Милосердие

Стэн высоко вскидывает бейсбольную биту, которая, за неимением лучшего меча, походит на меч в их воображении. — Я буду биться против Родины моей! — Против Родины прогнившей! — говорит Эрик. — Стэн, дебил, против Родины прогнившей! Но если ты, устав пытать судьбу... А, нахуй! Перед кем тут распинаться! Ты самый хуевый Кориолан, Стэн, самый хуевый! Зачем я вообще дал тебе эту роль? — Ой, заткнись, — говорит Стэн. — Даже Баттерс справился бы лучше! Даже Баттерс! Баттерс не уверен, что справился бы лучше. Наверное, Стэн получил эту роль, потому что он мужественный, и глаза у него такие синие, что почти светящиеся — он хороший Кориолан, хотя сам Кориолан плохой, ведь он предатель. Кайл говорит: — Напомни мне убить его, если мистер Гаррисон еще когда-нибудь поставит его режиссером спектакля. — Закрой рот, плебей! Стэн говорит: — Напомни мне убить себя! — Жиртрест, угомонись, пусть уж говорит "против Родины моей", если не может запомнить. — Твою мать, Кайл, от Шекспира нельзя ничего убавлять, и в него нельзя ничего прибавлять — чисто как с Торой, ты должен понимать! Они сидят на опушке, Баттерс рядом с Кенни, на поваленном дереве. Уже довольно тепло и солнечно, но земля не прогрелась, и от нее поднимается влажная прохлада. Кенни грызет ноготь на большом пальце и повторяет про себя слова. У Баттерса нет никаких особенных слов, его дело бунтовать, потому что он чернь. Эрик делает глубокий вдох, а потом кричит: — Король вольсков! Где блядский король вольсков?! Авфидий! — Он опаздывает, — говорит Клайд. — Твою мать, с вами мы ни за что в конкурсе не победим! Во времена Шекспира вас бы казнили! — Не уверен, — говорит Кайл. — Может, во времена Еврипида, да и то вряд ли. В этот момент и появляется Крейг. Баттерс и Кенни видят его первыми, потому что сидят лицом к тропе. Куртки на нем нет, хотя не так уж и жарко. Кенни говорит: — Приуныл король вольсков, по ходу? Хотя Баттерс точно сказать не может. Ну, то есть, наверное Крейг чуть бледнее обычного. — Так, Крейг, ты мудак, я же... Но Крейг говорит: — Там на шоссе собаку сбили, и ей полголовы отшибло. Он не дожидается ответа, а разворачивается и идет обратно. Эрик говорит: — Да-да, зоофил Крейг, это, конечно, очень интересно. Кенни начинает смеяться, звонко и заливисто. Эта шутка его очень смешит, и она такая старая. На самом деле ее придумал Кайл. Он тогда сказал: — Программа "Животные, снятые на камеру с широкоугольным объективом" такая популярная, что животные могут попасть туда только через постель. И до сих пор Эрик, Кайл, Стэн и Кенни любят это повторять, и Кенни всегда так сильно, так громко смеется. — Так, ладно, хуй с ним, Баттерс, поздравляю, у тебя повышение, теперь ты король вольсков! Но сначала Твик, потом Клайд и Токен, а потом и все остальные идут за Крейгом. Баттерс решает подождать Эрика. — Да твою мать! — Эрик, ты идешь? — Кому интересна мертвая собака?! — Наверное, она не мертвая. В конце концов, Баттерс и Эрик спешат за Кенни, который идет за Кайлом и Стэном, которые идут за Джимми, который идет за Токеном и Клайдом, которые идут за Твиком, который идет за Крейгом, и только Крейг точно знает, что случилось с собакой. И вот, наконец, они выходят к длинной, унылой дороге, которая тянется к дому Кенни, касаясь самого края города. Два года назад примерно на этом участке трассы нашли женщину, так, во всяком случае, рассказывал Твик. Ее выкинули из машины, но к тому моменту она уже довольно долго пробыла мертвой. Баттерс рассказал об этом папе, и папа сказал, что, наверное, она была проституткой, и поэтому заслужила то, что с ней случилось. От этой мысли Баттерсу стало мерзко и грустно: никто не заслуживает быть давно мертвым, когда его выкидывают из машины. Баттерс думает, что женщина сейчас на небе. А собака на земле, в стороне от дороги. Наверное, ее сильно подкинуло от удара. Это обычная собака, одна из таких, которые живут на свалке неподалеку от дома Кенни. Она небольшая, рыжеватая, и теперь почти уже мертвая. У собаки действительно отбило половину головы, Баттерс видит розовый, пульсирующий, блестящий от какой-то кровянистой слизи мозг, осколки черепа, как разбитые кусочки абрикосовой косточки, валяются рядом. И как она может быть живой — до сих-то пор? Баттерс зажимает рот рукой. Собака еще дышит, глаза вращаются в орбитах. Она укрыта синей курткой Крейга, и куртка медленно пропитывается кровью. Крейг обычно очень брезгливый, а тут стоит над собакой и смотрит на нее, склонив голову набок, не жалея ни своей куртки, ни своих глаз. Он говорит: — Я звонил нашему ветеринару. Он сказал мне, что ее нельзя перемещать. И что она все равно умрет. И что современное поколение окончательно потеряло представление о ценности смерти. Потом Крейг замолкает, тени у него под глазами даже насыщенней обычного, такие, что кажутся нарисованными, но в остальном лицо почти не меняется. Он говорит: — Тут уже, наверное, ничего не поделаешь. Но все равно. Ничего не поделаешь. Но все равно. — Вода у кого-нибудь есть? — спрашивает Токен. — В фильмах раненные всегда хотят пить. Находится только банка виноградной газировки у Кайла. Никто не решается подойти к собаке, и ее поит Крейг. Собака ласково трогает струю виноградной газировки, уходящую в землю. Она трогает струю виноградной газировки плохо слушающимся языком. Когда газировка заканчивается, и Крейг поднимается, Эрик говорит: — Ну да ладно, пошли уже, тебе же сказали, все равно псина сдохнет, тут уж ничего не поделать. Крейг бьет его локтем в нос. Выходит чрезвычайно круто, для начала потому, что Крейг на него даже не смотрит, не оборачивается, он смотрит только на собаку. — Вот ты сука, Такер, я это запомню, — гнусавит Эрик. Удар болезненный, но обходится без крови. Твик говорит: — Господи, кошмар какой, у нее судороги! — Мозги отказывают, — говорит Кайл. Глаза у него влажные и невероятно блестящие от слез. Наверное, так падает свет, но глаза его теперь кажутся почти золотыми, хотя обычно зеленые. Баттерса подташнивает, ему хочется отвернуться, и вдруг он осознает, что никто не смотрит на него, зато он может видеть их всех. Крейг стоит очень близко к умирающей собаке, внешне он совсем спокойный, но ощущение такое, словно кто-то сильно натянул струну в его голове, такую металлическую, как от скрипки или лука. Твик смотрит на собаку, плечи его подергиваются, но не от подавляемых слез, а только от напряжения, он выглядит так, будто больно ему самому. Клайд смотрит в сторону и видно, как он подавляет рвотные позывы, горло спазмируется, а потом расслабляется. Токен смотрит вверх, на синее небо, стянутое обрастающими листвой ветвями. Там легко и спокойно, свободно, и если поднять голову, то почти не доносится запах крови. Джимми стоит, прислонившись к дереву и не опираясь на костыли, рот его шевелится как будто он хочет что-то сказать, но Джимми так и не говорит. Эрик скучает, он не смотрит на собаку, его вообще мало интересуют мертвые вещи — с ними скучно или даже невозможно играть, а собака кажется ему уже мертвой, хотя жизнь в ней еще теплится. Кайл утирает слезы, ему жаль, что собака должна умереть, но Баттерс знает, что у евреев жестокий Бог, Бог евреев постоянно кого-то убивает, и Кайл должен был уже привыкнуть. Стэн смотрит на собаку, не отводя взгляда, и лицо его такое, словно бы он спит с открытыми глазами. Стэн выглядит зачарованным смертью, он как будто хочет поймать тот самый момент, когда душа разлучается с телом. А Кенни стоит, закусив губу, и покачивается на пятках. Он выглядит так, словно знает правильный ответ на заданный им всем вопрос, но ему не хочется тянуть руку, чтобы учитель выслушал его. В конце концов, почти все остаются собой: Кайл несдержанный, Клайд слабый, Эрик бесчувственный, и так далее — все как всегда, только теперь в грустных декорациях. Но есть четверо, которые Баттерса удивляют. Первый, это Крейг. Он оказывается очень ласковым с умирающей собакой. Ласковым, и почти незнакомым. Баттерс его таким не видел, зато Баттерс знает, что Крейгу, хотя бы иногда, нравится причинять боль другим людям. Тогда Баттерс вдруг думает: а если Крейгу нравятся умирающие собаки, и Твик, и хрупкие морские свинки, может, он любит делать людям больно, потому что тогда они становятся уязвимыми: как умирающие собаки, и Твик, и хрупкие морские свинки. Может, с чем-то уязвимым и несчастным, Крейг становится совсем другим. Еще один человек, который удивляет его, это Стэн. Стэн, зачарованный смертью, не отворачивается от нее, не боится. Стэн бывает бесчувственным, и безразличным, но Баттерс никогда не мог подумать, что его так сильно и так неправильно влечет к смерти. Баттерс вдруг отчетливо понимает, что Стэн представляет на месте собаки себя самого — он хочет понять, как это будет, ведь это будет обязательно с ними со всеми. Третий человек, который удивляет Баттерса, это Кенни, потому что Кенни обладает тем, чем не обладает здесь больше никто, каким-то огромным и страшным знанием. Ну и четвертый человек — он сам. Баттерс чувствует меньше, чем мог бы, чем должен бы, и оказывается куда более внимательным и цепким, чем мог себе представить. И ему видно, как будто он для этого приспособлен, все человеческие слабости. Так они стоят, и Баттерс отмечает для себя то, чего раньше не понимал, хотя он и не знает, как этим пользоваться. Собака дрожит под курткой Крейга, Эрик свистит, и мелодию уносит ветер. Вдруг Кенни говорит: — Так, ребят, ну пиздец же. Все соглашаются, вслух или молчаливо. — Песик все, и ничего тут поделать уже нельзя. Ему больно, и страшно, и он хочет, чтобы это закончилось. Нельзя просто стоять и смотреть. У Баттерса перехватывает дыхание. Кенни такой взрослый. Кенни берет биту из рук Стэна, ту самую, что была мечом Кориолана. — Да ладно? — говорит Стэн. Кенни пожимает плечами, движение выходит совсем небрежным. — Это правильно, — говорит он. — А? Кто будет спорить? Никто не спорит, даже Крейг. Но он и Стэн не отворачиваются дольше всех. Они двое словно держат одну нить — но с разных сторон. Кенни говорит: — Пацаны, ну посерьезнее можно? Ей больно. Или ему. Неважно, короче. Важно, что больно. Наконец, Крейг и Стэн отворачиваются, одновременно. Не отворачивается только Баттерс. Не потому, что он хочет посмотреть — он не будет смотреть. Он хочет поддержать Кенни, потому что и ему — сложно и больно. Баттерс прикасается к нему украдкой, прикосновение, как украденное, пугает. Кенни словно взвешивает биту в руке. Он просит: — Можешь не отворачиваться, но закрой глаза. И Баттерс делает то, что просят — как всегда. — Когда больно, — говорит Кенни. — Это куда страшнее. Потом Баттерс слышит свист рассекаемого битой воздуха, и мягкий хруст, переходящий во влажный хлюп. Когда он открывает глаза, Кенни трет капельки крови на носу, из страшных веснушек они превращаются в розовые разводы. У Кенни такой усталый вид, и его хочется обнять, но Баттерс говорит только: — Теперь она на небесах. Кенни говорит: — Ну, например. И в этот момент Баттерс понимает, что Кенни, может, самый добрый человек, которого он знает.