краснеешь?

Тихий шелест листьев на ветру кажется таким привычным, родным, успокаивающим. Тёплым одеялом он укутывал Джисона прохладным майским вечером. Электричество прямо-таки витало в воздухе, громко треща, пробираясь к барабанным перепонкам, устраиваясь рядом, задевая их острыми шипами, щекоча, заставляя вытаскивать руки из-под одеяла, прикрывать ими замерзшие уши, морщиться от того, что крутящего на ноутбуке аниме с яркой картинкой стало совсем не слышно, и убирать руки обратно под мягкое одеяло, больше похожее на облако, испачканное крошками от печенья, из-за которых Хан снова будет ворочаться всю ночь. Приятную атмосферу и погруженность в сюжет прерывает сильное покалывание, которое бежит по всему телу, как шарик с воткнутыми в него иголками, и с разбегу прыгает в сердце, врезаясь в него. Это застаёт Джисона врасплох, он щурится от выступающих на лице слёз, кусает губы, стараясь не издать ни звука. Иногда он ненавидит своего соулмейта. Кажется, он улыбается слишком часто, слишком ярко. Он помнил, как маленький сидел перед мамой, яркие колготки с цыплятами, выстроившимися в каких-то неведомых узорах, натянуты чуть ли не до ушей, футболка, доставшаяся от старшего брата, вся потёртая, с почти пропавшими рисунком, висела на нём. А мама тихо рассказывает ему самые чудесные сказки о соулмейтах, которые приятным теплом, словно мёд, который бабушка щедро добавляла в молоко перед сном, растекались внутри, заставляя его открывать пухлые губки и с восхищением, почти не моргая, глядеть, как мама в старом цветастом халате листала тонкие страницы книжки. Кажется, это даже не книжка была, а блокнот, который мама хранила на верхней полочке и строго-настрого запрещала маленькому Джисону, похожему на мягкий шарик в ярких тряпках, доставать его. Не то чтобы он мог, конечно, даже вставая на табуретку, с трудом притащенную с кухни, он не мог дотянуться до полки. Он поднимался на носочки, тянул пухлые ручки вверх, но не дотягивался. Оставалось лишь смиренно сидеть и слушать медленное чтение мамы. Он помнил каждую историю. И ту про принца и принцессу далекого-далекого государства, и ту про злодея и супергероя. Но больше всего он любил историю его родителей. Она медленно выцветала из памяти, как тот рисунок с человеком пауком на его футболке, но глаза мамы, в которых плескалась нежность, он запомнил навсегда. Он помнил смешки папы, который поднимал его, садил на колени и рассказывал о том, как мама ударила его, испугавшись боли, последовавшей после его улыбки. Он не понимал, чем люди так насолили вселенной, если за каждой улыбкой родственной души следовала пронзительная боль, но он, видимо, очень сильно насолил своему соулмейту. Или он просто был самым счастливым и беззаботным человеком во всем мире. Как иначе объяснить, что Джисон мог проснуться посреди ночи от резкой боли в сердце, боль могла настигнуть его во время пары, обеда, в самый неподходящий момент, да ещё и по сотне раз на дню. Только не сейчас. Болезненный стон вырывается из его груди, он зажимает рот, словно это действие мгновенно заберёт звук обратно, словно так он не долетит до спальни родителей. Уже через секунду он понимает, что напрасно вытаскивал руку из своего тёплого убежища, защищающего от ночной прохлады. Тихие шаги доносятся до покрасневших от холода ушей Джисона. — Ложись спать, поздно уже, — голос мамы уже не такой мягкий и нежный как раньше. Одеяло грело куда лучше, чем её голос. Жаль, что внутри от этого осознания становилось настолько холодно, что казалось, вьюга не стихала там уже несколько лет. Джисон не может сказать "нет", он вздыхает так громко, будто это самое сложное решение в его жизни. Щелчок выключателя, на который он бы никогда не обратил внимания, в ночи кажется оглушающе громким. За мгновение уютная комната превращается в логово хищника, в котором нужно оборачиваться каждую секунду, следить за каждым шорохом, чтобы выжить. Неужели никого не пугает темнота? Как эта чёрная, тягучая жижа, поглощающая маленького Джисони с головой, закрывающая его глаза своими огромными липкими ручищами, может никого не пугать? Глупости какие, наверное, этим взрослым с серьёзными лицами, нахмуренными широкими бровями, стыдно признаться, что существует такая пугающая жижа. Он упускает момент, когда вновь становится маленьким мальчиком, просящим маму включить какие-нибудь мультики перед сном. Редко эти мультики действительно интересовали его. Намного чаще он лишь следил за мерцающими картинками на экране, отчего-то дарящими небывалое чувство спокойствия. Он засыпает, потрясываясь не то от страха не то от холода, который сейчас лишь тешил разыгравшиеся фантазии о логово ужасного чудища. Даже сквозь сон он чувствует покалывание в сердце. Он хоть когда-нибудь может быть серьёзным? Джисон не может сказать, сколько точно он проспал. Наверное, часа три не больше. Он просыпается еле-еле, выключает будильник рукой, которая почти не желает двигаться от усталости. Он чистит зубы, одевается, а глаза почти закрыты, ничего не видят. Школа — последнее место, в которое он хочет идти сейчас. Он кутается в объемную толстовку, ёжится от мороза, который пробирается даже сквозь плотную ткань. На улице стало ещё холоднее, моросил дождь. Столько весомых причин остаться дома, но он берет зонт, целует на прощание бабушку и бежит. Столько причин остаться дома, но одна-единственная, чтобы пойти. Он не боится громкого стука дождя по ткани зонта, не боится мокрых плеч, холода улицы, ведь знает, что как только он окажется в школе мальчишка, стоящий за соседней партой мигом согреет его. Он будет махать ему своей маленькой ладошкой с парой замысловатых колечек на пальцах, до последнего держаться, чтобы пухлые, наверняка очень мягкие, губы не растянулись в улыбке. А Джисон сдержится, прикусит губу, чтобы не улыбнуться, пока сердце будет странно-странно колоть. — Чтобы на твоей ручке появилась метка, значащая, что ты нашёл свою частичку души, — шептала мама полусонному Джисони, который кутался в яркое одеяло с динозаврами и еле-еле держал глаза открытыми, — нужно, чтобы вы с твоей душой улыбнулись друг другу. Мальчик кивает сквозь прекрасный сон, в котором ему снится, как он улыбается такому же маленькому человечку. Он не видит лица, одежды, лишь яркое сияние, исходящее от силуэта, словно солнечные лучи пытались дотянуться до маленького Джисона и согреть его. Каждый день одинаковый. В классе стоит полный балаган, вот Минхо сидит за партой со своим кузеном, улыбается, глаза сияют, пока перед ним что-то рисует в блокноте его душа — Хёнджин. Честно, Джисон сначала невзлюбил душу своего друга, но он оказался чересчур очаровательным. Минхо приветствует друга и быстро уступает место, пока его кузен поворачивается и широко улыбается ему. И выглядит он так ярко, словно нет в его жизни ничего лучше, чем угрюмый Джисон, тихо приветствующий его каждое утро.  — Джисони, пойдём после биологии в магазин, я голоден, — Феликс шепчет тихо, хотя это совсем не требуется. Вряд-ли учителю есть дело до них — сидит, уткнувшись в тетради другого класса и тихо ворчит на них. Тишину нарушает только тёплый шёпот на ухо и шум за окном. — Дождь же, давай я тебе лучше в столовой что-нибудь куплю, — предлагает Хан, а веснушчатый нос парня тут же сморщивается. Он отрицательно качает головой, отчего трепещутся его пушистые светлые волосы. Джисон слышит задумчивое "верно" от мальчишки и еле сдерживает смешок, который так и рвётся вырваться из его груди и, словно яркий мячик-попрыгунчик, поскакать по всему классу. Хан устало вздыхает, когда вешает увесистый портфель на плечо и выходит из класса. Уроки закончились, пора домой. Мимо пробегают одноклассники: кто-то бежит готовиться к завтрашней контрольной, кто-то опаздывает в секцию, а кто-то бежит на встречу со своей душой. — Пойдём домой вместе? — звонкий голос застаёт Джисона врасплох, заставляет застыть на месте. Он аж посреди коридора встаёт столбом, словно потеряв способность ходить. Лишь мягко кивает в ответ, пока Феликс крутится рядом, что-то говоритговоритговорит. — Почему ты никогда не улыбаешься? — Ли склоняет голову на бок и выглядит точь-в-точь как любопытный котёнок. Рукав Феликса промок насквозь. "Не нужно было так активно жестикулировать и прыгать с зонтом в руке" — думает Джисон, пока парень продолжает активно тыкать в силуэт кота, сидящего на чьём-то балконе, снова попадая под ливень, пока рукав его яркой жёлтой толстовки становился всё более мокрым. — Я не хочу причинять боль своей душе. Джисон немногословен — боится, что одно лишнее слово, и между ними завяжется активный диалог, и он просто не сможет не улыбаться. Просто не сможет сдержаться перед ним. Парень фыркает, прворачивая личико к Хану. — Это глупо, ты знаешь? Он прямолинеен, и это бьёт в сердце посильнее, чем если бы его душа улыбалась так ярко, как никогда в жизни ещё не улыбалась. Феликс часто моргает, внимательно глядя на друга, и каждый взмах ресниц давит на парня всё сильнее и сильнее. Он не может выдавить из себя больше, чем кивок. — Эй, — Ли вдруг становится чересчур серьезным. Насупился, поджал губки, точно обиделся, — ты из меня идиота не делай. Джисон лишь удивлённо вздымает брови и округляет глаза, пока сердце бешено стучит в груди. И кажется, что это даже невооружённым взглядом увидеть можно. — Пожалуйста, улыбнись мне. Феликс останавливается, парень аж чуть не падает, спотыкается, пытаясь укрыть Ли зонтом. Они останавливаются, смотрят друг на друга, словно в каком-нибудь аниме в жанре романтика, над которым плачут все, кому не лень. Джисон кусает губу, отводит взгляд от глаз Феликса, которые неотрывно смотрят на него, считает веснушки на щёчках парня. — Ну же, — Феликс шепчет, и его бархатный шёпот почти сливается с шумом дождя, — пожалуйста. Если я ошибаюсь, то хуже точно не будет. Джисони ведёт тоненьким пальчиком по тыльной стороне ладони мамы. Тонкой-тонкой розовой линией на безымянном пальце была выведена аккуратная звёздочка. Совсем как те, которые папа рисовал ему на листочках, а мальчик рядом подрисовывал кривой кружочек с дырочками, гордо окрещая свой шедевр луной. — Я тогда не сдержалась, рассмеялась сильно-сильно, а потом смотрю, а на руке звёздочка. Мама светилась ярче, чем любая звезда на небе, когда вновь и вновь пересказывала Джисону встречу с папой. Пальцы Феликса ловко пробираются под толстовку, морозят кожу, по которой сразу же бегут мурашки, да так быстро, словно пытаются обогнать друг друга. Он щекочет худые бока парня, заставляя парня кусать щёки изнутри, лишь бы не позволить ни одной игривой смешинке вырваться из его рта и быстро-быстро побежать, прыгая по лужам, по мокрым листьям деревьев. И он смеётся. Звонко, словно колокольчики на ветру, запрокидывает голову назад, позволяя смешинкам отправится в свободное путешествие по миру. Он поклясться готов, что видел, как они прыгают с большого листа лопуха прямо в траву. Он открывает глаза, видит широкую улыбку парня напротив, чувствует, как улыбаться хочется ещё сильнее и сильнее. Руки уже почти не держат зонт, плечи давно промокли. Джисону стоит пригласить Феликса на чай в качестве извинений за мокрую толстовку. А на руке ярко сияет жёлтая звёздочка. Хан смотрит на неё краем глаза, отмечая, как же она похожа на Феликса, что оставляет быстрый поцелуй на щеке старшего и переплетает их пальцы. Он может улыбаться.