Прыгай, зайчик

— Ко мне, сучка. — Голос холодным лезвием прошёл по дрожащему телу, вызвав ещё более ощутимую дрожь. Кажется, Ромке это понравилось, потому что он растянуто, почти нараспев продолжил: — Ты чо, не слышал? Антон неосознанно попятился назад, врезаясь спиной в стену и мысленно моля любые силы этого мира помочь. Но чуда не случилось. Холодная кирпичная стена не исчезла, дверь не открылась и сил в теле не прибавилось, чтобы дать хоть какой-то отпор. Кажется, когда-то Полина говорила, что Пятифанов уважает тех, кто способен дать отпор. Стоит только сказать... Открыть рот, выдавить всего пару слов, и это закончится. В своих мыслях парень уже сотню раз дал этот отпор, но наяву... Щёки обожгло. Наверное, его ударили, не дождавшись ответа, но ни крови, ни выбитых зубов, на удивление не обнаружилось. А ведь Ромка мог. Его что, жалеют? Нет, такого точно не могло быть. Светлые глаза крепко зажмурились сами по себе, не давая увидеть, что будет дальше, предугадать, увернуться. Впрочем, он никогда раньше и не уворачивался. Слишком страшно. Да, он был тем ещё слабаком. Тогда, в школе, ему стоило только ударить в ответ. И тогда в лесу. Если бы он смог... Кто знает, как изменилась бы школьная жизнь. Щёку вновь обожгло, и стало вдруг слишком легко. Послышался треск, что-то упало, разбилось. Судя по тому, как всё поплыло перед глазами, — упали очки. Что ж, если так продолжится, ему они больше не понадобятся. — А это ещё что за хуйня? — Голос прозвучал грубее, немного насмешливо и с каплей отвращения. — Да ты у нас педик, Антоша! — Перед лицом промелькнула тень, что-то серое застыло аккурат напротив глаз, и спустя долгое время удалось рассмотреть, что держал в руках главарь этой дурацкой школьной группировки. Маска. И когда только она успела оказаться здесь? Он ведь точно выбросил её вчера. — Надевай. Посмотрим, как ты будешь прыгать, зайка. — Кажется, брюнет искал, куда сплюнуть своё отвращение, однако такого места не нашлось. Слишком уж Пятифанов любил свою конуру. Здесь он мог пить и курить со своими прихвостнями столько, сколько пожелает. Вдали от всех. В грудь влепилось то самое серое пятно, в котором он узнал маску, и дрожащие руки машинально сжали её посильнее, будто боясь, что она упадет и сломается, как и очки. Тогда он точно обречён. Ожидание. Минута. Ещё одна. Что будет, если он не выполнит приказ? Его изобьют до смерти? Или оставят ноги целыми, чтобы мог уползти домой? Ни один из вариантов не радовал. — Знаешь что? Пошёл ты нахуй, мудак. — Собственный голос зазвучал слишком резко, грубо, непривычно. Не так, как всегда. Словно что-то внутри растянулось, а затем лопнуло, высвобождая ещё неизвестную сторону собственного характера. И это заставило Ромку замереть, так и не нанеся следующий удар. — Чё сказал? А ну повтори, — судя по затянувшейся тишине, он и правда ждал. Но чего? Что он повторит? Или что заткнётся и будет молить простить его? Любое решение могло закончиться хуже, чем было до этого. — Что слышал. Пошёл ты. — Во второй раз голос едва заметно дрогнул, прозвучал тише, но всё ещё достаточно, чтобы было слышно. Ромка замер. Антон не двигался. Оба ждали, что будет дальше. Оба не понимали, что только что произошло. Слишком неожиданное изменение. Щёки резко сжали, надавив холодными сухими пальцами на скулы. Вот, сейчас ему вмажут так, что рот открыть ещё неделю не сможет. Пальцы сильнее впиваются в кожу, а после пропадают. Что-то с тихим шорохом падает на пол, затем ещё один предмет поменьше. Да что он делает? Собирается его убить ожиданием? — Чёртов придурок. И с чего ты решил ответить именно сейчас? — Тихое шипение у самого уха, резкий запах сигаретного дыма и довольно резкий тычок в плечо. Пару секунд его тащат куда-то, а затем толкают так резко, что на ногах устоять не удаётся. Антон уже ожидает встретиться с бетонным полом, сжимается, старается прикрыть лицо руками, но чувствует под собой только мягкую поверхность. Это что, кресло? Наверное, на лице читается недоумение, потому что где-то совсем рядом звучит циничный смешок. Лица касается что-то холодное. Маска! Ромка долго не двигается. В разрезе глаз видно, что он неустанно следит за ним, выжидает чего-то, словно хищник. Но ничего не происходит. И кажется, это вполне устраивает парня. Его сильные руки впиваются в жилетку на груди, тянут за неё так, что слышится треск ткани, и смелость внезапно улетучивается. Хочется просить прекратить это. Отпустить его. Что он скажет, если вещи испортят? Не сможет ведь соврать, что уронил их в воду. Ткань одним движением тянут вверх, она с удивительной лёгкостью поддаётся. Ещё один шорох. Теперь он понял. Тогда у стены падали вещи. Он ещё не знал, какие, но мог предположить, что куртка и ещё что-то. Но зачем? Маску потянули наверх, так, что она больше не закрывала лицо, но держалась на тугой резинке где-то сбоку. Неудобно. Грубая глина впивалась в кожу, а шеи касался лёгкий холод. В этой конуре и правда плохо с изоляцией. Ветер со всех щелей дует. Пуговицы на белоснежной накрахмаленной рубашке почти яростно растёгивают, и в голову закрадывается смутное представление о том, что именно происходит. Он что...?! О боже! Чёрт! Чёрт! Да Ромка бы никогда! Он слишком... Другой для этого! Одна, вторая... На третьей пальцы замирают, словно не решаясь продолжать делать то, что задумал их хозяин. Ненадолго. Груди касается едва ощутимый ветерок. Кажется, что он заигрывает с ним, помогает расслабиться. По телу бегут мурашки. Он и правда..? Холодные пальцы снова впиваются в ткань, тянут на себя, и колени больно касаются пола. Завтра появятся синяки. Но не это сейчас волнует больше всего. Перед глазами немного размыто маячит силуэт одноклассника. Бёдра, обтянутые чёрными штанами, широкий кожаный ремень, нож-бабочка в кармане. Было бы хорошо, если бы про него забыли. Смешок. Его мысли словно услышали, потому что лезвие со скоростью фокусника приставляют к горлу, не надавливая, явно играя с нервами, а ремень напротив глаз щёлкает угрожающе и в то же время маняще. Интересно, как далеко он зайдет? Заставит его... Что? Что за мысли такие, чёрт возьми?! — Посмотрим, скажешь ли ты что-то после такого, как я с тобой закончу, придурок. Нужно возмутиться. Как можно громче. Вместо слов с губ срываются непонятные звуки, мычание. Нож слегка надавливает на горло от этого. Хочется замолкнуть и не двигаться, но звуки словно сами льются из горла. Шорох. Глаза начинают слезиться, и уже совсем не ясно, что именно перед ним. Но судя по тому, что стало сложно дышать, — Ромка снял штаны. На губы давят. Грубо. Так, что не открыть их невозможно. Это не пальцы. Что-то более горячее, влажное... Осознание накрывает волной, когда это "что-то" проталкивают глубже, заполняя практически весь рот, упираясь в щёку. Язык касается солоноватой головки, стараясь вытолкнуть её, но судя по сдавленному стону сверху, выходит плохо. — Ещё одна такая выходка, и я отрежу твой язык к хуям, — пощёчина обжигает щёку, а от силы удара голова поворачивается. Антон готов поклясться, что даже ощутил металлический привкус крови во рту, однако времени на то, чтобы проверить это, не оставалось. На щёки снова давят, открывая шире рот и погружаясь глубже одним резким движением. Горло неприятно саднит, к глазам подступают слёзы, такие же солёные, как и выступающие капли предэякулята во рту, и ужасно хочется кашлять. Словно поняв это желание Ромка отстраняется, даёт время, чтобы судорожно схватить ртом воздух, вытереть слёзы, а после вновь входит, толкается в самое горло, упираясь головкой в заднюю стенку. Антон снова мычит, резко дёргается, давит дрожащими ладонями на бёдра брюнета, но вместо того, чтобы дать ему ещё минуту передышки, пальцами зарываются в белые волосы, сжимают, грубо тянут назад, а затем так же грубо вперёд, насаживая до основания. Так, что кончик носа касается гладкого лобка. Чувствуется, что по губе и подбородку тянется тонкая нить слюны, которую тут же размазывают головкой. Пятифанов дразнится, не торопится делать приятно себе и тем более Антону, входит издевательски мало, потирается, бьёт широким стволом по губам и щеке. — Постарайся, заячья сучка. И может быть, я отпущу тебя сегодня. — Хрипло, тягуче, с привычной насмешкой в голосе. От неё почему-то становится спокойно. Хулиган в настроении, а значит, ничего плохого не случится, если не делать лишнего. Петров сам открывает широко рот, когда на затылок давят, рефлекторно обводит языком ствол, выступающие вены. Снова мычит, отчего вибрация проходит по горлу и касается головки. Стон. А затем ещё один, немного тише, неуверенный, скромный. Он исходит из собственной груди. Неужели это... Может нравиться? Нет, это всё только для того, чтобы быстрее отделаться. Когда это закончится, они разойдутся по домам и больше не вспомнят ничего из произошедшего. Верно ведь? Постепенно становится легче. Горло саднит, но не так сильно, чтобы отстраняться и просить прекратить, а глаза будто бы и не слезятся, если их закрыть. Правда иногда всё же возникает желание приоткрыть один, чтобы взглянуть вверх, туда, где Ромка откидывает голову, стонет, поправляет взмокшие от пота тёмные пряди и проводит языком по губам. Горячо. Это неприятно признавать, но смотреть на него приятно. Даже с этого ракурса. — Нравится сосать, грёбаный ботан? — Слова звучат неожиданно резко среди наслаждения, и ответить на них он не успевает даже стоном. — Отвечай, сука! Ромке определённо не нужен его ответ. Уже. Движения становятся рваными, резкими, и Антон зажмуривается, прерывая своё любование. Вообще-то перед ним насильник. К тому же, его одноклассник. Разве нормально получать удовольствие от происходящего? Отмечать, что лицо этого грубого мальчишки приобретает мягкие черты, когда он приоткрывает губы, сбивчиво дыша? Определённо нет. Он снова и снова повторяет себе, что это защитная реакция, что когда он выйдет, его определённо вырвет несколько раз, а потом ещё долго будет тошнить от воспоминаний. Когда кажется, что горло вот-вот заполнит сперма, его грубо оттаскивают за волосы, поднимают с колен и тянут куда-то. Кажется, к креслу. Наконец-то удаётся возмутиться. Недолго, но очень красноречиво. Ромку это забавляет. Молча выслушивая изливающуюся с припухших губ тираду, он мягко касается пальцами шеи, угрожая её сжать, спускается к груди, посылая тысячи мурашек по телу, сжимает один из сосков, грубо прокручивая. Резко перестаёт хватать воздуха. Тирада прерывается, заменяясь хриплым стоном. Щёки краснеют, горят. Но брюнет недолго задерживается на груди, ведёт ладонью ниже, уверенно, властно. Кажется, что он даже не смотрит вниз, когда растёгивает ремень на чужих брюках, когда обхватывает язычок на ширинке и тянет его вниз. Его интересует только реакция на это. А она очень красноречивая. — Разве возмущения должны быть такими, Тоша? — Пятифанов язвительно тянет имя, накрывает ладонью член через одежду и слегка сжимает, отчего лицо горит ещё яростнее, тело пробивает дрожь, а слова застревают в горле. Что он там говорил? Посылал нахуй? Ещё немного, и он сам там окажется, если не сделает ничего. Антон и не замечает, когда с него стягивают штаны вместе с бельем, тянут на себя и усаживают на колени. Бёдра касаются удивительно горячей кожи одноклассника, и это возвращает в сознание. Стыдно. Ужасно стыдно. И чего он так смотрит? Настолько нравится издеваться? Ладони тянутся к лицу, чтобы закрыть его, оттолкнуть от себя Ромку, подобрать одежду. Да хоть что-нибудь сделать. Но его снова прерывают, заламывая руки за спину с такой лёгкостью, что становится страшно. Чем там он занимается? Боксом? Тогда понятно, почему никогда не было и шанса дать отпор. Талию сжимают. Затем бёдра. Тянут вверх, заставляя приподняться на коленях. Совсем немного. Но этого достаточно, чтобы совершить задуманное. На лице отражается неверие, когда ладонь касается ягодиц, сжимает их, а после шлёпает резко, сильно, до боли. Антон не удерживается и падает на чужую грудь, лицо пряча в изгибе шеи, сбивчиво выдохнув. Должен ли он попросить остановиться? Определённо да. Станет ли он это делать? Точно нет. Можно убедить себя, что это неприятно, мерзко, противно, но их одинаково заводит всё происходящее. Руки медленно отпускают, опасаясь, что блондин выкинет что-нибудь, тут же сжимают бёдра, удерживая на месте, пальцем касаются горячего входа и легко давят. Получается из рук вон плохо. — Блять, я же читал. Эй, педик, у тебя есть... Смазка что ли? — Ответом служит только отрицательный кивок. Откуда ей взяться? — Значит войдём так. Язвительный смешок повторяется, и о вход потираются головкой, издевательски медленно, совсем легко надавливая, играя. Антон зажмуривается, готовится подавлять крики, но ничего не происходит. Член пропадает, на его место возвращаются пальцы, теперь отчего-то влажные. Мышцы неохотно поддаются им, пропускают внутрь сначала самый кончик, затем фалангу, а затем и весь палец. Это ощущается странно, немного неприятно, но в целом терпимо. И чего он так боялся? Внутри начинают двигаться, давят на стенки, растягивают, и вскоре это даже кажется немного приятным. Совсем немного. Постепенно Петров расслабляется, самостоятельно приподнимается, прижимается к крепкой груди, чувствуя себя глупой девчонкой при этом. Но теперь он хотя бы понимает, чего эти самые глупые девчонки бегают за Ромкой. Тело у него неплохое. Даже хорошее. Подтянутое, крепкое. Оказаться беззащитным в его руках не так уж плохо. Внутрь медленно вводят второй палец, почти ласково гладят по голове, поправляют волосы, и на несколько секунд кажется, что лицо краснеет сильнее от каких-то глупых мыслей. — Что, нравится, когда мои пальцы трахают твою задницу? А я давно предполагал, что у тебя совсем не металлические бабочки в животе от меня. Грёбаный извращенец. — Голос Ромы всё ещё грубый, но теперь кажется, что он совсем не против того, что на него пускают слюни не только девчонки, но и один ботан с последней парты. Может быть, это всё напускное? Ну не стал бы кто-то вроде него делать то, что вызывает отвращение, чтобы просто поиздеваться. Для этого они могли закончить и тем... Что было на полу. Пальцами внутри двигать начинают быстрее, резче, давят куда-то вверх, а затем Антон понимает, куда именно. Тело бьёт дрожь, и он тихо кричит, на что получает одобрительный шлепок по и без того красной заднице. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть, и он... Пальцы медленно убирают, гладят пульсирующие мышцы недолго, а затем... Подставляют головку. Накатывает паника, и теперь уже не на шутку хочется всё прекратить. Он не думал, что это поместится в его рот, а ведь он намного больше, чем... Да чем он думает вообще?! — Хватит скулить. Мне пацаны говорили, что и не такое может поместиться. Хер знает, откуда они узнали. Но вот сейчас и проверим. — Головка медленно погружается внутрь, сжимается стенками, растягивает ещё больше. Это и правда неприятно. Больно. Но не настолько, чтобы кричать. Не больнее удара в живот. И всё же бёдра неосознанно поднимаются вверх, медленно соскакивая. — Опустись обратно, придурок. Хочешь, чтобы я врезал тебе? Проверять, действительно ли он способен сделать это сейчас, не хотелось совсем. Но и опускаться тоже. Вжавшись до побеления костяшек в чужие плечи, Антон замер, позволяя продолжать. А Ромка замедлился. Погрузился сначала на половину, потом ещё немного, и ещё, и когда он вошёл полностью, уже не было такого желания встать. Когда он начал двигаться, головка снова задевала то, что приносило удовольствие. Такая странная точка, из-за которой всё тело било дрожью, а собственный член подрагивал от возбуждения и сочился смазкой. Чёрт, это плохо. Ещё немного, и он испачкает одежду Пятифана. Тогда ему точно несдобровать. Поёрзав, чтобы сместиться ниже, Петров получает лишь раздражённый рык сверху, и его тянут обратно, обхватывая талию и насаживая за неё несколько раз так резко, что искры из глаз готовы посыпаться. Наверное, Ромка подумал, что он хочет встать. Совсем непонятливый. И всё же лёгкая паника огрести за испорченную одежду пересиливает, вынуждая потянуть вверх кофту, обнажить низ живота, пресс, которые хоть и размывались, но всё же были различимы. С губ сорвалось тихое "а", выражающее восхищение. — Только попробуй кончить на меня, ублюдок, и я вытрахаю из тебя всю твою блядскую душу. Хотя... Раз так нравится мой член, то поскачи сам, зайчик. — Усмехнувшись, брюнет убирает руки за голову, откидываясь на спинку кресла и посылая такой красноречивый взгляд, что и без очков стало понятно — отказ не принимается. Антон колебался. Думал, может ли он сделать подобное, хочет ли, но тело двигалось само. Словно что-то неизвестное до этого двигало им. Оперевшись руками в чужую грудь, он сделал первое неловкое движение, затем ещё, ещё и ещё. По телу разлилось тепло. Раз за разом, движение за движением он увеличивал темп, совсем скоро прыгая на члене так, будто всю жизнь только этим и занимался. По лбу скатилась маленькая капелька пота, и он смахнул её совсем небрежно, откидываясь вдруг назад, укладывая чужие ладони на свою талию, руками опираясь на колени Ромы и прогибаясь совсем жадно. Скачок, ещё один, ещё, быстрее, глубже. Он чувствовал себя так, словно сам начал всё это. — И чего ты застыл? Уже не нравится, как я прыгаю? Или наш великий Ромка не такой великий, как говорит? — Издеваться над возмущённым, краснеющим от такой резкой смены роли мальчишкой было весело. Его лицо оказалось и правда милым. И если бы на Антоне всё ещё были очки, он бы наверняка не сдержался и... У него получилось раздразнить их обоих. Вскоре его настойчиво прижимают к груди, вбиваются внутрь так, что стоны звучат всё громче, сжимают член ладонью и двигаются в том же темпе. Невыносимо. Блондин впивается ногтями в чужие руки, оставляет на них глубокие царапины, которые определённо будет высматривать на уроках, когда Ромка закатает рукава из-за жары. Остаётся надеяться, что он не станет краснеть прямо на уроке, при учителе и всём классе. Шею пронзает боль, тело бьёт дрожь, и спустя секунды находит осознание, что они кончили одновременно. Что он едва ли не до крови расцарапал руки Пятифанова, а тот в свою очередь впился острыми зубами в его шею, едва не прокусив кожу. Останется синяк и след. Придётся скрывать. Но сейчас это волновало в последнюю очередь, потому что сильные руки прижали к себе изо всех сил, обнимая за талию и замирая, не давая и на миллиметр сдвинуться, чтобы послать не понимающий взгляд, приблизиться, рассмотреть краснеющее лицо, эмоции на нём. — Чё вылупился? Сиди смирно, а иначе... Иначе... Тебе лучше не знать. — Руки Ромки опускаются к заду, в последний раз ударяя по нему, отчего с губ срывается ещё один стон, а затем становится совсем легко. — Тогда покажи мне, чего стоят твои угрозы, придурок.