Закаты плачут по нашим слезам

Дом — это место, где нет этой желчи. Дом — это место, где хочется плакать. Дом — это место, где пронзительный смех. Дом — это место, где царствуешь ты...

Ему всегда и всё навязывали — как он обычно лапшу на деревянные палочки. Что он счастлив, что у него действительно хорошая семья, что он должен быть добрым и снисходительным. Что он должен быть идеальным. Что он что-то должен. Для родителей он был тем самым старшим и во всем повинным подростком, который существовал ради других. У которого не должно быть своего собственного мнения, своих увлечений, своих проблем. Чего-то своего. Он целиком и полностью принадлежал другим. И поначалу, в детстве, он действительно старался быть всем и для всех. Старался заслужить драгоценное внимание вечно недовольных родителей, их теплую и хоть немного искреннюю похвалу. А потом понял, что никто этого не заслужил. И закрылся в себе. Навсегда. Радостный и добрый ребенок по непонятной всем причине стал убийственно холодным и ничем не интересующимся. Яркая улыбка больше не светилась на веснушчатом мраморном лице, мышцы лица всегда оставались в своем положении, не напрягаясь ни при каких обстоятельствах. Он будто больше не чувствовал ни радости, ни сострадания, ни удивления, ни удовольствия. В нём будто пропала душа. Улетучилась после психотравмируюющего понимания всей этой абсурдной ситуации. Или он в ней с головой погряз, каждую секунду все больше захлебываясь. Он молча просил о помощи, но никто этого не слышал. А древние, как мир, сказки, что дом — это его семья, приобретали блеклые краски и ложные понятия. Он в них изначально не верил. Но детская душа подлинно всегда тянулась к вниманию и любви. Его дом — не его семья. Его дом — Хёнджин. Только вот осознал он это слишком поздно. Хотелось бы пораньше, думал блондин, купаясь в ванной горячей воды, разбавленной собственной кровью. Насыщенно красной. Противной, липкой. В некоторых местах она начинала мерзко присыхать к тонкой, бледной и донельзя пошрамованной коже. Глаза устало слипались, плавно играя белыми ресницами с тусклым светом маленькой лампы, что, как и он, угасала на глазах. И в них. В голубых, как чистое майское небо. В голубых, словно Тихий океан, поглощающий абсолютное всё. В голубых, со своей синевой, как в темных западинах. Бледные, уже такие блеклые от болезней и страданий волосы спадали на мраморное лицо с запавшими в чёрные круги глазами. И лишь их кончики были ярко-красными. Такими, как кровь. Как его кровь. Руки, порубленные лезвиями в святое мясо и к проглядывающимися костями, уже не так болели. Как-то приятно и успокаивающе покалывали, будто кто-то, играясь, тыкает ногтями. Жалко, что это было не так. Он просто терял сознание, а с ним и все чувства и эмоции. Раз — и по век. Джинни в слезах ломился в маленькую комнатку, моля младшего выйти к нему. Его голос дрожал, как и он сам. Глаза были до жути и жалю красные, щеки, как и все лицо, бледные. Почти как тот драгоценный мрамор в музеях. Тёмные глаза слезились, из них лились целые реки соленой воды. Будто водопады среди чёрного оникса. — Ликси, милый… выходи, пожалуйста. Закаты уже соскучились… В сердце болезненно екнуло. Феликс осознал, что выбора у него больше нет. — Прости, Джинни… Поплачь с ним за мной. - дрожащим шепотом бормочет блондин, но Хенджин определенно точно его услышал.

… Дом — это, может быть, и человек. Дом — это тот, кто поплачет с тобой. Дом — это тот, кто подставит плечо. Дом — это тот, чья душа как родная.