли. Он кивает напряженно застывшим парням и говорит: - Вперед. Призраков не существует. - Как и по ходу, охраны, - скептически замечает Харин и почти что тащит висящих на нем Донмёна с Гиуком. Ёнхун медленно моргает, и правда понимая, что у здания нет ни одного человека в форме. И нет никаких бродячих животных. Да даже вороны, кажется, перестали каркать. - Ау, вы идете? - кричит им Хёнгу, направляя на них свет фонарика. Ёнхун поворачивается обратно к нему и застывает в немом крике. Призраков не существует. Но со стен на него смотрят тысячи черных глаз. * - Мне кажется, что тебе уже стоит взять быка за рога, - задумчиво говорит Гонмин, откусывая с громким хрустом яблоко. - Точнее Харина за яйца. Только сильно не сжимай, а то этот омлет будет фатальным. - Почему мы с тобой дружим? - риторически спрашивает Гонхи, откидываясь на спинку лавки. Он искренне и честно не хочет идти на пары, но еще меньше он хочет слушать Гонмина. И на деле боится того дня, когда он поймет абсолютно все его метафоры. Это не у него, а Гонхи проблема - глобальная и катастрофичная, и ему можно шутить в своем неподражаемом стиле. - Мы с тобой дружим, потому что нас познакомил Хванун. И он пригрозил, что устроит нам фотосессию в стиле ню в женском нижнем белье, если мы не подружимся, - совершенно серьезно говорит Гонмин и тяжело вздыхает. - А я бы даже и согласился. - Брешешь. - Возможно, - смеется он и снова откусывает яблоко. Гонхи косится на него, но молчит. Кто знает, может он и не врет. Для Гонмина это все может быть достаточно интересным опытом по жизни, а потому - почему бы и нет. - К тому же я ему написал, - тихо говорит Гонхи, смотря в безоблачное небо. - Предложил погулять. Ну не в постель же звать сразу? - Согласен. Это уже на втором свидании. - Какой же ты придурок! - громко кричит Гонхи и пихает Гонмина в бок. Тот смеется, параллельно вытаскивая из кармана телефон, и удивленно смотрит на пришедшее сообщение. Он что-то пишет в ответ, а потом спрашивает: - А он тебе ответил? Гонхи качает головой, но лезет проверить телефон. На экране почему-то висит три пропущенных и одно сообщение. - Я ничего не слышал, - задумчиво говорит Гонхи и нажимает на уведомление, пытаясь понять, что там написано. И от кого оно вообще. - Слушай, мне кажется Харина взломали, он мне тут какую-то бессвязную херню прислал. - Тогда взломали и Гиука, потому что он мне написал примерно такую же хрень, - говорит Гонмин и показывает свое сообщение с кучей цифр вместо слов. - Мошенники нынче совсем обалдели. - И по ходу они мне помешали снова сходить на свидание. - О, не переживай, - смеется Гонмин, поднимаясь с лавки. - Мое свидание, как ты видишь, тоже обломалось. * Он хватает Донмёна за руку и задыхается от крика. Тонкие пальцы в его ладони еще дергаются, пока кость в районе локтя выворачивается под различными углами, ломаясь с таким громким хрустом, что, кажется, рвет барабанные перепонки. Донмён не кричит - он стоит с непроницаемым лицом, смотрит на собственную ломающуюся руку и даже не моргает. Он молчит, когда кожа под натиском сломанных костей протыкается и рвется, расползается на тонкую бахрому плоти, окрашиваясь красным. Молчит, когда сухожилия и мышцы натягиваются, лопаются от непреодолимой силы на рваные нити. Молчит, когда Донджу срывает горло от дикого ужаса, не в силах сдвинуться с места. Донмён наклоняет голову к плечу и открывает рот. - Бра-тик, - неестественно ласково говорит он и растягивает губы в улыбке. Донджу порывается встать - отпустить еще горячую руку брата, подойти к нему или убежать от него, но уже хоть что-то сделать, но не может. Все его тело словно застыло в толстом слое гипса, что сдавливает грудь страхом и безысходностью. Донмён медленно моргает, и его глаза закатываются настолько сильно, что вместо зрачков остается только белая пелена белка, испещренная красными линиями сосудов. - Бра-тик, - снова говорит Донмён, и его голос звучит уже хрипло, натужно и ломано. Изо рта раздается жужжание, а из его горла медленно выползает стрекоза, замирая на губах. Донджу с ужасом смотрит на то, как ноги его брата трескаются и весь он падает на пол, распадаясь на гниющие куски плоти, покрытые червями и личинками. Он смотрит на это еще очень и очень долго, не в силах сдвинуться. Настолько долго, что, кажется, черви уже успели доесть все то, что осталось от Донмёна. Если, конечно, он действительно существовал. * Хёнгу невольно дергает плечом, понимая, на на него упал очередной паук. Конечно, он сам виноват, что не отговорил Ёнхуна от идеи тащиться в старое, гнилое, заплесневелое здание, где скорее всего живут не призраки, а змеи, но он все же надеялся на что-то поинтереснее завывания ветра. - О, слушайте, тут дневник, - громко говорит Харин, и его голос звучит слишком зловеще в тишине здания. Что, кстати, очень странно - везде вроде должен быть сквозняк, но почему-то внутри тепло и тихо. - Ну или что-то вроде. Я кажется вижу тут примеры по алгебре. - Что-то можешь прочитать? - заинтересованно спрашивает Донмён и разве что не прыгает от ожидания. Хёнгу даже фыркает от такой резкой смены настроения - то буквально минуты три назад ныл, что тут страшно и грустно, то вот уже все хорошо и вперед к приключениям. - Ну тут про то, что уроки скучные, учителя злые и вообще он хочет домой, - задумчиво говорит Харин, а потом пораженно добавлет. - О, по ходу старое деревянное здание было чем-то вроде общаги. Разве эта школа была интернатом? - спрашивает он и смотрит на Ёнхуна. Тот глядит на него в ответ, а потом оскорбленно кричит: - Ну сколько можно на эту тему шутить! Я старше вас всего на пару лет. - На целых пару лет, - смеется Гиук и уворачивается от подзатыльника. Хёнгу благоразумно молчит и не встревает, потому что с Ёнхуна станется обидеться и пойти одному. И почему-то именно тут и именно сейчас разделяться не хочется. - Вообще этот парень пишет, что у них кто-то пропал, но все делают вид, что всё в порядке - вроде как побег в таком возрасте вполне себе нормален. Но он считал, что пропавший парень не сбежал бы, не сказав ему. - С чего это вдруг? - удивленно говорит Гиук, а потом вдруг глубокомысленно тянет. - Неужели… - Не все в этом мире сводится к отношениям, друг мой, - смеется Хёнгу, отмахиваясь от “ну какой концепт испортил, а”, и подходит к окну. Там, между рамами окон он замечает маленький ключ, и поддаваясь общей атмосфере, достает его. За спиной слышится чей-то тихий смех и Хёнгу резко оборачивается. Все четверо парней стоят у старой школьной парты, читая чей-то дневник. Ему внезапно чудятся чьи-то шаги этажом выше. Но это, конечно, ему только кажется. Только кажется. * Гонмин зачем-то переводит двоичный код из сообщения Гиука в буквы. В молчаливые буквы английского языка, пытаясь понять смысл в тарабарщине. Он выводит английскую А с особой нежностью и вздрагивает, когда она словно в каком-то диком ужасе искривляется и ломается. Трескается, будто ее сделали из глины, а не написали на бумаге. Гонмин непонимающе трет глаза, моргает дважды и снова смотрит на буквы - они аккуратным строем глядят на него синими чернилами с белых листов. Ни одной искривленной, ни одной испуганной. Ни одной вообще - со страниц тетради ему открывается абсолютная белизна чистой и непогрешимой пустоты. - Что за нахер? - тихо спрашивает он у мира и поднимает глаза на профессора, что задумчиво смотрит на доску. Вместо сложных уравнений по математике на белом пластике выведены покосившиеся цифры и буквы, которые сплетаются в бесконечные узоры абстрактных существ. Они медленно заполняют доску, разбегаются от его взгляда и замирают на стене - словно испуганные мухи на солнце. Профессор делает шаг назад и рассыпается в мелкую белую крошку, оставаясь кучей мела на полу аудитории. Гонмин слышит - “как же ты умудрился так облажаться”, - оседающее завыванием ветра в голове. Он не знает, где он облажался. Он не знает, что это за цифры. Телефон звонит ему полузабытой мелодией прошлого. Гонмин не хочет поднимать трубку, но на том конце провода тишина говорит с ним голосом Гиука. Он молча слушает про странные скрипы на третьем этаже заброшенной школы и червей, что выедают глаза. Слушает про их первую встречу и непонимание, почему они чего-то ждут. Слушает тишину, прерываемую чьими-то криками. Гонмин глубоко дышит и открывает глаза. - Боги, не ори так, - сердитым шепотом говорит ему Гонхи и испуганно смотрит на профессора. Тот разочарованно качает головой, но молча возвращается к уравнениям. - Ты что, ночью не спал что ли? Гонмин непонимающе оглядывается и смотрит на свой телефон. У него ровно ноль вызовов с номера Гиука. * Сону совсем не злится - в конце концов он добрый мальчик, и последнее, что он будет делать - ругаться со своими лучшим другом. Но Чонвон по всем параметрам не прав. Абсолютно по всем. - Ты же сам понимаешь, что это самое вероятное. Он давно тут не в ладах с преподавателями, - тихо говорит Чонвон, мягко касаясь пальцами локтя Сону. Он всем своим видом показывает, что беспокоится, а не пытается убедить в чем-то. Только вот это он ничего не понимает. - Сонхун бы не ушел, ничего не сказав мне. Он бы не промолчал. - Он мог просто не успеть. В конце концов, Сону, - Чонвон неловко улыбается и невольно дергает плечом, - он же знает, что Джей уже сбежал. И знает, что там лучше, чем здесь. Имя Джея бьет под дых не только Чонвона - Сону до боли сжимает зубы, но молчит. Он не может рушить чужую иллюзию о том, что где-то там, на холодных улицах, они все однажды встретятся. А может даже и простят друг друга. Красивая история со счастливым концом. - Он бы все равно хоть что-то да сказал. Хотя бы на прощание, - выдыхает Сону и уныло смотрит в окно. Там, за пределами старого общежития, нетипично для середины ноября завывает ветер и падает снег. Ему внезапно даже хочется выйти во двор и посмотреть на него, окунуться в атмосферу вязкого забытия, которое может наступить только после смерти. Чонвон молча обнимает его, пока в комнату не заходит Учитель - Сону почему-то даже спустя столько лет не может запомнить его имя, хотя и видит его каждый день. И иногда даже по ночам, когда в порывах неуемного любопытства ходит по темным коридорам в поисках разгадок некоторых тайн. Учитель сурово смотрит на них и спокойно, но оттого и отстраненно-жутко говорит: - Время сна. Зови остальных. Чонвон быстро кивает и встает с кровати Сону, резко скрываясь в коридоре в поисках оставшихся парней из комнаты. Всего трое, не считая их. Так и до полного исчезновения недолго. - Надеюсь, ты перестанешь лезть куда не надо, - говорит Учитель и смотрит на Сону в упор. Он словно мраморная статуя нависает над ним, скрывая слишком много между строк. - Счастье в неведении. Сону невольно сглатывает и вспоминает - кровь на полу, неестественно вывернутые конечности, обугленная кожа и приторный запах гнили. Тайны, что спрятаны в закрытых кабинетах и в пропавших журналах выпускников. Иллюзорные истории со счастливым концом. Он задается вопросом - почему его мать так ему ни разу и не написала за эти четыре года в этой школе. Почему ни разу не приехала. Учитель молча выходит из комнаты, растворяясь в темноте коридора. Если рассказы обретают форму, то молчаливые призраки, что скребутся в стенах пытаются предупредить о чем-то, что пахнет кровью и говорит криками. Если слухи правдивы, то чтобы Сону ни сделал, конец у всего будет одинаковым. Он знает, что Сонхун никуда не сбегал - из этой школы невозможно сбежать, только выйти после выпуска и забыть все то, что было тут когда-то. Как и не сбегал Джей. Потому что Джей давно уже спит вечным сном в оранжерее, где в остатки его плоти и кости намертво вцепились корни роз, что заботливо посадил Чонвон прошлой весной. * Харин, кажется, теряется. Он точно помнит, как говорит, что пойдет выше - туда, где по плану здания находились музыкальный класс и зал искусства, - и дальше какой-то провал в памяти. Он не спешит кричать - почему-то кажется, что от громкого звука тени на стенах оживут и начнут над ним смеяться, но совершенно не понимает, что ему делать. Эта школа огромна. Настолько, что в какой-то момент начало казаться, что внутри отдельная вселенная со своими законами и правилами, и вместо семи кабинетов на этаже их целых двадцать. Харин вспоминает странные заметки в найденной тетради и понимает, что совершенно не помнит, куда он ее положил. Он же вроде брал ее с собой. Или отдал Донмёну? Или он сюда вообще пришел один? Из кабинета доносится звук - тихое насвистывание странной мелодии, очень нестройной и слишком резкой. Харин громко сглатывает и идет на звук. Наверно это все-таки Ёнхун - он любит напевать себе под нос, когда чем-то обеспокоен. А тут сложно оставаться в спокойствии. За дверью оказывается обычный школьный класс - Харин даже не знает, что он хотел там увидеть, но явно не запылившиеся парты, покосившиеся стулья и стеллажи с книгами. В углу, у разбитого окна, он видит Ёнхуна - его синий плащ и растрепанные волосы - и выдыхает. Он даже не заметил, что не дышал, пока шел к двери. Как и того, что у него трясутся руки. - Блин, чувак, ты меня так… - начинает говорить Харин и замолкает, подходя ближе. Ёнхун к нему не поворачивается, но свит резко меняется, перерастая в жуткий смех. Настолько жуткий, что Харин не сразу понимает, что он стоит в луже крови, текущей от Ёнхуна, а его руки почему-то касаются пола. Он рисует пальцами узоры, и кажется не замечает, что с его телом что-то не так. Харин тяжело сглатывает и делает шаг назад, задевая ногой парту, что падает с диким грохотом, прерывая жуткий смех. Ёнхун замирает - он застывает в странной позе у окна, а потом начинает поворачиваться. Медленно делает шаг назад, двигает головой из стороны в сторону, а потом с громким хрустом ломает себе шею, смотря прямо на Харина. Его лицо - восковая маска с пустыми глазницами - застыло в выражении дикого ужаса и непостижимого смеха, где улыбка переходит в оскал, а рваные раны блестят серебряными нитями швов. Ёнхун делает шаг. Харин в испуге вылетает в коридор, несясь по нему прочь, пытается понять, что он только что видел - может он все же уснул и теперь видит просто жуткий сон? Кошмар, навеянный странным текстом и атмосферой заброшки. Он заворачивает за угол и сталкивается с кем-то, отчего первой мыслью в голове крутится только одно “вот он - конец”. Абсолютный и безвозвратный. Но вторая заставляет его с облегчением уткнуться в шею того, кого тут быть не может. Гонхи смотрит на него удивленно, но молчит, и только аккуратно касается дрожащих рук. - Откуда ты здесь? - тихо спрашивает Харин, с силой цепляясь за чужие пальцы. Он совершенно точно не хочет поднимать лицо от привычной шеи и пытаться понять, что происходит вокруг. Гонхи не отвечает - он мягко обнимает его за плечи, дышит ему в волосы и молчит. Харин бы задался вопросом, почему он вдруг такой инертный, но кто знает, что он тут видел. Сколько вообще они тут? Отчего-то вопрос о том, с какого перепугу их пошли искать, даже не возникает. Донджу точно перекопает весь мир, чтобы найти брата. И припашет всех причастных при желании. Но - Ёнхун. Было ли то, что он видел, настоящим? И настоящий ли в таком случае сам Гонхи? Что вообще из всего того, что вокруг - не иллюзия? - Ты веришь в призраков? - тихо спрашивает Харин, смотря Гонхи прямо в глаза. Тот недоуменно щурится, но не покрывается дымкой, не растворяется в пустоте и не расползается на гниющие куски плоти. Он приоткрывает рот, но все еще молчит. - Мне кажется, что мы все умерли, - говорит Харин. Гонхи медленно моргает, на секунду становясь недвижимым и, кажется, даже не дышит. Словно статуя. Харин чувствует, как у него болят кости. Он снова утыкается Гонхи в шею и выдыхает: - А ты? Ты еще живой? * На третий день отец недоуменно щурится и спрашивает: - Кто такой Донмён? Донджу роняет кружку. Он смотрит на отца, пытаясь найти на его лице признаки плохой шутки, поворачивается к матери и сглатывает: - Мой… брат? - он садится на корточки и собирает осколки. Отец говорит что-то про то, что его сводного брата зовут по-другому, да и вообще почему он должен быть здесь. У Донджу трясутся руки. В конце концов это все какая-то херня, потому что как собственные родители могли забыть про сына. Осколки режут пальцы, а в горле застревает ком. В комнате, которая еще утром выглядела как та еще помойка, потому что Донмён не соизволил убрать разбросанные вещи после поиска фонаря, вылизана и чиста. Никакой второй кровати, никаких лишних вещей. На месте любимого синтезатора Донмёна стоит компьютерный стол, а парные толстовки, что они купили по приколу словно растворились в воздухе. Донджу неловкими движениями достает телефон и пытается найти хоть одну общую фотку. Он лезет в компьютер и не находит ни одного совместного видео с каверами. Он листает контакты и не находит там нужного номера. Донджу помнит, как выглядит Донмён - они же близнецы. Они же эту жизнь всегда делят на двоих - во всех смыслах, даже самых запретных, и он ничего не понимает. Он набирает номер по памяти и не слушает долгие гудки. Он пишет тонны сообщений, но не получает ни одного ответа. - Какого хера? - шепчет он, сползая по стене. Он не узнает эту комнату и без понятия, кто сходит с ума - он или целый мир. Донджу снова набирает знакомые цифры в телефоне и слушает в ответ тишину. Так долго, что он почти смиряется. Хванун поднимает трубку быстро, будто он ждал звонка, и удивленно отвечает на произнесенный в панике вопрос: - Конечно, я помню Донмёна. Как его забыть-то? - Мои родители его забыли. Комната выглядит не так. Я ощущаю, как схожу с ума. - Так, может мне приехать? - неуверенно спрашивает Хванун, и его голос искажается в шумах телефонной связи. Сквозь белый шум слышатся тихий смех и какой-то скрежет. - Посидим, выпьем. - Его нет уже третий день. Ты правда считаешь, что все в порядке? - Донджу срывается на крик и сам себе поражается. Кричать на Хвануна - последнее, что надо делать. Особенно, когда только он пока что убеждает его в нормальности. - Третий? - голос в трубке снова искажается и словно трескается. Белый шум говорит что-то на мертвых языках и соглашается со всем. - Чувак, они пошли в ту школу часа два назад. Ты уверен, что у тебя все в порядке? Донджу вспоминает сны, где Донмён распадается на части и годами смотрит на него пустым взглядом, пока его поедают черви. Он помнит холодный мрак заброшенной школы, в которой точно нет призраков. Он знает, что прошло уже три дня, и ему надо найти брата. И вернуть его себе. - Ты пойдешь со мной в ту школу? Я должен убедиться, - Донджу проглатывает окончание фразы, внезапно испугавшись, что он сам впустит в этот мир нечто неизбежное. Хванун молчит невероятно долго. Кажется, будто проходят месяцы прежде чем он отвечает: - Я позвоню Гонхи. Донджу выдыхает отчаянное “спасибо” и смотрит в окно. Белый шум даже после сброшенного звонка продолжает говорить с ним. Он даже хочет ему ответить. * Ники с восторгом в глазах говорит: - Я серьезно, это было в библиотеке, - и кладет на стол газету. Она вся пожелтела, истрепалась, да и чернила все поблекли от времени. - Та самая группа, эта самая школа. Мы нашли начало всей этой истории, - он радостно смеется и повисает на Джейке. Хисын глубоко вздыхает, но молчит - в конце концов Ники парень еще наивный и слишком любопытный, а потому любит всякие истории с мистикой и тайнами. К сожалению, ему еще и Сону потворствует, что не сильно помогает оберегать его от наказаний со стороны учителей. Чего только его вылазка в оранжерею ночью стоила - у Ники от отработки в саду до сих пор мозоли на пальцах. С фотографии в газете на него смотрят тринадцать человек - та самая злополучная группа, что по слухам исчезла в один момент. Истории варьируются от того, что это произошло ночью, пока шла гроза, до того, что это был солнечный летний день. Но - все вдруг исчезли и никто их не искал. Вот и весь слух. Банальный и не особо богат на детали. Хисын до сих пор уверен, что они выпустились и о них просто не осталось никакой информации. Все же тогда было не то время, чтобы быть во всех газетах мира, да и потом - они были сиротами. Кому вообще до них тогда было дело. - Слушай, а этот парень дико похож на Джея, - говорит Джейк и берет газету в руки. Он отпихивает Ники в сторону, получая в ответ громкое ругательство, а потом указывает на какого-то парня на фотографии. - Я серьезно, смотри. Хисын закатывает глаза, но послушно берет в руки газету и замирает. Да, это, конечно, не Джей, но он словно его брат. Или отец. Ну или кто-то из его семьи, потому что судя по виду газеты и контекста истории, эту фотографию сделали очень давно. - Я же говорю! - смеется Ники, снова повисая на Джейке. Он смотрит на Хисына с торжеством и восторгом. - Мистика! Слова под фотографией немного стерлись, поблекли от времени, но можно было прочитать пару фраз. “Новый сиротский приют” и “не только выживать, но и учиться”. Хисын усмехается - в принципе за столько лет ничего не поменялось, разве что у них есть родители. - Это просто статья, Ники. Никакой мистики. Ребята, что были в сиротском приюте, где тут что-то невероятное? - Это доказательство того, что откуда-то история взяла свое начало, - серьезно говорит Ники и указывает пальцем на фотографию. - И то, что они реально существовали. И значит, что все не так просто. - Я и не говорил, что отрицаю их существование. Я говорю, что никто не исчезает просто так. - А кто сказал, что просто так? - удивляется Ники и смотрит на скептически настроенного Хисына. Джейк рядом тяжело вздыхает и берет в руки газету - листая ее дальше этой статьи. - Может их убили, и теперь в стенах этой школы живут призраки - и они утягивают за собой тех, кого поймали. - Тебе надо перестать общаться с Сону, - устало говорит Хисын и смотрит на Джейка. Тот удивленно что-то читает, а потом смотрит на него в ответ, показательно закатывая глаза. Ники обиженно бурчит себе под нос. Хисын качает головой и тянется к книге, что забрал еще из дома. Он касается пальцами обложки. И снова не открывает ее. * Гонхак окидывает всех скептичным взглядом и спрашивает: - Вы в поход что ли? - Мы готовимся ко всему, - фыркает Хванун и поправляет рюкзак. Там что-то звенит и кажется трещит, но Гонхак стратегически молчит. В конце концов он доверяет своему парню и надеется, что тот не забрал с кухни пару ножей. - Я уже им кричал, но никто не отзывается, - неуверенно говорит Донджу, нетерпеливо топчась на месте. Гонхак, наверно, никогда и не видел его таким - полным нервозности и лишних движений. Он хочет его успокоить, но замирает - почему-то ему кажется, что каждое его движение кто-то повторяет. Кто-то, кто прячется в углах старой школы. Ему дико не хочется туда идти, но вариантов у него мало - или помочь, или ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. Из-за угла появляются Гонхи с Гонмином, и становится чуть легче - не то, чтобы он был уверен в том, что теперь все будет хорошо, но их теперь пятеро. Не так уж и мало. - Они могут быть в подвале. Или старом здании, - уверенно говорит Хванун, поворачиваясь к школе. Он буднично улыбается и всем свои видом показывает, что все хорошо - просто кому-то надо поспать. Желательно, держа брата за руку. - Не парься так. Донджу вздыхает, но ничего не говорит - то ли верит, то ли не готов больше спорить. Гонхак невольно усмехается и идет за Хвануном - прямо в темноту старого здания. Половицы под ногами скрипят очень жутко, и даже без призраков тут слишком тяжело дышать от пыли и атмосферы. На стенах виднеются трещины и влажные разводы, словно где-то сверху прорвало кран. Впрочем, изнутри школа выглядит обычной заброшкой, кроме разве что полного отсутствия граффити или пустых бутылок из-под пива. Словно сюда не приходят любопытные подростки и не травят истории про маньяков, что прячутся в пустых классных комнатах. Что-то позади скрипит, и Гонхак ёжится - скорее от неожиданности, чем от испуга. По крайней мере он себя в этом уверяет. Он смотрит на удаляющуюся спину Хвануна, слушает раздраженный бубнеж Донджу, что уже скорее злится на брата, чем переживает, и вдруг замирает. Он видит краем глаза в отражении стекла Хёнгу, стоящего как изваяние, памятник самому себе, со взглядом полным пустоты и вечности. Видит и не может сдвинуться с места - не может дать себе и шанса сделать лишнее движение или позвать хоть кого-то. Он смотрит на исчезающие на повороте спины и сглатывает. Хёнгу медленно моргает. И делает шаг ему навстречу. * Если подумать, то выбор у них был - сложный, отчаянный, но был. Просто они тогда об этом не знали. А что вообще можно было с них взять? Выброшенные на улицы, голодные, озлобленные, превратившиеся в стаю только после кучи драк и зубоскаливаний. Приют был их единственным домом, где им хоть что-то обещалось - помимо медленной смерти от холода во время очередной зимы. Джонхан тогда тоже не думал, хотя и считал себя самым умным - а где ум, там и сила. Но мир потом показал ему, что сила - это нечто другое. Первым на завтрак не пришел Уджи - парень со странным прозвищем, что смотрел на всех волком и также по волчьи рьяно защищал то, что считал своим. Почему-то никто не проронил ни слова - ни воспитанники, ни взрослые. Все просто сделали вид, что так и надо. Просто никакого Уджи не существовало. На следующий день на завтрак была ужасная склизкая каша и самая настоящая ветчина - мягкая, сочная, какую никто из них никогда и представить на вкус себе не мог. Джонхан думал, что все понял - молодые люди нужны много где - и как рабочие, и как фавориты. Уджи прекрасно пел, и это, скорее всего, помогло ему оказаться в месте где-то получше этого. Это утешало. Но как-то не сильно. Через неделю исчез Мингю, и это все еще не выглядело странным. В конце концов этот мог и сам забраться в лес рядом с приютом, заблудиться и просто замерзнуть до смерти. О его неуклюжести слагали легенды. И о его желании сбежать. Сынкван часто говорил, что они с ним исчезнут по весне - уйдут однажды в ночи, соберут с собой только одну сумку вещей и все. Они, в конце концов, не маленькие. Им уже по пятнадцать. Джонхан на это все только фыркал и делал вид, что понимает их. Третьим по утру не появился Джошуа. А спустя еще неделю - Вернон. И именно тогда стало сложно заставить себя есть мясо. * Гонхи кидает в окно кусок арматуры, что нашел в предыдущем классе, и в панике отступает к стене - на стекле нет ни царапины. Ни скола, ни трещины, ничего. Тяжелый металл словно резина отскочил от окна и с грохотом упал на деревянный пол. - Это чертовщина какая-то, - шепчет он и испуганно выглядывает из проема двери. Там, в кромешной темноте, слышатся скрипы, чьи-то вздохи и хрипы, надрывный смех и хлюпание чего-то густого и гниющего. И выхода у него нет - или сидеть в комнате до скончания веков, до абсолютного сумасшествия, или идти туда - в оживший ночной кошмар. - Блять, Донджу, - выдыхает Гонхи и с силой трет глаза - ничего не меняется, сон не рассеивается, и реальность накрывает ужасом. - Зачем ты нас сюда потащил. Ну зачем? - вопрос срывается секундной истерикой, а потом накрывает сожалением. Донджу не виноват - в конце концов он и сам хотел узнать, где все. Только вот умирать определенно жуткой и мучительной смертью при этом не хотелось. Гонхи на пробу делает шаг в коридор - темнота не шевелится. Она задумчиво переливается голосами, шорохами и скрежетом, но не двигается. “Играется”, - почему-то проносится в голове, но лучше уж так - надежда всегда сильнее страха. Он идет медленно - аккуратно, наступает на половицы максимально осторожно, лишь бы не потревожить скрипом замершую темноту. Дышит через раз и крутит в голове одну лишь мысль - выбраться и позвать на помощь. Найти тех, кто спасет каждого из них, кто вытащит всех, и больше они никогда и никуда не пойдут, зная истории. Гонхи касается ручки двери, что ведет на лестницу, медленно отворяет ее и замирает. Кто-то - хотя скорее что-то - с его лицом, его одеждой и его улыбкой, со вкусом откусывает кусок мяса от человеческого тела. Еще горячая кровь капает на деревянный пол, а мышцы и волокна ткани натягиваются под резкими и настойчивыми движениями, лопаясь и повисая на куске плоти словно спагетти. Это что-то поворачивается к Гонхи, медленно пережевывая мясо, разминая его в труху своими зубами, и улыбается. Слизывает с губ и пальцев кровь, вытирая рукавом кофты испачканный подбородок. Гонхи зачем-то делает шаг вперед и оседает - он видит мертвое тело, знакомую джинсовую рубашку, и не выдерживает. Он сгибается, сжимается, судорожно ползет в угол и забивается в него, стараясь стать меньше и незаметнее. На секунду он задумывается, что хорошо, что он не поел - иначе бы он не сдержался и дышал запахом не только крови и гниющих досок, но и блевотины. Он в ужасе смотрит на существо с его внешностью и молчит, невольно переводя взгляд на мертвого Харина. Знакомые черты лица выглядят словно высеченными из мрамора, настолько он бледный, а его тело - то, что осталось от него - все сплошь покрыто кровью. На левой руке не хватает трех пальцев, а вместо шеи только обглоданный позвоночник. Существо снова улыбается - его, Гонхи - улыбкой и наклоняется к кровоточащим остаткам кожи на ребрах. Оно медленно, словно издеваясь, касается зубами - человеческими, обычными человеческими зубами - тонкой реберной кости и сжимает челюсти. В гулкой тишине раздается мерзкий хруст. Гонхи судорожно вдыхает и замирает. До него медленно доходит осознание, что на полу лежат вывалившиеся кишки и внутренние органы, осколки костей и мутные белые куски кожи, не потому, что он сходит с ума, а потому, что от Харина остались только кости ребер, джинсовая рубашка, что свисает с обглоданных плеч, и голова. Мраморная, безжизненная и мертвая. Гонхи смотрит в пустые глаза. И выдыхает. * Чонвон не любит влезать в чужие дела, но иногда принципы не важнее жизни. Или дружбы. Он уверенно открывает потрепанную тетрадь, что Сону всегда прятал под матрасом, и вчитывается. Ищет хоть что-то, что поможет понять его, куда и зачем он ушел. И почему, черт побери, после всего, что было, он это сделал один. Почему и он. На страницах дневника нет ничего нового - рисунки каких-то животных, абстракции, заметки, стихи Сонхуну и вложенные бумажные письма без марок и адресов. Несложно догадаться от кого они и кому, и Чонвон улыбается. Обиды обидами, но в такие моменты Джей вспоминается быстрее, чем включается мозг. Тот тоже был романтиком. Даже хуже. Таскать в ночи сорванные в оранжерее цветы мог только он - бесстрашный и упрямый. Чонвон качает головой и переворачивает страницу, натыкаясь на девственно белые листы, словно в какой-то момент все оборвалось. На недосказанности. На словах про любовь. Глупо и бессмысленно. - Не верю, - тихо говорит Чонвон и откладывает дневник. Он встает со своей кровати и подходит к комоду Сону, думая, куда тот мог запрятать еще одну тетрадь. - Ты не такой. Ты оставил бы хоть что-то. В комоде нет ничего - точнее есть куча мелочи, белье, какие-то бумажки и учебники. Письма родителям, что он никогда не отправлял, и цветные карандаши. Но ни одной тетради. Никаких зацепок. И это внезапно не злит, а накатывает опустошением - у Чонвона из всех, кто ему дорог, помимо родственников, были только Джей и Сону. И они оба его оставили. Предатели. Чонвон устало опускается на пол и с силой бьет кулаком по доскам. Настолько, что удар отзывается болью в предплечье и затылке. От неприятных ощущений приходится зажмуриться, и когда Чонвон снова открывает глаза, то видит - неприметную, тонкую, аккуратно спрятанную между комодами Сону и Джея, тетрадь. Она потрепанная, рваная, совсем не похожая на ту, что Чонвон листал до этого. На страницах тетради не было ничего кроме слов - сухих, жестоких и жутких. Рассказывающих историю тех, кто умирал здесь, в этой школе, когда-то давно по каким-то диким причинам. Описывающих события, что, кажется, не могли быть правдой. Чонвон переворачивает страницу за страницей и не может оторваться - он замечает глупые ошибки в предложениях, изредка мелькающие иностранные фразы, и размазанную кровь на полях. Стертые пальцами карандашные заметки, отчаянные мысли того, кто не в силах спрятаться от холода снаружи и ужаса внутри. Он дочитывает последние фразы человека, что принял неизбежное, и замечает нечто знакомое - ставшие уже родными неровные линии почерка Джея. Он даже не успевает дочитать все, что написано на страницах, когда слышит за спиной скрип половиц. Чонвон замирает. Он медленно проводит пальцем по словам, что ощущаются чем-то неизбежным, и тихо выдыхает. Сону все же был прав - ни Сонхун, ни Джей никуда не сбегали. Никто вообще не выходил за пределы школы. И никогда не выйдет. Лезвие в шею входит слишком легко и просто, и Чонвон падает тряпичной куклой на пол, смотря, как собственная кровь медленно вытекает из его тела. Смешно, но ему кажется, будто он почти чтопонял молчание Сону. Почти что. * Когда они разделились, Гиук даже не понял. Просто в какой-то момент вместо рукава рубашки Харина он схватился за пустоту, а звуки вокруг него вдруг замедлились, стали словно тягучими и чужеродными. - Ребят? - кричит он в темноту коридора, но в ответ не получает ничего - лишь тишину. - Ну хватит вам, - добавляет он тише, убеждая себя в том, что они просто решили прикольнуться. Ну там, оставить его одного в здании и ждать на улице, пока он в гордом одиночестве шарахается по углам от любого скрипа. Или от любого движения тени. Гиук медленно, почти наощупь, идет по коридору, злясь на то, что раньше строили какие-то странные школы - с окнами только в классных комнатах. Склеп, а не учебное заведение. Какая-то чертовщина, а не реальность, думает он, когда выходит на лестничный проем. Гиук долго смотрит в пропасть, ведущую куда-то в темноту, и вытаскивает из кармана телефон. Он уже понимает, что он ощущается в руке как-то странно - тяжелее и более холодным, и в панике смотрит на свою руку. Кусок камня выглядит почти как телефон - прямоугольный, гладкий, но совершенно бесполезный в этом месте. - Это все сон, точно, - усмехается Гиук и выкидывает камень в пустоту. Он не слышит звуков, когда тот летит вниз. Ни единого шороха, что указал бы то, что там есть дно. - Просто странный кошмар. За спиной слышится шум. Гиук заторможенно поворачивается, оставляя за спиной пропасть, и улыбается: - Это же все галлюцинации, да? Гонмин неловко пожимает плечом и ничего не говорит. Он протягивает руку и касается пальцев Гиука. - Тебя не может быть здесь. Даже если хоть что-то всего того, что было - правда. От пропасти за спиной веет холодом, убаюкивающим спокойствием и простотой. Единственным выходом из странных видений в реальности. Гонмин сдавливает ему пальцы до боли, до хруста и желания вырваться. Он молчит и не двигается с места. И смотрит пугающе ясно. - Отпусти, - тихо просит его Гиук. Он делает шаг вперед, пытаясь уйти от давления в пальцах. - Эй, хватит! Он делает еще один шаг и падает на колени, когда тело простреливает дикая боль, а в тишине раздается треск костей. Гонмин валит его на пол, сжимает его горло другой рукой, не оставляя и шанса вырваться из стальной хватки. Говорят, что если себя ущипнуть по сне, то ты проснешься от боли. И видимо это или ложь, или все же кошмар просочился в реальность. Гиук из последних сил сжимает пальцы здоровой руки на запястье Гонмина и царапает его ногтями, надеясь, что хоть это немного ослабит чужую хватку. Пальцы и правда немного расслабляются, и получается сделать судорожный вдох. Гонмин замирает. Он медленно садится Гиуку на бедра, смотря куда-то в темноту провала, меняясь в лице. Точнее - меняя лицо. Тонкая кожа кусками слезает, отваливается с черепа, обнажая фарфоровые кукольные кости. Гиук в молчаливом ужасе смотрит, как знакомые черты искажаются, ломаются и трескаются. Как тот, кого он секунду назад принял за Гонмина, за считанные минуты превращается в кого-то другого, словно только так и бывает в жизни. Из глубины пропасти слышится чей-то крик, и Гиук наконец-то понимает, что видит перед собой Донджу. - Не надо, - вдруг тихо шепчет он, осознавая, что будет дальше. И чей крик он только что слышал. - Мы просто пришли посмотреть. Пожалуйста. Существо с лицом Донджу молча встает и делает шаг в пропасть, оставляя Гиука в полном одиночестве. * Почему-то самым безопасным казалось цепляться за пальцы Джонхана. Он был словно нерушимая стена, несмотря на хрупкую внешность. Всегда, словно то единственное, что никогда не сломается. Дино с силой сжал его пальцы в своей руке и закусил губу, смотря в ответ на испуганный взгляд. - Все будет хорошо, - тихо сказал Джонхан и оглянулся - там, позади них, стояли Минхао и Вону, понурые и белые, как снег. Дино прекрасно все понимал - это их единственный шанс узнать, что тут происходит. Почему все исчезли, почему взрослые делали вид, что все в порядке. Почему, в конце концов, никто не задавал никаких вопросов. Почему в самой обычной кладовке на кухне был тайный проход в отсутствующий на планах подвал. Купс перед исчезновением много говорил о том, что он слышал какие-то странные разговоры воспитателей про то, что всех их не хватит, и зиму пережить будет сложно. И про то, что кое-что нельзя выпускать из недр земли. Дино тогда на это все фыркнул и сказал, что кое-кто любит верить в сказки. Самое страшное, что есть в мире - это люди. И вот их надо бояться, а не какой-то земли. Ступеньки под ногами ощущались дико холодными, а сам спуск - как путь в ад. Долгий, темный и жуткий. Полукруглый бетонный свод освещался только лишь двумя свечами, и темнота впереди ни на секунду не растворялась дальше, чем на метр. Они шли долго - настолько, что кашель Вону стал еще хуже, чем был пару часов назад. - Мы скоро придем, - уверенно сказал Джонхан, натягивая на лицо улыбку. - Скоро передохнем. - Лишь бы не передохли, - мрачно буркнул Минхао. Дино повернулся к нему, вглядываясь в усталое лицо - никакой злости, только обреченная неизбежность. - Даже если и передохнем, то хоть никакого больше кашля, - сказал Вону и вдруг рассмеялся. - Я все равно обратно не пойду по этой срани. Дино солидарно засмеялся в ответ, не ощущая ни капли веселья. Так, истерическое отчаяние. Джонхан разочарованно покачал головой, а потом вдруг замер, всматриваясь куда-то вперед. - Что ты… - Дверь, - сказал Джонхан, вытягивая свечу немного вперед. - Видите? Дино видел. Тяжелая деревянная дверь на железных петлях с массивным заржавевшим кольцом. Они все переглянулись, и Минхао вышел вперед, держа в руках стащенный с кухни небольшой топорик. - Идем, - сказал он, и Джонхан навалился на дверь, медленно, но верно сдвигая ее с места. Их не встретили дикие и голодные псы, тайные культы или обезумевшие взрослые. Только какая-то кукла в человеческий рост с фарфоровыми шарнирами и пустыми глазами. Комната, в которой они оказались, была небольшой - темные своды освещались зажженными свечами, которые были наполовину сожжены, но никого живого, кроме них четверых не было видно. У дальней стены стопкой лежали потрепанные книги, а на единственном стуле, что стоял сбоку от куклы, лежала мужская одежда. Складывалось ощущение, что здесь что-то не так, и Дино испуганно сглотнул. И именно в этот момент кукла шевельнулась. - Какого хера! - громко выругался Вону, делая шаг назад, по направлению к выходу. Было непонятно, что произошло - то ли все происходило в считанные секунды, то ли длилось целую вечность. Дино в каком-то оцепенении смотрел, как кукла раздирала Минхао - ломала ему кости, вырывала из плеч руки и обрастала на глазах настоящей кожей и волосами, скрывая свои искусственные фарфоровые черты. Как эта кукла с легкостью кинула Вону в стену, ломая ему шею и ребра. Как быстро и с мерзким хрустом трескались кости Джонхана под нечеловеческими пальцами. Он заторможенно дошел спиной до стены и уперся в нее, как в единственную опору. - Беги, черт тебя подери, - хрипел Джонхан, отползая от куклы в сторону. Та, вдруг замерев посреди залитой кровью комнаты, задумчиво посмотрела на собственные пальцы, обтянутые кожей и помотала головой, обрастая лицом слишком знакомого им всем человека. - О Господи. О Господи, Боже, - прошептал он, замирая. Дино медленно сполз на пол, зарываясь лицом в колени, слушая крики Джонхана и мерзкие хлюпающие звуки. И только спустя минуты, когда в помещении наступила тишина, он поднял голову. Только для того, чтобы увидеть, как кукла с лицом Купса смотрела на него, держа в руках оторванную голову Джонхана. - Что ты такое? - прошептал он, обнимая себя руками. Кукла улыбнулась. И сжала пальцы на его шее. * Если по-честному, то Хванун ненавидел истории про чертовщину. Ну, поржать над фильмами про призраков, обложившись попкорном и Гонхаком - за милую душу. Но вот все то, где есть демоны, какая-то непонятная хрень - увольте. Он с силой сжимает в руке фонарик и медленно выдыхает, пытаясь успокоиться - со стен на него смотрят тысячи внимательных глаз, а кто-то или что-то тяжело дышит за спиной. Он честно старается не реагировать, идет вперед и надеется, что все это ему просто видится. Хванун заворачивает за угол, снова оказываясь в коридоре, которого тут быть не может. Он смотрит на обшарпанные стены, смеющиеся трещины и с силой сжимает челюсти. Настолько сильно, что, кажется, ломает себе зуб. К сожалению, боль его не будит. И, к сожалению, какого-то другого решения, кроме как идти дальше, он не видит. Пол под ногами скрипит и словно трясется, отчего ему приходится касаться одной рукой за стену, чтобы просто не упасть. Тонкие, грубые трещины ощущаются кожей как нарывы, что вибрируют под пальцами, раскрываются от прикосновений и пытаются пожрать. Все это место, этот вечный коридор вообще ощущается живым и дышащим, словно он ходит по внутренностям какого-то существа, а не здания. Впереди словно из ниоткуда появляется дверь, тяжелая и массивная, и Хванун замирает перед ней. От нее веет неизбежностью и отчаянием, и последнее, что он хочет - открывать дверь. За спиной слышатся чьи-то шаги и они почему-то пугают меньше, чем то, что спрятано за дверью. Но не настолько безопасно, чтобы спокойно стоять на месте. Хванун протягивает руку и касается ручки двери, понимая, что на самом деле он трогает голую стену, без каких-либо изъянов - ни трещин, ни сколов. Идеально выровненная и выкрашенная в белый поверхность. Он удивленно вздыхает и делает шаг назад, чувствуя, как накатывает усталость. Он сглатывает что-то соленое и горячее, что заполняет рот, и смотрит вниз - там, как в тех самых фильмах ужасов, виднеется лужа крови под ногами, а вместо его живота зияет дыра. “Я должен уже быть мертв”, - проносится у него в голове, и он падает на пол, роняя фонарик, что тут же выключается. Хванун лежит в полной темноте, слушая скрипы досок и смех трещин на стенах. И долго-долго пытается понять, почему же он все еще жив, когда кто-то с острыми зубами грызет его кости. * Он чертовски устал. Ёнхун тяжело приваливается к стене и сползает вниз, игнорируя дикую боль в руках, горле и животе. Он уже давно не понимает где он, где выход и что делать дальше. Все потеряло смысл ровно в тот момент, когда из стен полезли полусгнившие крысы, что глухо скреблись по полу и медленно ползли к нему, словно показывая, что они его настигнут. Здесь нет призраков - только сущий ад, заключенный в деревянных стенах. Ёнхун осматривается - бесконечный коридор выглядит странным, непохожим на тот, где они все были изначально. Будто он оказался в какой-то момент в другом месте, более старом и менее понятоым. Из глубины темного прохода вдруг начало доноситься завывание ветра, в вое которого слышится мерное постукивание и мерзкий хруст, глухой, резкий и жестокий. Вариантов оставалось мало - Ёнхун только лишь усилием воли поднимается с пола и идет вперед - подальше от странных звуков, на ощупь продвигаясь в темноте. В какой-то момент он ощущает под пальцами холодный и острый камень, вместо шершавого дерева и вздрагивает, наконец-то понимая, что все это время он шел не вперед, а вниз. Куда-то под землю. Звук за спиной не становился тише, только злее и яростнее, и кажется в какой-то момент начал звучать прямо за спиной. Ёнхун не оборачивается. Он упорно идет вперед, переставляя ноги и стараясь не думать о том, что боль в животе становится все сильнее и сильнее. С каждым шагом дышать становится все сложнее, а резь в горле опускается ниже - разрастается под ребрами и сдавливает сердце. Это так глупо - исчезнуть без следа где-то в доме с призраками. Как в каком-то дешевом фильме. Он делает еще один шаг и падает - опора под рукой исчезает, а пол внезапно оказывается шатким, словно движется под ним. Пальцами он ощущает что-то горячее и от мысли, что это чья-то гниющая плоть, все в животе сворачивается в клубок, и Ёнхуна рвет. Он выплевывает ошметки чего-то волокнистого, горячего и еле двигающегося, покрытого слизью и, кажется, кровью. Горло и легкие горят от боли, а резь в животе становится все сильнее, она дерет все внутри, заставляя лечь на пол, уткнувшись лицом во что-то мягкое и влажное. Вой становится все ближе - он подбирается медленно, выжидающе, замирает совсем рядом и растворяется в темноте, оставляя после себя только знакомые очертания человека, что не может быть здесь. Хёнгу задумчиво наклоняет голову и щелкает пальцами. От резкой вспышки света глаза словно пронизывает ножом, и Ёнхун вскрикивает от боли, сжимая пальцы на собственном горле, что на ощупь оказывается рыхлым и двигающимся - словно под кожей ползали черви и насекомые. Хёнгу подходит ближе - он наступает прямо в еле колышущийся пол, покрытый чем-то похожим на живую, постоянно кровоточащую плоть, и опускается перед ним на колени. За его спиной видятся решетки, а гигантские отростки живого мяса уходят куда-то внутрь клеток, откуда, кажется, доносятся слабые стоны. Ёнхун глухо вдыхает, когда рука Хёнгу касается его волос - холодная, жесткая и безжизненная, словно кукольная. Он снова кашляет, выплевывая ошметки чего-то живого, и замирает. Боль в животе внезапно проходит - исчезает словно ее никогда и не было, будто все страшный сон. Ёнхун делает глубокий вдох и выгибается - он чувствует, как все его внутренности, кости и мышцы пронизывает настоящая агония, как огонь проходит по его нервам, а перед глазами все меркнет. Он чувствует нестерпимую боль еще долго - достаточно для того, чтобы увидеть, как из его живота и горла вырастают пульсирующие отростки гниющей плоти. Ёнхун смотрит на Хёнгу - отчаянно и в какой-то надежде. А потом закрывает глаза, погружаясь в темноту. * Ники не страшно - уже, не страшно. Он, кажется, замер в одном мгновении, как на фотографии, когда в голове набатом слышится только тихий, но полный ужаса голос Джейка и хруст ломающихся костей. Хисын даже не кричал - только в непонимании смотрел на учителя, что с неотвратимостью товарного поезда раз за разом бил его тяжеленным ломом. Кажется, именно тогда Джейк и кричал. Или уже после. Они влезли не туда, куда могли бы влезть без последствий - теперь Ники наконец-то понимает. Некоторые тайны узнавать нельзя. С некоторыми тайнами надо жить в неведении и молча. Закрывать глаза на происходящее и делать вид, что все вокруг именно так, как должно. Крик Джейка в голове снова срывается, и Ники остается в полной тишине - пустоте, наедине со своими собственными голосами. Он крепко сжимает в руках украденную из комнаты учителя книгу и закрывает глаза. Надо просто подождать. Час, два, вечность. Про него забудут. Его не найдут. Он растворится в собственных мыслях и сольется с темнотой вокруг него, унеся в могилу все то, что он узнал. Оказывается, под зданием общежития есть подвалы - длинные туннели, соединенные страшной тайной, мистическими нитями нелогичного и неживого. Оказывается, все странности не настолько уж странные, если принять мысль, что есть что-то неподвластное реальности. Оказывается, иногда страшнее темноты только то, что в этой темноте прячется. Ники открывает глаза - он долго смотрит в одну точку, пытаясь осознать себя, что ему делать и куда бежать, и наконец-то осматривается. Он не узнает ничего вокруг - когда он сбегал из комнаты, бросая на смерть друзей, он мог только бежать, вперед, подальше, поглубже. Туда, где его не будут искать. Стены вокруг были словно живые - они двигались, пульсировали и истекали кровью, и Ники вдруг осознал, что уже долгое время вдыхает запах крови и разложения. Он в панике поднимается на ноги и оглядывается - дверей или окон нигде не видно, только длинный и темный коридор, что слабо подсвечивается почти сгоревшими свечами. Прислушавшись и не улавливая никаких голосов или человеческих шагов, Ники медленно и максимально тихо идет вперед, вглубь коридора, стараясь игнорировать странное окружение и запахи. Он прижимает книгу к груди и понимает - это именно то самое место, где все и началось. Именно здесь и сгнили заживо те самые сироты, что когда-то жили в приюте, что был до школы. Именно тут их оставляли как мясо на убой тому существу, что однажды проснулось от вечного сна. В книге его названия не было, да и может у него никогда и не могло быть имени. Все, что смог понять Ники, так это то, что это было древнее и молчаливое существо, воплощенный в реальность дух голода и агонии, что зачем-то заточили в фарфоровую куклу. Возможно, так те, кто разбудили это существо, хотели защитить людей. А может и наоборот. Вокруг куклы построили барьеры из амулетов и растущих трав. Спрятали в подземельях и построили храм, что скрывал это место от всех вокруг. А потом храм обезлюдел. Стал пустым и молчаливым, и его переделали в приют. А потом и школу. И только эта книга, что держит сейчас в своих руках Ники оставалась не истлевшей от времени. В конце коридора оказывается дверь - тяжелая, деревянная, с вырезанными на ней непонятными знаками и символами, вся испещренная царапинами и покрытая пульсирующими сгустками гниющего мяса. Ники протягивает дрожащую руку и касается ее, с удивлением понимая, что она открывается от легчайшего прикосновения. Он делает шаг вперед и задыхается в ужасе, видя перед собой учителя, который с диким оскалом на лице говорит: - Ну вот ты и пришел, мальчик мой. Молодец, - он наклоняет голову и смеется. - Или ты думал, что сбежишь? Ники в панике пытается сделать хотя бы шаг назад, но не может - что-то со скоростью света хватает его сзади и выворачивает руки, ломая ему кости в предплечьях. Дикий крик словно поглощается стенами, впитывается в них. - Вы всегда были проблемной группой. Плохо поддавались влиянию. Но ничего. Все уже нормально. Вы теперь здесь, и больше нет никаких проблем, - учитель усмехается подходит ближе и добавляет. - Ты же не жалеешь, что стал тем, кто повел их по этому пути? - Наши родители… - Ваши родители давно уже забыли про вас, всех вас. Какой же смысл древним духам питаться так, чтобы их нашли и снова упрятали под землю? Они умны, злы и изворотливы. Они прекрасны, - говорит учитель и смотрит на того, кто держит Ники. Внезапно хватка исчезает, а сам Ники падает на пол, вскрикивая от очередной боли в руках. Учитель медленно подходит, опускается перед ним на колени и бережно поднимает книгу, что валялась там, как инородный объект. - Зачем? - Тебе не понять, - учитель поднимается с пола и делает шаг назад, сжимая книгу в руке. - Это больше, чем может понять ребенок. Особенно такой, как ты. - Зачем?! - кричит Ники и сжимает зубы. Он понимает, что уже не выберется отсюда, но вдруг - просто вдруг - он сможет что-то осознать и отсрочить неминуемую смерть. Вдруг что-то произойдет, сломается в четко выверенном плане, и у него будет шанс. Вдруг учитель соврал про родителей. Ники делает неловкое движение и стонет - дикая боль снова пронизывает все его тело, и вместе с ним приходит осознание. Он не помнит как зовут учителя. Какие вообще имена у учителей, поваров, уборщиц. В чем различия их лиц, голосов и криков. Сколько их и кто они. Он наконец-то понимает, что все его годы здесь прошли как в тумане, словно он застрял в здании, где за окнами вечная метель, и каждый второй здесь - призрак, отголосок чего-то уже исчезнувшего. Древние духи не глупы - они хотят есть постоянно. Они заманивают и дурманят, выжидают. Заключают соглашения и сторонятся ловушек. Однажды люди заточили древнее дикое существо в куклу, и в ответ оно заточило людей в собственную обитель, состоящую из плоти, крови и ужаса. И ему это по вкусу. Учитель молча улыбается и разворачивается, уходя из комнаты. Оставляя Ники наедине с фарфоровой куклой, что безучастно смотрела на него. - Надеюсь, ты потом сожрешь и его, - тихо говорит Ники и стискивает зубы. Кукла делает шаг по направлению к нему. И, кажется, улыбается. * Сынчоль сжимает пальцы Хоши, гладит его по запястью и убеждает себя, что он просто спит. Просто очень тихо, неподвижно и молча. Он смотрит на почти что исчезнувшего в непонятной и жуткой массе из костей, плоти и гнили Джуна, его темные волосы и полные отчаяния глаза. Джун тоже спит. Как и все они. Сынчолю не больно - давно уже нет, он перестал чувствовать хоть что-то ровно в тот момент, когда перестал говорить Докём, а из головы стерся последний образ Джонхана. Он сжимает пальцы Хоши и убеждает себя, что все скоро закончится. Он слышит как сквозь вату разговоры кого-то, кто обсуждает, что все выходит из-под контроля. Что еды не хватает и надо что-то делать. Что кого-то уже не сдержать амулетами и травами. Сынчоль медленно моргает и смотрит на свечу, которую зачем-то каждый раз зажигают у них в камере. Он смотрит на нее и думает, какой был бы запах у горящей плоти, у обугленных костей. Он думает, что однажды дотянется до нее и сожжет к чертям все то, что опутывает эти решетки и стены, пожирает их заживо и не дает умереть ни от голода, ни от боли. Иногда он видит ходящую по коридору куклу в человеческий рост, что словно не может найти себе места. Она долго всматривается в чужие лица и пытается примерить их на себя. Сынчоль сжимает пальцы. И уже не пытается понять, которую вечность он смотрит в пустоту мертвого коридора. * Когда Гонмин сталкивается с кем-то в коридоре, он не пугается - он удивляется, причем настолько, что даже не успевает понять, что Гиук от него в ужасе отшатывается. Он ловит пальцами пустоту вместо знакомой руки. - Уйди, черт подери. Уйди! - кричит Гиук, и Гонмин непонимающе моргает. Он медленно и осторожно подходит к нему, аккуратно касается кофты и замечает текущую по чужой руке кровь. Внутри все сжимается от чего-то гнетущего и дикого. Гиук сильнее вжимается в стену и вдруг требует: - Скажи что-нибудь. Скажи или убей уже меня! - Что ты имеешь… - начинает Гонмин, но недоговаривает - Гиук вдруг меняется в лице и сползает по стене от облегчения. - Не он. Господи, ты - не он. Гонмин громко сглатывает и опускается перед ним на колени, дрожащими пальцами беря его за покалеченную руку. Сломанные кости пропороли кожу, и по всем правилам Гиук уже должен был потерять сознание от боли и потери крови. Только вот в этом месте обычные правила жизни отсутствовали. - Так, я сейчас наложу шину. Или просто повязку. Потерпишь? - Я думал, что ты мертв, - тихо говорит Гиук, никак не реагируя на вопрос. - Что я мертв. Что все вокруг мертвы. Что это кошмар, галлюцинации или просто долгий-долгий сон. Но я не проснулся, - он вздрагивает от прикосновений Гонмина, но не выдирает руку, пока тот сосредоточенно делает повязку из собственной кофты. - У него было твое лицо, представляешь. А потом оно стекло. Развалилось на части и стало Донджу, и я вдруг понял, что все пропало. Мы здесь останемся навсегда. Оно нас убьет. Распотрошит и сожрет до основания, и нас никто и никогда не найдет. И однажды кто-то еще придет сюда, чтобы найти… - Хватит, - твердо говорит Гонмин, умоляя свой голос не дрожать. То, как и что говорил Гиук, пугало своим отчаяннием. - Нас теперь двое. Найдем остальных и уйдем отсюда. Или сначала уйдем, найдем помощь и найдем остальных. Все будет… - Почему мы встретились? - спрашивает Гиук, наклоняясь вперед. Он утыкается носом Гонмину в плечо и тихо шепчет. - Почему сейчас? Чтобы потом было хуже? - Гиук. - Я видел пропасть такой глубины, словно она вела в преисподню. Я блуждал по коридору длинной в пару километров и никого не видел. И вот теперь тут ты. Что это значит? И что ты видел? Гонмин сглатывает. Он отпускает руку Гиука и мягко обнимает его за плечи, прижимая к себе. Не такое свидание он хотел. Совсем не такое. - Это значит, что самое страшное позади. Мы выберемся отсюда. - Я не хочу умирать, - говорит Гиук. Его голос звучит глухо и совершенно безнадежно. - Не хочу умирать так. Гонмин глубоко вдыхает и шепчет: - Пойдем. Я рядом. Гиук пожимает плечами. Но позволяет себя поднять с пола. * Хёнгу не успевает - он в ужасе смотрит, как Хванун - что-то с лицом Хвануна - с силой впечатывает голову Гонхака в стену. Он так и замирает - с протянутой рукой и паникой на лице. Гонхак падает на пол - замирает безжизненной куклой в луже собственной крови с размозженной черепной коробкой. Это все кажется чем-то нереальным, но Хёнгу с какой-то дикой четкостью понимает - это все настоящее. Все эти искривления пространства, смерти, крики и кровь - не шутки воспаленного сознания. Они просто влезли туда, куда нельзя было влезать, и теперь все, что происходит вокруг - неизбежность. Он делает шаг назад и бежит. Гонхаку он уже ничем не поможет, но если он выберется, то может хоть найдет кого-то, кто сможет помочь - жрецы, священники, полиция. Хоть кто-то. Хёнгу заворачивает за угол и рычит от злости - он снова в коридоре заброшенной школы на третьем этаже. Вокруг все те же самые пустые кабинеты и окна, за пределами которых виднеются только безжизненные улицы и молчаливые прохожие, даже не замечающиет ничего странного вокруг. Хёнгу заходит в один из классов и переводит дыхание - ему надо успокоиться. Чуть-чуть подождать, дать себе возможность подумать и понять, как ему уйти отсюда. Искать кого-то выглядит глупым занятием - они с Гонхаком столкнулись случайно, и вероятность встретить кого-то еще слишком ничтожна. Ему нужно просто… Дверь в кабинет открывается. - Какая же ты мразь, - рычит Хёнгу, смотря прямо на Ёнхуна. На существо с лицом Ёнхуна. На то, что и творит здесь весь этот кошмар. Существо двигается плавно, словно действительно понимает все аспекты человеческого тела, и только глаза у него искусственные - пустые и кукольные. Хёнгу вжимается спиной в стену и все понимает - он не успеет сбежать. Не надо было давать себе передышку. Не надо было надеяться. Это не компьютерная игра, где после дикого ужаса дают момент спокойствия, чтобы игрок выдохнул. Здесь нет никакого шанса. Существо расплывается в улыбке, а Хёнгу сжимает зубы, смотря в лицо Ёнхуна. Это так низко - убивать его в виде человека, который его любит. Любил. - Однажды тебя уничтожат. Чем бы ты ни был. Существо касается его щеки знакомыми на ощупь пальцами, что оказываются холодными и безжизненными. Они опускаются ниже и сжимаются на его горле. Хёнгу хрипит от боли и нехватки воздуха. Но не отводит взгляда от чужого лица. * Донджу смотрит на мертвенно-белое лицо Гонхи. Он тяжело сглатывает и идет дальше - прямо в темноту, что словно смеется над ним. Он притащил сюда друзей, что могли бы быть живы. Могли бы не столкнуться с чем-то ужасным. Донджу глушит в себе сожаления и вину, заставляя себя думать только о том, что он здесь не просто так. И он не может сдаться только из-за какого-то страха. В конце концов Донмён жив. Он это чувствует. И он найдет его, где бы он ни был. Коридор в какой-то момент начинает обрастать чем-то движущимся и сладко-пахнущим. Живое гниющее мясо. Какая прелесть. - Лучше бы придумать что-то посущественнее. Этого мало, - голос Донджу словно впитывается в стены, и вместо эха все слышится словно через вату. Фонарик, что давно уже пытается погаснуть, мягким светом освещает решетки камер и пульсирующую биомассу, заключенную в них. Иногда из частей движущейся плоти торчат части тел - руки, голые кости ребер, распахнутые глаза с суженным зрачком. Донджу старается не думать, живы ли еще заключенные в смертельную ловушку люди или нет. Он идет вперед, аккуратно ступая на склизкий от крови пол, и старается не дышать. В какой-то момент все звуки словно пропадают - сливаются в постоянный белый шум, когда единственное, что выделяется - стук собственного сердца. Донджу замирает. Он медленно выдыхает и выключает фонарик, сворачивая с прямой дороги куда-то вглубь туннеля, испещренного отростками склизкой плоти. Он не особо понимает, почему он это делает, но где-то внутри знает - ему надо туда. Вглубь. В темноту и тишину. Он касается пальцами пульсирующих стен и сглатывает. Донмён ответит за все то, что ему приходится испытывать из-за него. Получит сполна, когда они выберутся отсюда. И никогда больше никуда не пойдет без него. Никогда. Донджу выходит на очередную развилку и замирает. Он не видит - чувствует - что брат где-то рядом. Под слоем плоти и костей. Донмён и правда не мертв. Но и не жив. Он медленно растворяется в жутком скоплении мяса и крови, становясь частью чего-то бессмысленного. Донджу падает на колени. Он раздирает пальцами оболочку из слизи и тонкого эпителия, царапает ногтями плотные мышцы, и выдирает куски плоти. Он скрипит зубами и почти не замечает, что плачет: - Я шел столько не ради этого. Это нечестно. Нечестно, - он натыкается руками на тонкие кости и замирает, падая на пол всем телом. Он не найдет Донмёна. Все было зря. Донджу закрывает глаза. И слушает тишину, ощущая, как сознание медленно растворяется в темноте. * Это неудивительно, что они не выбрались. Но все равно обидно. Гиук глупо усмехается, сжимая пальцами руку Гонмина, и выдыхает: - Прости, что так получилось. Надо было сходить с тобой на фильм. Гонмин молча смотрит в потолок мертвым взглядом, никак не реагируя на его слова. Наверное, это даже хорошо - то, что они здесь вместе. Может даже единственные, что умирают не в одиночестве. Сбоку слышится звук - из темноты выходит Донмён. На его лице написан ужас, а в руках видна какая-то книга. - О, так ты жив. Хорошо, - улыбается Гиук. Он видит, как Донмён что-то пытается ему сказать, но ничего не слышит. Абсолютно ничего. * Донмён просыпается. Он открывает глаза в собственной комнате, осматривая стены с плакатами и знакомые обои. У него в руках книга, и все кажется таким странным, словно склеенным из обрывков снов. Он подходит к окну и видит там метель. Белый снег, что скручивается в узоры. Донмён закрывает глаза. Он просыпается в пустом классе заброшенной школы и у него в руках книга. Он читает ее взапой, игнорируя крики за пределами стен. Он читает про древних духов, про эксперименты с бессмертием, про сделки и желание власти. Он смотрит на буквы, что переплетаются между собой в странные образы и говорят с ним на мертвых языках. Донмён моргает и видит перед собой мертвого брата, что похож на куклу. Он роняет книгу на пол и видит на своих руках тонкие письмена - чернила, что въелись под кожу, которая слезает с костей, обрастая тонким фарфором. Древние духи изворотливы и злы, но люди - злее и изворотливее. Фарфоровые куклы недолговечны, а людские души - вечны. Нельзя спрятать то, что неподвластно одному, навсегда. Но можно это прятать раз за разом в новые места. Донмён делает шаг, пытаясь закричать, но понимает, что у него больше нет голоса. Нет привычных мыслей. Только дикий голод, что тянет его вниз, к его прекрасной обители, где вкусно пахнет гниющим мясом. Ему больно в его тонкой скорлупе, что сковывает движения, но ничего - он подождет. Всегда кто-то приходит. Свежее мясо вкусное, но он достаточно умен, чтобы не показываться, пока нет необходимости. Его запасов хватит надолго. И однажды в этот храм снова придут люди, чтобы стать его лакомством. * Чан слышит эту историю от кого-то на работе - рассказ про призраков в старом районе, где растут гигантские деревья гингко и серебристые клены. Что там, в полуразрушенных домах можно встретить неупокоенные души, жаждущие найти собственные тела. - Бред, - фыркает Чанбин, отпивая колу. Он отключает мысле-терминал и возвращается из онлайна. - Там просто галлюциногенные растения. Это все глупость. - А вдруг реально? - говорит Минхо и косится на Хана. - Проверим? Чан задумчиво смотрит на ребят и пожимает плечами. Призраков не существует в реальности - только в сети, где можно отловить недоделанные программы, что случайно слились с ИИ. Да и потом, чего им бояться в две тысячи двухсотом году, кроме резкого подорожания квантовых ускорителей? - Проверим. В конце концов. Призраков не существует.