Бета-версия

В том, что ты родилась бетой, нет ничего удивительного. Это нормально. Так бывает. Это – реальность для большинства людей. И почему же так погано на душе? Почему от мысли о том, что в мире не существует «того единственного», хочется биться головой и сдирать ногтями обои на стене своей комнаты? Почему же это ощущается так несправедливо?.. Так... одиноко? Многие готовы душу Дьяволу продать, чтобы не быть омегой или альфой и не страдать от течки и гона. Ты не юлила, заявляя друзьям, что рада второму гендеру. Это многое упрощало. Никаких тебе опасений о нападении. Никаких таблеток и поисков надёжного партнёра, с которым необходимо переживать постыдные неконтролируемые приступы похоти. Никого. Не. Надо. Никого. Блять. – Что–то ты совсем разнылась, нуна, – Бомгю потрепал тебя по плечу и вдруг ухмыльнулся в своей излюбленной манере. – Поди, опять думаешь о том, как карточку очередного айдола выкупить не смогла. Останавливаться на какой–то теме дольше положенного он не любил, а потому не раздумывая отвернулся к экрану телевизора и с ужасающими звуками засосал очередную дозу рамена. Не острого. В дораме на экране кто–то признавался кому–то в любви, лились ручьями слова заботы и ласки, и желания, и… в очередной раз «истинные» друг друга нашли. Это хотя бы не хоррор. Раньше ты их любила. – А ты в своем репертуаре. По крайней мере, с ним можно попечалиться, не опасаясь вопросов о том, что случилось и как можно тебе помочь. Бомгю с самого начала придерживался позиции «надо будет – попросят» (но потом всё равно помогает сам). Он и сейчас ни словом не запретил страдать, только атмосферу разредил. Шутник. – Это в котором? Прекрасном? Ну да, я красив. С этим поспорить тяжело. Ты хихикнула, поглядывая на него украдкой. Гю уже несколько лет не выходил из приглянувшегося ему противоречивого образа эмо–рокера, и волосы его успели дорасти до плеч, поэтому с некоторых пор он носил высокий хвост. Может быть, все «несочетаемое» в нём – субтильность и жёсткий, громкий юмор, длинные волосы и наличие гендера Альфы, – и делали вас такими хорошими друзьями. Ты стереотипы тоже не любила. Презирала. Они напоминали о том, как ты в них не вписываешься. Тяжело быть бетой, кто бы что ни говорил. Как Бомгю – быть альфой с фемининными чертами лица, стройной фигурой, длинными волосами. Правда, он этого никак не замечал. Более того, его совершенно устраивало, что у людей разрывает при знакомстве с ним шаблоны. И пока ты, защищаясь, презрительно спрашивала «чему удивляетесь?» у людей с узким мышлением, Бомгю хмыкал и флиртовал с густо краснеющими альфами. Как будто его это совсем не волновало. – Любуешься, омежка? – и вот опять он использует это обращение. Когда надоест? Столько лет прошло, а он всё никак не прекратит. – Любуюсь, – ответила честно, обнимая ноги и укладывая голову на колени. Это правда… Он привлекателен. Бомгю приосанился, и его грязные от соуса уголки губ растянулись в улыбке. Даже в трениках и порванной футболке он выглядел, словно герой очередной манхвы про попаданцев. – Любуйся, пока можешь. – А что, есть лимит? – уточнила ты, подыгрывая ему. В самом деле, какая разница, бета или альфа, или омега? Иногда достаточно быть собой. Хотя бы тут. – Меня вроде как позвали на свидание. – И кто эта несчастная? Несчастный? Ваши платонические отношения неизменно сопровождались такими вечерами – в грязной домашней одежде, пятна с которой уже не вымоешь, с сальными волосами и раменом на хотпоте, смотря очередной тупой ромком. Гю погрозил тебе пальцем и ровно ответил: – Не знаю. Последовала затянувшаяся тишина. Нет. – Это что... свидание вслепую?.. – Откуда столько скептицизма? – Ты что, не можешь пригласить кого-нибудь даже с такой внешностью? Что с тобой не так? Но Бомгю невинно возразил: – Так неинтересно. – О, Боже… Ну правда, тебе что, водить его за ручку и пристраивать к кому–то самой? Кто ходит на свидания вслепую в ваше время? – Ты, нуна, идёшь со мной. Мне сказали привести плюс одного. – Нет. Бомгю одарил тебя лучезарной улыбкой, и его глаза загорелись лукавством. – Да. – Нет… – О да! *** Бомгю имеет на тебя непомерное влияние. Это очевидно. Как круглая земля, как смена ночи и дня, как… неудачность этой затеи. Он выбирает твой наряд. Это необязательно. – Я выгляжу, как бабушка. – Ты и есть… Ай! – щипок выходит звонким, но заслуженным. Вздыхаешь, рассматривая себя в зеркало. Может быть, так тебе хотя бы получится избежать ненужного внимания со стороны твоего «партнёра». – Он ведь знает, что я бета? Тот энергично качает головой, и пальцами ловит невидимые пылинки на твоей кофточке. – Он типа… что–то вроде разочаровавшегося в омегах Альфы. Тем более, что деление на пары очень… формальное. – Оу. И давно вы знакомы? Он… нормальный? – Давно. И да, он нормальный. Не хуже тебя, если что… Ай! Взаимные побои заканчиваются только после того, как вы осознаёте, что до выхода осталось пять минут. Сменить прикид уже не успеешь. *** Это скромное караоке. Вы опаздываете, но никому к этому времени уже нет до этого дела. Низкая девушка-работник провожает вас до снятой комнаты. Соджу и пиво стоят посреди журнального столика, есть разные закуски и даже что–то более или менее съестное. Это что, виноград? Комната неприлично большая, тут несколько секций, но разглядеть всё не получается из-за тёмного фиолетового освещения. – Чхве Бомгю! – А? – Бомгю осматривается, щурясь. Он продолжает притопывать не месте, нетерпеливый от ожидания, когда же сможет попеть. Такая дурашливая привязанность к своему делу по–своему прелестна. – А! Нуна, пойдём. – Здравствуйте, – ты, в отличии от него, не забываешь о приличиях, кланяясь девушкам и парням. Их ароматы перемешались, сладкие и свежие, морозные и пряные. Вы проходите дальше, не останавливаясь на месте, и Гю крепко сжимает твоё запястье, чтобы не потеряться в этой толкучке. Запахи не покидают вас ни на минуту. Неужели все тут – это альфы и омеги? Как много тут людей? – Бомгю… – Да? – Я тут одна?.. – Что значит одна? – не понимает тот, протискиваясь к дальнему углу, где уже сидела пара красивых людей. – Ты со мной. – Бета… – А, – он останавливается. – Возможно?.. Это важно? Нет, ответила бы ты месяцем раньше, когда кризис самопрезентации и одиночества ещё не заполонил твой разум. Сейчас же твоё тело кричит тебе бежать. Горло перехватывает спазмом, руки деревенеют. Эти люди… как одинокие части звёзд, они ищут свои половинки по запаху. Их не интересуют… те, с кем они скорее всего не проведут всю свою жизнь. Как будто беты – это запасной вариант. Развлечение на время. Ты киваешь. – Нет. Конечно, ты ему ничего не говоришь. Конечно, ты продолжишь скрывать своим мысли за маской сильной девушки. Продолжишь делать вид, что ты выше всего этого. Даже если он тебя знает. Ну и что он может сказать? Бомгю, которому никогда не приходится страдать от чувства, что жизнь ему неподконтрольна. Что выбор вселенной – злой умысел, играющий против твоих убеждений. Здоровый, привлекательный, смелый Альфа. Ты видишь, как его взгляд пробегается по тебе – мужественно стараешься не ежится от чувства уязвимости, что так отчаянно ненавидишь, – и как он уже готовится что–то ответить тебе, разворачиваясь всем телом, но кто–то окликает вас, хватая парня за руку. И просто подзывая тебя. Эта стена… нерушимая граница. Воздух сотрясается от громкого хохота и на мгновение ты даже теряешься, отвлекаясь от тревожных мыслей. О. Ты узнаешь этот смех. – Кай! – Гю тает от восторга. – Кай? – переспрашиваешь, слегка озадаченная. Перед взглядом мелькают кудрявые каштановые волосы. – Нуна?! – А тебе разве можно сю… – Нуна! Кай не будет собой, если не сгребёт кого-нибудь в объятья. Его сладкий аромат – выпечка и сливки, – кружит тебе голову, когда он приподнимает тебя, заставляя рефлекторно обхватить его шею. Это дитя выросло таким гигантом. Словно маленький зверёк в большом теле, он что–то щебечет тебе на ухо, чуть покачивая из стороны в сторону. Ты не сдерживаешься, довольно хохоча, когда со стороны вездесущего (или вернее, всюду следующего за Каем) Субина слышится раздражённое «хватит уже!» В Кае нет ни капли твоей привычки дразниться, ведь он тут же отпускает тебя на землю, плюхаясь под бок своего альфы. Тьфу, даже сердиться на них не выходит. Кай, кстати, своими размерами тоже ломает привычный образ Омеги. С другой стороны, его поведение сполна компенсирует это положение вещей. Киваешь хмурому светловолосому Субину, не скрывая победную ухмылку, и усаживаешься на свободный пуфик. Даже тут – какое–то противопоставление. На что намекает жизнь? Переводишь взгляд дальше – Тэхён как всегда в своём телефоне, у него же появилась девчушка. Сам-то он в такой вырвиглазный розовый ни за что бы не подкрасился. Она у него – парикмахер. А потом… – Ах, точно, – Бомгю перестаёт хохотать с Субина, поворачиваясь к тебе. – Нуна, это Ёнджун, может, ты его помнишь? Он наш рэпер. «Он типа… что–то вроде разочаровавшегося в омегах Альфы». Это многое о нём говорит, думаешь ты, тем не менее давя из себя улыбку. Ёнджун напряжён в своей позе, но его туловище чуть подаётся вперёд, прежде чем он вопрошает: – Ты что, омега? Бомгю взрывается смехом. Ты неуверенно к себе принюхиваешься. – С утра была бетой. Но парень выглядит неубеждённым. Его нос дёргается, когда он вновь поддаётся вперёд. Чего он там пытается унюхать? Такой подозрительный. Что с ним сделали омеги? – Но ты пахнешь? – Спасибо? – ничего не понимая, ты оборачиваешься к Бомгю, но тот больше не смеётся, приоткрывая рот. – Может, чей–то запах на одежде? Мы тут стольких обошли, думал, заблудимся. Ёнджун молчит, играя с Гю в гляделки, но всё же кивает. – Может быть… Или он скорее свихнулся. Кто–то приносит заказанную пиццу, Бомгю наконец добирается до микрофона. Слышится улюлюкание, смешки. Здесь темно. Должно быть, это хорошо. В темноте мало кто разглядит твою начинающуюся панику. Бомгю вырывает тебя из мыслей почти за шкирку – петь в караоке. Вот говнюк! *** Вечер проходит умиротворённо. Это мало схоже со свиданиями вслепую, все друг друга знают в какой-то степени, поэтому ты чувствуешь себя комфортно. Это не те люди, с которыми стоит опасаться выразить своё мнение или не осмелиться поспорить и отстоять своё мнение. Лишь одно тебя беспокоит. Ёнджун. Этот парень… он продолжает принюхиваться к тебе, а к концу вечера ты и вовсе обнаруживаешь его практически рука об руку рядом с собой. Ваши колени сталкиваются, и он легонько бьёт тебя плечом, когда ребята особенно удачно шутят. Ну, теперь ты сидишь тут хотя бы не одна. Это Гю его науськал тебя развлекать? Тот, судя по отсутствию у него компании, пришёл сюда не ради свидания (если оно вообще существовало!), а попеть в караоке, потому что за вечер ты не видела, чтобы он общался с кем-нибудь не из вашей шестёрки хотя бы разок. Этот чёрт не только шантажом уговорил тебя присоединиться, но и сплавил какому-то сомнительному Альфе. Ёнджун высокий. Он очаровательно улыбается. Мило смущается, рассказывая о себе, щурясь так чудесно мило, что ты не замечаешь, как начинаешь улыбаться в ответ. И он всячески ищет зрительного контакта (в отличии от тебя). Бомгю стоит обдумать своё поведение. *** Ёнджун наваливается на тебя всем телом. Он пьян, и от него несёт соджу так отчётливо, что не слышно даже толики натурального аромата, и ребята продолжают смеяться вместо помощи, даже когда он утыкается носом в твою шею и ты покрываешься пятнами от стыда. Впервые за вечер Бомгю тебя выручает. Закидывает руку Джуна на плечо, он уводит того на улицу, пока вы идёте следом. Бом машет его рукой вам на прощание, изображая тошнотворное эгё, и запихивает старшего в такси, чуть не сняв ботинок. Совместным разумом вы решаете отправить Тэхёна с Джуном, чтобы не случилось беды, и Субин с Каем тоже отчаливают к себе домой. Бину завтра на работу в детский сад, а у Кая пары с утра пораньше. Боми выскакивает перед тобой, словно чёрт из табакерки, когда Кай и Субин покидают поле зрения, а такси с Тэхёном и Ёнджуном отъезжает. – Я тебя спас, ну–у–уна. Где моя награда? От него тоже пахнет спиртным, но гораздо меньше, и его природный аромат – чистота и кокос, – легонько щекочет твой нос. Гю склоняется на уровень твоего лица, он выглядит выжатым, но радостным. Может, это соджу, а может, виноград забродил прямо в твоём желудке, но сегодня его аромат кажется особенно притягательным. Так и тянет провести рукой по волосам, притянуть ближе прямо за белые пряди, зарыться лицом в шею, и коснуться кожи губами. Он всегда выглядит таким чистым, но вполне вероятно, что после встречи его кожа будет на вкус солёной и… Ты морщишься, когда он подмигивает. Жар в животе мгновенно потухает, но вместо этого загораются от смущения щёки. – Твоя награда – это жизнь. Это ты меня сюда привёл! – Но ты же повеселилась, – восклицает Бомгю, резко распрямляясь и чуть не падая на задницу. Ловишь его за рукав в последний момент. – А то совсем расклеилась! – Ты… Покойник. *** (Может быть, отчасти ты ему благодарна) (Но даже так – ты не простишь ему, что ночью тебе снится внимательный взгляд, и губы на твоей шее) (Это повторяется вновь и вновь) (Руки на талии) (Юркий язык меж твоих губ) (Но почему это так похоже на?..) *** К моменту, как Бомгю одним вечером приглашает (притаскивает) тебя на очередной концерт в подвальчике вашего с ним двухэтажного дома, горячие сны изводят тебя две недели. От этого напряжения подёргивается глаз. Но Бомгю, твой чудесный дружбан и сосед (и заноза в заднице) взбудоражено улыбается, рассказывая о том, что этим вечером ты – единственный их зритель для прослушивания новой музыки, и тебя охватывает чувство принадлежности, и тепла, и любви. Конечно, ты покупаешь им закуски. И попить. Не будь ты иначе нуной? С хорошо оплачиваемой, но совершенно непонятной им работой. На самом деле это не в полной мере гараж, правильнее было бы сказать цоколь. Дом, который вы снимали, имел два этажа. Первый – «гараж», совмещенный с небольшой проходной комнаткой для хранения, и уборной. Может, дело было в сером кирпиче, а может, это Бомгю – королева драмы, желающий быть бунтарём, исполняя свои романтические песни в «гараже». Ты, в общем–то, не спрашивала. Пусть балуется, верно? Зачем красть чужое счастье? Да и вы вдвоем и в последующем с присоединением других ребят смогли оборудовать помещение очень прилично. Здесь даже шумоизоляция присутствовала. Соседи у вас дикие. Бомгю настраивал инструменты и звук, пока ты сидела на диване с телефоном. Трогать что–либо ты опасалась. У него опять вплетены белые пряди, и отросшая чёлка сползает на лицо. Как странно, что он всё никак не найдёт себе кого-нибудь, только музыкой своей страдает. Нет, это его мечта, цель в жизни, и ты это понимаешь, но иногда… иногда – не совсем. Неужели ему совсем не одиноко? Бомгю удовлетворительно потянулся на другом конце комнаты, и с разбегом плюхнулся к тебе на диван, без промедления улегся головой на твои колени. Со смешком зарываешься пальцами в его волосы, – Бомгю жмурится, он это любит. – Где там остальные? – спросила ты, отложив телефон. Пряди у него были мягкими, словно у ребёнка, даже высветленные нисколько не испортились. Коже рук от прикосновения к ним становилось щекотно. Гю зевнул. – Да хрен их знает… Иногда, действительно редко, ты задумывалась, как же так получилось, что ты не влюбилась в самого Бомгю – это ведь проще, чем выпить воды. Проще, чем дышать. Но ты знала ответ. Подсознательно его осознавала. Бомгю – альфа, а ты – не его омега. Может быть, у тебя был на него небольшой краш. Не слишком серьезный – всё же вы видели друг друга в самых ужасных образах. В сальных трениках. В туалете, где он случайно себя запер, и тебе пришлось откручивать ручку. Господи. Мысли как смыло. Да что ж такое! – Ты им напоминал? Про встречу? – уточнила ты, выходя из задумчивости, моментально забывая про любые сливы. Чхве почти заснул, наверняка всю ночь страдал от бессонницы. Боми приоткрыл глаза, выражение лица стало озабоченным. – Я им мамка? Ты закатила глаза. – Гю. – Нуна. – Боми… – Ну–у–уна… Он всё же им напоминает – нехотя покидает нагретое место на диване, бурчит что–то сначала себе под нос, а потом и на всю комнату, – будто вспоминает о своей натуре, – и вскоре возвращается обратно. Требует продолжать массаж головы – у него ведь «стресс» (с этим его акцентом). Соглашаешься по доброте душевной, лишь поэтому, но не замечаешь, как сама погружаешься в процесс – и косички заплела, и шею помассировала. От того, как неприлично Гю замычал, пришлось вернуться к волосам – не хватало только завестись, когда он лежит у тебя на коленях. Да что с тобой происходит?! *** Ребята приходят достаточно быстро. Даже извинения приносят. А гостинцы – нет. Что за дети? Бомгю моментально слез с дивана, спешно накидываясь на громкого Кая и потягивающегося Тэхёна. Ёнджун сказочно улыбается, смущённо поправляя волосы. Ты чувствуешь неясный трепет в области груди, спешно отворачиваешься, надеясь взглядом зацепиться за что–нибудь интересное. И вдруг – видишь! – Я купила вам закусок, – спешно отвечаешь на их приветствия. – Так это ты сегодня наш зритель? Заторможенно поворачиваешься к пересевшему к тебе Ёнджуну. – У меня не было выбора, – прикладываешь усилия, чтобы отшутиться. Смотреть на него отчего–то очень неловко. – Тогда я сегодня выложусь на всю! Возле вас из ниоткуда вырастают остальные ребята. – А до этого ты филонил, значит? – с угрозой и скептицизмом интересуется Субин, лидер их маленького сообщества фанатиков музыки. – Ой–ой, – шепчешь Ёнджуну, похлопывая по неожиданно накаченному плечу, – сам себя сдал. Джун неуверенно улыбается. Субин не выглядит впечатлённым. *** Как бы ты хорохорилась, как бы вы с Бомгю не любили друг друга дразнить, их музыка всё же имело важное место в твоём сердце, и поэтому, когда слышатся финальные аккорды гитары Бомгю, ты подрываешься с дивана и хлопаешь им стоя. Парни дурашливо кланяются. – Вы большие молодцы, – хвалишь их. – Большие, значит? – хмыкает Субин. – Ну так, ты одна тут мелочь. Выразительно изгибаешь бровь. В последнее время тебя бесят всякие мелочи. – Прошу прощения? – Прощаем, – вклинивается Бомгю, громко чавкая. Морщишь нос, прося его прикрыть рот – в двух смыслах. Кай коротко хихикает, утаскивая подальше от эпицентра пачку чипсов. И видит Бог, ты не разбиваешь никому нос только потому, что Ёнджун оказывается достаточно подкаченным, чтобы оттащить тебя на диван, захватывая в объятья. И его грудь дрожит от хохота за твоей спиной, и руки перехватывают тебя за талию и плечи, налитые металлической мощью, и рыпаться вдруг не тянет. День заканчивается хорошо. *** С лёгким подъёмом ты соглашаешься на встречу с Джуном. Он флиртун, номерок себе берёт, пишет две недели напролёт, и ты краснеешь и пинаешь подушку, отвечая на его дурацкие сообщения, и становится всё равно, делает ли он это ради разового перепихона или нет – вероятно, ты была бы не против. Нет, нет, нет! Так нельзя. Ты никогда таким не страдала, а в твоём возрасте и начинать уже поздно. Мотаешь головой, вновь осматривая себя в зеркало – прикид вышел какой–то уж больно… – Ты куда? – Бомгю после короткого стука проходит в приоткрытую дверь. Коротко бросаешь на него взгляд через зеркало. – Куда наряжаешься? Хотелось бы и тебе знать ответ на этот вопрос… – На встречу. Чхве не скрывает шока, очаровательно приоткрывая рот в излюбленной драматичной манере, слегка дурашливый в застывшей позе. – С кем? Зачем? В этом? Я думал, что ты абсолютная хикка. Надо ли на это отвечать? – С Ёнджуном, – стараешься звучать равнодушно. – Погулять. Да, в этом! – Хм. И выходит. С тревогой оборачиваешься к двери, но его уже и след простыл. – Бомгю?.. *** Ты опаздываешь. Непростительно. И всё потому, что в попытках докопаться до Бомгю потратила несколько минут на не увенчавшиеся успехом поиски этого мальчишки. Ёнджун уже ждёт около той забегаловки с типично корейской едой, которой чаще всего питаются старики и Бомгю, но от этой ассоциации тебе не становится легче – на душе немедля тяжелеет. Вообще–то она и тебе приходилась по вкусу. Не домашний супчик или котлетки, но тут тебе такого никто и не подаст. – Прости–прости! – щебечешь, подбегая ближе. Джун не сердится – уже приятный знак. – Прощу, если мы поскорее зайдём и набьём себе брюхо. – Ага! И стараешься выкинуть все мысли из головы. *** Под вечер тебе становится нехорошо. Ёнджун смешно рассказывает истории из детства, и вы даже обнимаетесь разок, когда заваливаетесь в уличный ларёк со сладостями, и от Джуна тянет каким–то лёгким ароматом, совсем как от этих глупых конфет из сахара. Немного кислый оттенок, что даже тянет на языке. Приятный, но не более. И каким бы смешным он ни был, какими бы бархатными не ощущались касания, под ложечкой продолжало сосать. И когда ты уже свыкаешься с мыслью, что бросаешь красавчика Ёнджуна ради заляпанного маслом и потом, – и чем там ещё, – Бомгю, тот вдруг произносит: – А давно вы с Бомгю? Я так рад, что мы наконец–то нормально пообщались! Мне всегда хотелось узнать, как ты выглядишь. Тебе кажется, что ослышалась. – Чего? – Это был секрет? Вы не хотели никому сообщать? – Бомгю сказал что? – переспрашиваешь ты. Ёнджун потягивается. Горько–сладкая мягкость озарила радужку его глаз. Пухлые губы, ощущения от которых всё ещё в памяти, смыкаются в непонимании. – Ну, что ты – его? Не совсем так, конечно, но суть одна, а ты… – Я не понимаю. Джуни смеётся, потирая глаза. Ты пытаешь отыскать в его лице намёк на ложь, но… ничего. – Ты чего такая удивлённая? – хрипло вопрошает тот. – Я кто? Тонкое, ветхое чувство поселилось в твоём желудке. Опасное в своей уязвимости. – Этого не может быть, – быстро добавила ты, чуть тише, почти про себя. – Это какое-то недоразумение? Ёнджун осторожно позвал дядюшку у кассы и легко оплатил счёт, поглядывая на тебя не то с опаской, не то с жалостью. – Это ты так думаешь. Я, видимо, рассказал тебе об этом раньше, чем он. Надо бы вам встретиться… да побыстрее. Тяжесть его слов окутывает твои мысли. – Но как же… как же насчёт того, что он сам нас познакомил? – Кто? – Джун выглядит неуверенным. – Бомгю? Мм… Нет, я тогда и сам не знал, что подойду. – Но он сказал мне про… – краснеешь, – альфу, который вроде как разочаровался в омегах. И ты тогда тоже спросил, не омега ли я. Ёнджун молчит, и вдруг хохочет. – Я никогда не разочаровался бы в омегах, что за бред? Я их очень даже люблю! Да, я спросил про это, потому что был уверен, что в разговорах о тебе Бомгю всегда подразумевал, что ты… Э–э–э… Не пахнешь? Видимо, он сам не был уверен. Если уж кто и разочаровывался в омегах, так это он, привыкший к тому, что его редко признают за альфу. Неясное чувство не покидает тебя, но ноги сами тянут в сторону дома. *** Ты возвращаешься в плохом настроении. Что за дурость? Бомгю повезёт, если отсутствующий в окнах свет означает его побег. Не стоит попадаться тебе на глаза в этот момент. Но когда ему везло? Когда он не искал приключения на свою задницу? И на твою? – Хей, – тихо произносит тот, стоя перед входом. Домашние серые спортивные штаны, огромная тёплая куртка. Сколько он тут простоял? – Не замёрз? – спрашиваешь ты, тут же желая себе врезать за то, как быстро гнев сменился на милость. – Без тебя совсем окоченел, омежка. – Бомгю, – ты прикрываешь глаза, делая вздох. – Почему ты сказал это Ёнджуну? Ну, ты знаешь… – Знаю, – тот и не думает отпираться. Молчание затягивается, но тебе трудно подобрать слова. – Почему же он? – вдруг спрашивает Гю. – Но ты сам нас познакомил, – настаиваешь ты вновь, озадаченная, но прекрасно распознавшая, что именно он пытается узнать. Бомгю покачал головой, провел рукой по усталому лицу. – Ты познакомилась с ним сама. Я привёл тебя повеселиться, я ведь говорил? – ТЫ рассказал мне о нём! Короткий смешок сорвался с его губ. Это начинало надоедать. – Ты ведёшь себя, как придурок, Боми, – открестилась ты от обвинений, чувствуя, как от напряжения начинает болеть голова. – Я не понимаю, о чём ты говоришь! – Ты так ничего и не поняла, – с шокированным вздохом произнёс он, отступив назад. Тени от деревьев легли на его лицо, скрыв выражение лица. Подступающие холода осени забрали с окружающего вас пространства краски, и ты вдруг осознала, как… как не хватает сейчас лучезарной улыбки Бомгю, что, казалось, его глаза озарялись всеми эмоциями сразу. Его следующие слова прошелестели в прохладном воздухе, как последние падающие листья, хрупкие и старые чувства сквозили в них: – Ты мне нравишься. То, как легко он произнёс это, и какой при этом расслабленной была его фигура во тьме – руки в карманах свободных спортивок, чуть отклонившийся назад, – говорило о том, что это давно ему известно. Проморгавшись, замираешь. Тело тянуло вперёд, но ты перехватила себя руками, обнимая и закрываясь. Бред. Бред, это всё такой!.. – Я не верю, – произнесла ты наконец. И это было искренне. – Я ведь даже не омега! У меня и запаха–то нет. Зачем ты меня вечно так зовёшь? Бомгю шагнул вперёд, и ты увидела, как он беззлобно, но скорее разочарованной закатывает глаза. – Ты так боишься стереотипов, так внешне презираешь их, но ведь дело не в том, что они тебя касаются? Ты убегаешь от них, и делаешь круг, возвращаясь обратно. Ты никогда не можешь побороть их, потому что они живы внутри тебя. Ты вздрагиваешь, сердце падает в пятки. Как будто боли, что ты испытывала, не было достаточно. – Это не так. Зачем ты это говоришь? Что за драма? Причём тут это? – Это так, – Бомгю болезненно ухмыляется. Между вами снова дистанция, такое незнакомое и ранящее положение. – Это всегда было так. Ты всегда говорила, что тебе нравятся сменные роли. Говорила, что тебе нравится, как я разрушаю стереотипы. Но ты была той, кто не принимал меня из–за них же. Ты была той, что ни разу не влюблялась в омег. Не влюблялась в тех, кто слабее, даже если это альфа. Ты, нуна. «Я не пахну», серьёзно? Если бы я был больше, шире, маскулиннее, ты бы ощутила себя таковой? Его слова пронзали твои лёгкие, словно пули. – Боми… Я… – но как бы ты ни хотела, не было ни одного слова оправдания на уме. Усилием воли ты сдерживала себя, чтобы не заплакать. Такой мальчишка, младше тебя, и произносит всё это. Это правда? Правда? Это… – Нуна, – Гю подошёл ближе. Его аккуратные руки, большие, но такие изящные, приподняли твоё лицо. Ты не могла бы встретиться с ним взглядом, не сейчас, но тот упорно продолжал его искать, ласково поглаживая щёки. – Я тебя люблю. Но я не могу сражаться с тобой. Я этого не хочу. Его рука исчезла, оставляя холод и ужас. «Это конец», эта мысль встревожила тебя. Бомгю, с которым вы живёте вместе, и каждый день – словно праздник со старым другом. Грязная одежда, тупые ромкомы и странные ситуации, которые давно убили между вами всякую неловкость. Бомгю со следами слюны на щеке, который обнимает тебя по утру. Любящий тебя, как бы ты ни выглядела, какой бы бред ты ни говорила и как бы сильно вы не ссорились. Оставляющий тебе еду на плите даже в дни, когда вы не могли даже смотреть друг на друга без злости. Ты неосознанно схватила Бомгю за руку. Так не должно было произойти. Вы ведь были… друзьями. Платоническая любовь. Так давно, что сложно припомнить детали. Ты не заглядывалась на него, потому что он – это… Это. Ты прикусила губу. Потому что он субтильный альфа? Потому что, не смотря на заявления о бредовости идеи истинности, ты отчаянно желала того же? Потому что ты понимала, что его могут… забрать. Будет ли он так уверен в своих чувствах тогда? Но разве теперь это имело значение? Когда вы всё поняли? Когда его больше не заберут? – Я… Я тоже. Это признание шокировало тебя больше, чем следовало. Лицо загорелось, плечи напряглись. Это не совсем то, что ты хотела сказать. Или же… то. Твоё тело никогда не реагировало на Бомгю так сильно, чем в последнее время. Словно своим мышлением ты настолько отвергала его, что все органы чувств заботились о тебе на уровне автоматизмов. Его запах… Твои любимые ароматы. Почему же он не говорил? «Но ты была той, кто не принимал меня из–за них же». Его мягкие объятья, успокаивающие лучше любого массажа. Как он поправлял твою одежду, и гладил тебя по голове. Вытирал следы еды с твоих щёк, бурча про неуклюжесть. Как он слушал и слышал, и запоминал все детали. Как отчаянно ты сама старалась отвечать ему взаимностью, уверяя себя, что это всё – настоящая платоническая дружба. С усилием ты подняла взгляд. Пальцы ощущались так, словно даже крохотное движение с его стороны разобьёт их, словно хрупкий лёд. Если он отдёрнет руку… – Прости. Бомгю продолжил молчать, его губы слегла приоткрылись, словно от удивления, или для вздоха, или... – Прости, – повторила ты, губы задрожали, но ты упрямо держалась. – Прости. Прости, прости, простипростипростипрости!.. Слова потонули в его глупой, дурацкой куртке. Словно неуверенный в твоих действиях, но не желавший их проверять, он крепко прижал тебя к себе, и его острый подбородок уткнулся в твою макушку. Ты неловко приобняла его, чувствуя, как слезы мочат ткань. – Испорчу тебе куртку, – смогла выдавить сквозь сбившееся от плача дыхание. – Пожалуйста, сделай это. *** Ты успокаиваешься уже дома. Под одеялом в гостиной, где Бомгю включает очередной солнечный ромком, когда вы оба переодеваетесь и успеваете принять душ. С мыслью, что на деле ты далеко не бета, а самая настоящая омега, свыкаешься с надломом, но осознание оказывается приятным. Правильно доктора говорили, что не может быть при родителях омеге и альфе, чтобы родилась бета – тебе эти пояснения раньше были до лампочки. Бомгю хохочет, хорошо ему, в его-то понимании ты всегда была только «омежкой». Это неловко, но… романтично. И буднично, практически точь-в-точь напоминает ваши посиделки до всего этого бреда. Гю продолжает издеваться над главными героями, и ведёт себя так, словно ничего и не было. Это у тебя тут вселенная перевернулась, и младенцы падают из рая в ад, а тело откликается на слабое соприкосновение ваших рук так, словно ты пробежала под угрозами Тэхёна несколько кругов вокруг парка, а Бомгю – это бутылка воды в конце забега, или даже целый бассейн, или возможность Тэхёна больше не видеть – не в лице тренера, по крайней мере. Чхве отвлекается от экрана, когда ты чуть сжимаешь его ладонь. Откидываешь в сторону одеяло – не хватало ещё вспотеть прямо после душа. И без того провела там добрых полчаса, стараясь привести сознание в порядок, или хотя бы тело. – Ты в порядке? – Не уверена… – бормочешь, выползая из подушек поближе к парню. – Как-то жарковато тут, тебе так не кажется? Бомгю хмурится, но в объятья принимает. – Ты не заболела? Может, после душа разжарило? Включить конд… – Ой, всё, просто помолчи, – не даёшь ему заговорить, присаживаясь сбоку и обхватывая его руками и ногами – нос чуть не дотягивает до шеи, но сейчас тебе не до его аромата. Хватит и полежать на груди. Бомгю смеётся, устраиваясь поудобнее. – Ты как обезьянка. – Ага… – бормочешь устало, прикрываешь глаза. Не выходит огрызнуться – внутренности перетягивает сладостным ощущением умиротворения и какой-то… защиты. Но тело бросает то в жар, то в холод. – Ты вся дрожишь, – Бомгю натягивает на вас одеяло вновь, но от этого тебе не становится лучше. Он останавливается. – Нуна. Его голос звучит капельку иначе, ниже. Этот его диалект… Слова отдаются в груди – под сжатым рукой материалом футболки она мягко приподнимается при глубоком дыхании, – и оседают на ушах, словно далёкий, но занятный сон. – Да?.. – Я боюсь… что переборщил со своими словами. Конечно, этого следовало ожидать, ты уже месяц сама не своя, но я, видимо, поторопил процесс… Мало соображаешь, что он имеет в виду. Приоткрываешь один глаз, всматриваясь в обрамлённое светом от телевизора лицо Бомгю. – Не понимаю. Хорошо сидим же. Бомгю поправляет волосы, кусает губы, на которых ты задерживаешь взгляд. – Что такое? – тянешь недовольно, когда он двигается от тебя. – Вернись. – Пойдём в твою комнату, – мягко предлагает тот. Не успеваешь и возразить, что тебе и тут комфортно, как телевизор оказывается выключенным, и тебя саму дёргают с дивана, перехватывая за талию. Он и одеяло забирает. Зачем только? У тебя и своё есть. Дорога до комнаты оказывается мукой – ноги дрожат, кожу жарит, зрение мыльное, как будто смотрела сезон дорамы за один подход. Цепляешься за уверенно шагающего Бомгю обеими руками. – Садись, – и вновь он указывает, что делать. Хочешь попробовать возразить, но тот одаривает тебя таким серьёзным взглядом, что тянет в животе, и ты послушно забираешься на негнущихся ногах в кровать. Она не заправлена, но одеяло из-за этого кажется по-волшебному объёмным. – Молодец. Бурчишь что-то в ответ. Кто тут ещё кого должен хвалить? Что ты такого сделала? Вот Бомгю – настоящий умничка. Столько терпеть твои выходки, нервы у него стальные, несмотря на все крики во время настольных игр. Да и сколько он над своими треками сидит – просто фантастика, такое усердие… – Мхм… Ты там где? – сворачиваешься у одеяла, улыбаясь и потягиваясь. Может, не такая уж и плохая дислокация, можно будет уснуть прямо за просмотром фильма, а если ещё и принести мороженое из холодильника, то и вставать завтра с утра на работу не будет необходимости… Позвонишь, прикинешься больной и хромой, и вообще… – Гю? – щуришься в темноту. В пространстве прибавляется света – это загорается светодиодная лента по потолку, идея её провести, очевидно, вышла не с твоих уст. – Подожди секунду. – Секунду? Это я могу… Один… Матрац проминается под чужим весом, тебя даже слегка сбивает в сторону от того, с каким энтузиазмом тот прыгает в твою кровать, но звучит это неправильно, и ты хихикаешь, перебираясь выше к подушкам и с неохотой отпуская сжатое одеяло. – И давно ты такая нетерпеливая? – Теперь нет смысла терпеливой казаться, – отвечаешь на удивление честно. – Вот как. Суёшь ноги под одеяло, прохладная ткань кусает кожу ног, отправляя мурашки по телу. На этой огромной кровати и одеяло соответствующее. – А фильм? – спрашиваешь запоздало. Бомгю ведёт ладонью по лицу в задумчивости. – Тебе есть дело до фильмов? Киваешь обиженно. – Конечно… – зеваешь, – там же… сейчас… Оказываешься не готовой к холодной руке Бомгю, которой парень залезает к тебе под футболку, и тянет ближе к себе. Передумываешь ругаться – прикосновение ненадолго снимает жар в той области, и от неё бежит волна удовольствия. – Да?.. Что там? – Мхм… Практически оказываешься полусидящей у него на коленях. Выпрямляешься, присаживаясь. Ищешь закрывающимися глазами скрытый темнотой взгляд, но глаза сами движутся ниже и цепляются за красные, измученные вечными кусаниями губы, и дальше, к мощной шее с проступающими венами, – их не видно сейчас, но память услужливо подкидывает картинки, – к груди, под которой трепыхается сердце; к твоим рукам, оказавшимися опасно близко к бёдрам. – Ой, – восхищаешься, забывая про вопрос, когда Бомгю накрывает твои ладони своими. – Ты что-нибудь понимаешь? – интересуется он. Качаешь головой, состояние несостояния тянет упасть ему лицом в ключицу, но ты предпочитаешь мягко опуститься – не хватало ещё разбить нос. Гю опускает ладони на поясницу, в ответ тянешься ближе к его шее. Приятная нега растекается по телу сладостью, словно жидким мёдом на языке. – Так лучше? Часто киваешь, и Бомгю не сдерживает смешок. – И как долго ты себе врала? – Чего? – мямлишь прямо в шею, счастливо жмурясь, когда тот вздрагивает. – Твоим запахом сейчас всю комнату затопит. – Мм… Спасибо? – принюхиваешься к себе, но пахнет вроде неплохо. И чего жалуется? – А мне как терпеть? – А тебе не нравится? – тут же волнуешься. – Проблема прямо противоположная, – криво ухмыляется тот. Ладони поднимает от бёдер к лопаткам, сминает кожу чуть грубовато. Ткань под прикосновениями задирается, а на тебе, между прочим, даже лифчика нет, и это трение сейчас совсем не к чему. Ты не уверена, хмыкает ли он потому, что не обнаруживает преграды, или просто веселится. – Тогда, – выдыхаешь, стоит его ладоням вернуться вниз, и ещё ниже, невесомо сжать задницу, – довольст… вуйся?.. – Ну, без меня тебе эти три дня не пережить, – кокетничает тот, продолжая массировать кожу сквозь ткань домашних штанов. Они такие тонкие, что жар его ладоней почти не перекрывается ими. Это и проклятье, и благословение одновременно. Частичка разума, оставшаяся при тебе, подкидывает идеи, как именно он поможет тебе эти три дня пережить. Потом дополняет тем, что за все перекрытые ранее течки придётся расплачиваться даже не три дня, но и чуть больше, но от этих мыслей не страшно, а тепло, и внизу живота мгновенно скапливается жар. И хорошо, что он это только намеками сказал, слишком уязвленное сейчас положение. Ладони сами тянутся к затылку парня, таз движется ближе к чужому, и ты уже чувствуешь, как от возбуждения учащается сердцебиение. Ещё лучше, что Бомгю и сам не против, и так отзывчив. – Да? – спрашиваешь, чтобы спросить, пусть и не помнишь уже, о чём шёл разговор. У Бомгю в глазах пляшут дьяволята – он и сам походит на одного из них, с гуляющей по губам полуухмылкой, и полузакрытыми глазами, и напряженной шеей, которую ну никак нельзя оставить неизученной. Вы продолжаете сидеть на месте, замерев мгновении, и тебе так хочется, чтобы он наконец-то сделал первый шаг, но тот ничего не делает, лишь сильнее давит улыбку, наблюдая за твоими потугами. Глаза у него шальные, дерзкие, так и склоняют к греху. Желание ударить себя по голове, проверить, остался ли там разум, перекрываются желанием иным. Тянешься вперёд неспешно, под изучающим взглядом остаётся лишь сгореть, стлеть бабочкой. И сердце стучит в ушах набатом, а тот лишь в последний момент тянется в ответ с ленцой, такой бесяще уверенный в себе, и практически сразу перенимает инициативу. Выравнивается в постели, придерживая тебя за талию. Скатываешься по бедрам вниз, и его возбуждение задевает тебя сквозь слои одежды, на мгновение дарит необходимое трение. Охаешь прямо в поцелуй, но Бомгю ловит этот шанс, чтобы углубить его, прижимает ближе, его руки такие длинные, достают везде, исследуют тело с поражающей ловкостью. От сюрреалистичности происходящего поцелуй ощущается жгучим, дымкой заволакивает мысли в голове, а может, это гормоны пробивают все разумные доводы. И его взгляд с поволокой, и юркий язык так похожи на ощущения из преследующих тебя ранее снов, что уже и сопротивляться чему-либо не хочется, только упасть в его полный контроль. Бомгю отстраняется лишь на мгновение, чтобы оставить влажный след около уха, толкнуться бедрами к тебе, и вновь словить короткий стон сладостным поцелуем. Щекотка пробегает по твоему телу от низа живота, растекается где-то в груди, отдавая в голову. Ещё и смазка неприятно пачкает трусы, под влиянием нового положения даже обильнее, чем при обычном возбуждении. – Бомгю, – шепчешь как в бреду, чуть отстраняясь назад. – Да? – ему ваш внезапный разговор отнюдь не мешает переключиться на шею, провести резвым языком по коже, закусить чуть ближе к челюсти. Он двигается вперёд, опрокидывает тебя на постель. Когда одна из его рук уверенно накрывает грудь, а вторая оттягивает домашние штаны вниз, ты хватаешься за его плечи в надежде найти в них равновесие и не растечься по кровати лужей. – Д-да, да, да. Его дыхание тяжелеет, он как будто с трудом поднимает лицо к тебе, урывает ещё один поцелуй. Не замечаешь, как он стягивает в это время штаны – тебе и бедра приподнимать не приходится, и он ласкает пальцами бёдра, пока стягивает их с ног. Дыхание смешивается, вы словно один горячий механизм из пара и неясных чувств. Трусы он попросту рвёт, пока вновь и вновь прикипает к твоим губам в томительных поцелуях, и кусается, и лижет, и ты едва за ним поспеваешь, безмятежно зарываешься руками в волосы, ведёшь рукой по груди и спине – как бы хотелось коснуться сейчас его кожи. – Сними, – просишь на последнем дыхании, ловя низ футболки дрожащими пальцами. Он слушается. Одежда летит на пол, но ты не успеваешь насладиться открывшимся видом. Бомгю опускается ниже, головой зарывается под твою безразмерную футболку, губами накрывают сосок. Стонешь, в последний момент прикусывая язык, но сдерживать себя на получается – не когда он так умело стискивает талию, впиваясь пальцами в кожу, оставляя следы, и его горячее дыхание ложится на мокрую от слюны кожу. Ведёшь пальцами по его плечам, до куда достаёшь, не понимая, то ли хочется прижаться бёдрами к его торсу, то ли выгнуться назад, но позади только кровать и взмокшие от пота и жара, и смазки простыни, и ты безнадёжно сводишь колени, прямо по бокам от его талии. Бомгю не отрывается от своего занятия, но вскоре его поцелуи бегут по твоей груди вниз, к пупку, и тебе приходится с силой оттянуть его вверх – на сегодня у тебя запланировано другое, и вряд ли ты выдержишь зуд у входа хоть секундой более, не говоря уж о том, чтобы променять его член на язык, даже такой ловкий. – Почему, ах, штаны ещё на тебе? – мычишь ему в губы, закидывая ноги на бёдра. Бомгю ухмыляется, понимая намёк. Ему не приходится отвлекаться от поцелуев, чтобы стянуть до колен штаны вместе с трусами. Облизываешься, чуть скосив глаза вниз, и тут же прикрываешь глаза. Господи. – Даже так? Вполне вероятно, ты и хотела сказать это вслух. Больно кусаешь его за нижнюю губу, уже опухшую от бесконечных поцелуев, и канючишь, когда тот не двигается, лишь плавно оглаживает правой рукой бок, бедро, переходит к пупку, от которого пальцем ведёт ниже, собирая смазку, уже изрядно подпортившую тебе постельное бельё. Тянешься к прикосновению почти бездумно, но тот убирает ладонь, проводит мокрыми пальцами по головке члена – и без того мокрой от выступившего предэякулята, – и после по всей длине. От этого зрелища ты мысленно отнимаешь у себя две жизни, и весь процесс грозит занять минут пять, если не меньше. Кажется, ему хватит просто слегка тебя задеть, и ты мгновенно взорвёшься, как плохая игрушка с перегоревшим механизмом внутри. Но внутри тебе хотелось бы сейчас иметь его. – Бомгю, – умоляешь вновь, едва не скулишь. – Да? – довольствуется тот. Адреналин и желание кончить придают тебе сил, когда ты тянешь парня на себя, и вы чуть не сталкиваетесь лбами. – Сейчас же. На этот раз он слушается, подхватывает твои бёдра, быстро просовывая под них подушку, даже поцелуй на коленке успевает оставить. И незамедлительно перехватывает руки, стискивая запястья длинными тонкими пальцами, в которых оказалось немало мощи. От неожиданности у тебя спирает дыхание, пальцы подрагивают, когда Бомгю отводит запястья к твоей голове, – пульс под прикосновениями скачет, – и он достаточно высок, чтобы с удобством устроиться снизу. – Ха, мне нравится… когда ты пытаешься командовать, ну-у-уна. Но возможно огрызнуться не выходит – подстраиваясь, Бомгю медленно входит, правда, тебе бредится, что с таким количеством смазки он мог бы и так проскочить, но он славно растягивает стенки изнутри, и от ощущения заполненности мысли ведёт не в ту сторону. Жмуришься, даже пальцы на ногах поджимаешь, и Бомгю нежно ведёт пальцами по косточкам на бёдрах, и по животу, расслабляя мышцы. Его так много, и он приятно давит своим весом сверху, спирая дыхание, и смотрит на тебя так жадно, томно, горячо, что на глазах сами по себе выступали слёзы, чтобы тут же скатиться по вискам, и следы высыхали сиюминутно от тепла ваших тел. – Вот так, – пробормотал Бомгю кокетливо, когда наконец двинулся назад. Его глаза чуть прикрылись, дыхание стало обрывистым. – Ты в порядке? Резко качаешь головой, дрожа всем телом от нетерпения. Мышцы на его тазу перекатываются от движений, когда он неспешно набирает темп, но ты этого уже не замечаешь – смутно догадываешься, пока за закрытыми веками пляшут яркие всполохи, и в груди трещат лёгкие, а снизу всё горит от приятного трения. Ты даже просишь его убрать руку, когда он затрагивает клитор – тебе не хотелось бы кончить раньше времени, – и вместо этого он аккуратно обхватывает твою грудь, и считает пальцем рёбра, и всё же задирает футболку вверх, пока ведёт рукой к твоей шее, надавливая несильно, но заметно. В такой позе не получается отвести взгляд или прикрыть глаза, даже если щёки горят от румянца, и ты не можешь остановится себя от постыдных вздохов, когда тот вдруг набирает темп. Ему так нравится тебя изводить, останавливаясь. Ждать, пока ты недовольно поведёшь бёдрами или решишь сжать его изнутри, только чтобы набрать скорость, выбив весь воздух из лёгких и ухмыльнуться результату. Губы сохнут, ноги подрагивают, и ты уже не уверена, как долго он тебя истязает, когда он вдруг в очередной раз нагоняет темп, но не останавливается, как обычно, а склоняется к тебе ближе, отпуская руки и шею, и целует глубоко и влажно, кусая язык. И ты не знаешь, кто из вас кончает первым, пока внутри тебя всё сжимается, и правую ногу сводит судорогой, и Бомгю беззастенчиво шепчет тебе гнусности на ухо, касаясь мочки языком. Он не выходит из тебя, пока ты не прекращаешь дрожать, пытаешься вернуть себе дыхание и разум, и легонько чмокает в висок. – Пф, – фыркает, отводя влажные волосы с висков. – Никогда бы не подумал, что ты разрешишь мне себя задушить. И вновь целует, властно, но нежно и заботливо, и медленно выходит, заставляя чуть обиженно запричитать. – Ну что? Второй раунд, омежка? – Да, – просишь, и рот ощущается непослушным и пустым.