Cura te ipsum

Прошла неделя с тех пор, как Хонджун пережил жаркий перформанс Сонхва в дверях. Он оказался прав – нейтрофилы стремительно паковали чемоданы и съезжали от своего хозяина. Сонхва был ответственным гражданином, боровшимся с резистентностью к антибиотикам всю сознательную жизнь (то есть, с первых лекций по микробиологии) - ванкомицин подействовал быстро. Остальные показатели держались на том же уровне и как минимум не ухудшались, что было лучше, чем ничего. Хонджун чувствовал себя спокойно. В отделение положили новых пациентов, требовавших больше внимания как первично обследуемые. Он относился к клиническим случаям как к головоломке, не более - наплыв новеньких заставил его погрузиться в холодные вычисления и остудить голову. Он был погружён в механическое заполнение бумажных историй, ощущавшееся как медитация в конце рабочего дня, когда в кабинет постучали. - Доктор, а вечерний обход будет? - Полчаса назад был, вы о чём? – Хонджун бросил, не поднимая головы. - Тогда почему вы не дошли до моей палаты? Меня ещё вроде в мешок не упаковали, - говоривший уже нахально упирался руками в стол с противоположной стороны, и тут его осенило. - Чёрт, Сонхва. - Ага. - Я закажу пиццу, молчи, - скрепя зубами сказал Ким – таким образом он уже не первый раз расплачивался перед вредным пациентом, который стал шантажировать молодого гематолога. Например, грозился рассказать остальным в отделении, что по общей онкологии у заведующего была тройка. Не то чтобы Хонджуна волновало, о чём будет трепаться коллега на посту у медсестёр и в коридоре с еле соображающими больными, но, однажды начавшись, их своеобразная игра не могла быть прервана рациональными доводами. Хонджун открыл приложение с доставкой еды. В графе “Повторить?” маячила та самая излюбленная Сонхва пиццерия, находившаяся на другом конце города. Он отказывался есть любую другую пиццу кроме этой, а если Хонджун пытался взывать к его совести, кричал, что темнеет в глазах, падал на пол и прощался с родными. Хонджун называл его аутистом, пинал ногой „бездыханное“ тело и заказывал ту самую проклятую пиццу, в глубине души радуясь наконец прежнему оживавшему Сонхва. - Не хочу. - В смысле? - Я не хочу, надоело, меня уже тошнит не только от доксорубицина, но и от этих обшарпанных стен, - Сонхва заскулил, плюхнувшись в кресло в углу кабинета. Хонджуну осталось лишь открыть рот в возмущении– стены были свежевыкрашенными, зав. онкологией выбивал деньги из больничного бюджета на это два года вообще-то. - Извини, колдовать я всё ещё не умею. Но могу лично вколоть тебе В12. - Ты с этой фигнёй к моей заднице даже на метр больше не приблизишься. - С этой нет, он весь ушёл на тебя на прошлой неделе. Но могу с другой. - Не думал, что ты можешь так открыто заявить о своих комплексах. Поговорим? Хонджун постигал тонкость шутки психиатра неприлично долго. Неприличнее, чем была сама шутка. А затем его щёки неприлично ярко порозовели. – Пак Сонхва, я пинком тебя из отделения выпихну, как только на периферии ни одного бласта не будет. Выбирай пиццу и не выёбывайся. -  Я серьёзно. Я уже почти месяц с этажа не спускался, не то что из больницы не выходил. Даже ты столько на работе не маринуешься. Хонджун понимал, к чему тот клонит. Но Сонхва всё ещё был иммунокомпрометированным, он не мог подвергать его такому неоправданному риску лишь для того, чтобы развлечь. - Не положено, Хва, - Хонджун упорно избегал взгляда, потому что устоять перед огромными глазами этого бэмби было невозможно, когда он давил на жалость. Казалось бы, взрослый мужик. Неужели и сам не понимает?

***

- Ручки не трогать, перчатки не снимать, поверхности в общественных местах не трогать, респиратор ниже носа не опускать… - А поесть-то хоть без респиратора можно? - Нет! - Хонджун, успокойся, у тебя паранойя. Мы будем в лесу, от кого ты мне предлагаешь заразиться – от мха? - Ладно, - Хонджун потихоньку остывал после тирады, включавшей в себя свод правил для добившегося своего пациента с ВИП-статусом. – Но самое главное… - Крепко держаться, я знаю. - Крепко держаться. Надевай шлем. Сонхва взял в руки единственный на их пару шлем и устроился за Хонджуном на сидении байка, сцепив руки спереди у того на животе. - Крепче. - Я и так изо всех сил сжимаю, не могу больше. - Крепче, я сказал. - Хонджун! – На втором слоге голос психиатра дал петуха. - Окей, окей, я заткнулся. Держись, - сквозь стенки шлема послышался звук заработавшего движка, и они тронулись с места. Стоило им выехать с парковки, Хонджун выжал сцепление и с силой вжался рукой в правую рукоятку – мотоцикл стремительно набрал скорость, что в считанные секунды приблизилась к сотне кислометров в час. У Сонхва внутри всё дрожало, ладони вспотели, дыхание сбилось – он не был уверен, что чувствует в это мгновение – очередной приступ тошноты или забившихся в присупе бабочек где-то на уровне проекции желудка. Чем быстрее они неслись по опустевшей магистрали, освещённой фонарями, яркими вывесками по обе стороны и немного – звёздным небом, тем больше всё ощущалось как в замедленной съёмке. Сонхва чувствовал себя главным героем кино, пока за запятнанным стеклом шлема (За это он непременно отчитает Хонджуна по возвращении) проносились вспышки и блики, а слуховые рецепторы ласкал рёв мотора. Плечи Хонджуна в кожаной куртке оверсайз ощущались широкими, как гора, и сам Сонхва чувствовал себя за ним, как за каменной стеной, прижимаясь к спине щекой и грудью плотнее. С ним ничего не могло случиться, пока Хонджун рядом. Пока Хонджун с ним, всё будет хорошо. Он будет в порядке. И жить в эту секунду было хорошо. Жизнь того стоила, сколько бы её ни осталось. Одно это мгновение, думал Сонхва, стоило недели заточения в стенах больницы.

***

Хонджун привёз их на заброшенную уличную эстраду высотой в десяток скамеек – место, где по вечерам собиралась молодёжь и изредка проходили концеты нишевых музыкантов. Амфитеатор из деревянных досок был окружён соснами и столбами с тусклыми фонарями. В коробке, лежавшей на скамейке пониже, осталась пара надкусанных кусков пиццы и несколько корочек. Сонхва сидел, завалившись на плечо Хонджуна – необходимость всю дорогу напрягать мышцы, сжимая туловище мотоциклиста, истощила его. Он на секунду оторвался от друга и потянулся за банкой колы. - Только сейчас? - О чём ты? - Волосы. Лишь в эту секунду Сонхва увидел, что плечо Хонджуна усеяно клочками чёрных волос. - Что ж, тебе повезло проходить с собственной гривой дольше всех из тех, кого я лечил, - младший с грустью усмехнулся. - Три недели. - Точно, три недели. Оба смотрели в небо, пытаясь уцепиться за созвездия, как за подсказку, не находя, о чём продолжать разговор. Всё, что на сегодня оба знали – у Сонхва рак. Сонхва умирает. Сонхва дают химию, чтобы он жил. У Сонхва ломаются ногти и теперь выпадают волосы из-за химии. Сонхва пока ещё жив и сидит рядом с Хонджуном в парке под звёздным небом после того, как они поужинали его любимой пиццей. Понятия ”завтра” для Сонхва не существовало. Завтра было непозволительной роскошью, чтобы откладывать простые человеческие радости. Например, запах хвои, пиццу и.. любовь. - Знаешь, я люблю детей, - ни с того ни с сего угрюмо произнёс Сонхва, уставившись взглядом на малый небесный ковш рядом с ковшом побольше. - Это эф шестьдесят пять точка чтерые. - Фу, Хонджун, заткнись! - Прости. К чему ты это? - Я бы хотел детей, свою семью. Забавно, раньше бы я сказал „Однажды“, но теперь я не знаю, что думать, - от отставил банку со сладкой газировкой и упёрся взглядом в вычищенные носки своих давно не ношенных кед. - Что ж, тогда я сделаю тебе ребёнка, - совершенно будничным тоном, как будто они планировали поход в продуктовый, заявил Хонджун. - Подвинься, пожалуйста. На пять скамеек вниз по возможности, - губы Сонхва искривились в еле сдерживаемой улыбке, плечи стали предательски подрагивать, но на щеках всё же проступил румянец. – Идиот. Ой… Сонхва ощутил резкое головокружение, несомтря на сидячее положение, и стал заваливаться на Хонджуна, вовремя его поймавшего и прижавшего к себе. Хонджун удручённо всмотрелся в макушку друга  - маска самоуверенности, которую он не мог позволить себе утратить при Сонхва, норовила дать трещину. - Обратно ты не доедешь на байке. Вызову такси, - младший потянулся за телефоном. - А как же мотоцикл? - Заберу утром.

***

- Я не могу сам. Сонхва стоял в дверном проёме между туалетом и своей палатой. Хонджун, лично перестеливший постельное бельё, которое персонал в больнице менял реже, чем по мнению врача было необходимо делать для Сонхва, обернулся. Сонхва держал в руке электробритву. - Руки дрожат, - Хонджун не дал ему договорить и перехватил руку, в которой тот держал бритву. Пальцы Сонхва были холодными и влажными, на лице также проступили капельки пота. Хонджун лишь на мгновение встретился взглядом с помутневшими перед очередным обмороком глазами Сонхва и тут же подхватил его на руки. Забытая обоими бритва упала на пол. В выложенной кафельной плиткой и отделенной занавеской части туалета, отведённой под душевую, стоял табурет - в последнее время Сонхва с трудом мог выстоять дольше минуты на ногах, ещё и под струёй горячей воды. Хонджун усадил его, убедившись, что тот приходит в себя и спиной упирается в стену. - Хва, я раздену тебя, помоги мне, - врач потянул футболку Пака кверху и тот послушно просунул голову в обратном направлении, машинально задирая руки. Хонджун мельком взглянул на оголённое туловище Сонхва и тут же принялся за резинку домашних штанов, которая уже еле удерживала предмет гардероба на тазобедренных косточках больного. Его больше не удивлял вид торчащих рёбер и синяков по всему телу друга, но злость до сих пор не уменьшилась - он мог принять происходящее, но не смириться. Хотелось в ту же секунду безжалостно расправиться с болезнью, которая нагло вцепилась в то, что ей никогда не принадлежало, - в его Сонхва. Развязав узел, он обхватил жилистой рукой Сонхва за поясницу и понемногу стаскивал с него штаны с бельём. Сонхва послушно двигал конечностями, опираясь руками о напряженные плечи врача. Закончив с одеждой, Хонджун включил душ и, прежде чем направить струю на Сонхва, удостоверился, что вода была тёплой. Он осторожно поливал его плечи и спину, едва прикасаясь к коже мочалкой, как будто одним движением мог снять её заживо. Сам Хонджун всё это время оставался в одежде, которая неизбежно мокла под случайными струями и тяжело липла к телу. Он хотел было для удобства пересадить Сонхва спиной к себе, чтобы вымыть спереди, но у того в попытке развернуться соскользнула рука и он упал прямо на грудь Хонджуну. За каплями воды, стекавшими с волос, сложно было понять, как много слёз вытекает из глаз Сонхва, шум воды яростно заглушал всхлипы, но дрожь, которая била разрядом по всем нервным окончаниям в теле Хонджуна, спрятать было невозможно. Сонхва рыдал в голос, зная наверняка, что независимо от того, выключит ли Хонджун сейчас воду, он его слышит. Он яростно ударил ладонью по груди Хонджуна с той силой, на которую был способен. Вот он, уродливый и слабый, с лезущими волосами и потемневшими ногтями, лежит раздетый и оголённый как нерв на лучшем друге и воет. - Убей меня. Я так не могу больше, убей меня, Хонджун, я хочу сдохнуть! Хонджун стиснул зубы и с силой прижал к себе голову Сонхва в том месте, где лучше всего было слышно, как бьется его сердце.

Хонджун передвинул табурет в сухую часть помещения, обтёр Сонхва полотенцем и, укутав в него, помог переместиться. Спустя несколько минут тишину рассекало лишь жужжание электробритвы. Волосы сыпались чёрными хлопьями на больничный пол. Хонджун брил Сонхва спиной к зеркалу. Завершив работу, он не спешил его разворачивать. - Последний штрих, - младший метнулся в палату и уже через секунду стоял перед своим любимым больным с чем-то скомканным в руке и натянул это нечто ему на голову. - Поворачивайся. - Я боюсь, - Пак нервно сглотнул. - Да повернись же. Давай. Сонхва застыл, как и гримаса удивления на его лице: выглядело так, словно его минутой ранее и не выбрили под ноль, только на голове теперь красовалась свободная чёрная бини. - Выглядишь как рэпер, господин Пак, - улыбнулся Хонджун, глядя вместе с другом в отражение в зеркале. - Рэпер, значит... Йоу? - Сонхва изогнул бровь с долей сомнения, но внутри уже еле ощутимо разливалось тепло.

***

Палату, ставшую для Сонхва новым домом, освещал небольшой прикроватный ночник. Она теперь и вправду больше напоминала чью-то съёмную комнату: повсюду стояли цветы в горшках, которые заботливо для Пака натаскал заведующий; на койке лежало несколько декоративных подушек пастельных тонов, а лампа в виде облака согревала унылые больничные стены теплым желтоватым светом. Сонхва лежал на боку, сложив голову на груди Хонджуна. В последнее время он частенько таким образом набирался сил, как гаджет от беспроводного устройства подзарядки - настолько обыденным стало это положение. Хонджун придерживал его рукой за плечо, забросив ногу поверх коленей - исключительно потому, что койка была узкой, а в подобной позе можно было удобно устроиться без риска свалиться - так он объяснял себе отчаянние, с которым вцеплялся в Сонхва вот уже который день перед сном с тех пор, как перестал спать дома. Сонхва прислушивался к размеренному стуку сердца, исходившему из глубины грудной клетки Хонджуна. Наконец его дыхание вошло в ритм чужого сердцебиения, и он почувствовал, как тяжелеют веки. - Сделай мне ребёнка, - сквозь сон пробормотал психиатр. - А? - Хочу, чтобы ты сделал мне детей... - Прости? - ...Шесть штук по цене одного... Продам недвижимость в лесу, недорого... Торговля на Марсе... Хонджун прыснул со смеху и тут же прикусил нижнюю губу. - Ты и во сне нести чушь продолжаешь. Выбирайся из этого дерьма, иначе я не прощу тебе, Сонхва, слышишь? Дурак. Сонхва ему на это уже ничего не ответил, лишь продолжил размеренно дышать куда-то в складки чужой футболки.