Грация и глумивость

Грация и глумивость- черное и белое, инь и янь, белоснежная, подвздернутая глазурью лилия и беспощадная роза, выставившая на свет свои уродливые шипы, неприлично контрастирующие с её красотой. В торжественной темноте пустого зала раздается отчетливый стук каблуков во ледяному полу. Каблуки эти вычерчивают круги на мощеном кафеле, ловко изворачиваются в такт мелодии, известной одному лишь танцующему, и вновь звонко цокают, завершая невысокий прыжок. На стене изящный витраж; слои хрупкого, покрытого пылью цветного стекла небрежно вырисовывают изображение бледного юноши с опрометчиво аккуратными чертами лица. Тонкие брови малость сведены к переносице, словно он в легком недоумении хмурится; на нем простая, белая накрахмаленная рубашка с высоким воротником и закатанными рукавами, отделанная сиреневой нитью, а темные и в меру длинные, иссяня-черные волосы заливистым каскадом опадают на изящные плечи. Глаза изображены лучше всего. Цвета уступчивой фуксии, что столь четко выявлены на общем фоне зрачками индиго- выложены совсем мелкими обломками стекла. Темные длинные ресницы опущены, оставляя тонкие веки полуприкрытыми. Взгляд словно безмятежный, но отчего то пустой. Губы мягко сжаты в едва заметной ухмылке. Молчаливо гордый, завершающий танец звонкий стук раздается посреди ночного зала. Юноша с идеально ровной осанкой сложил ноги в багровых сапогах по голень вровень нужному, сравняв с идеалом позу, полную гибкости и прелести действий. Он- грация. Он- белое. Он- инь. Он- аккуратная белоснежная линия, сложившая туманные хрупкие лепестки. Хриплый хохот, перемешивающийся с надрывным воем, эхом отдается в голове. Люди вокруг стонут и скулят в агонии; тянут дрожащие руки к убийце в умоляющем жесте, истерически моля даже не о пощаде, а о скоропостижной погибели, которая прервет вечные страдания. На грозном костяном пьедестале возвышается юноша, задравший голову ввысь к бордовому потолку в беззвучном смехе. Отчаявшиеся люди захлебываются в металлическом привкусе, цепляются за смертоносный трон и срываются вниз с криком несусветной боли, пронзающей тело, падают в кровавое озеро и замолкают, не переставая метаться в агонии. В отражении на кромке красной металлической жижи отражается облик мучителя и садиста- выцвевшие, белые как снег волосы, заплетенные в длинную густую косу, обрамленную резинкой с крупным помпоном; измятые плащ и штаны, изощеренные черно- белыми полосами, высокий цилиндр и наконец сизые искаженные безграничным безумием глаза, прожигающие насквозь. Он- глумивость. Он- янь. Он- прелестная роза, покрытая отвратительными шипами, облитыми кровью. Грация невесомо берет глумивость под талию и кивает в знак одобрения. Стоящий напротив рвано хихикает, щурясь, и отступает назад. Они готовятся начать новую пьесу- переплетающиеся судьбы, погруженные в задумчиво- бренную истину. Пьесу о вине и карме; спокойствии и безудержном безумии. Вместе.