Привычка

Влюблённость в Кайла казалась чем-то стабильным. Чем-то привычным, что незримо пряталась за плечом и подсказывала оскорбление, услужливо открывая для Эрика слабые места еврея. Сначала он выделялся этим отвратительным цветом волос, что так впечатлили ещё в саду, на годы отпечатавшись в детском сознании. Потом этот нос с горбинкой, что почему-то казался привлекательным, хоть и напоминал о грязной крови; брезгливо искривлённые, тонкие губы, неизменно с маленькими ранками от постоянных укусов. И глаза. Зелёные, глубокие, с этой грёбанной яростной искоркой где-то в зрачке, с этим презрительным прищуром, от которого хочется ухмыляться гнусно, насмешливо. Его одиночество тоже стало привычным. Ведь, как оказалось, Брофловски был слишком плох (или наоборот хорош), отчего девушки хоть и стремились пойти с ним на свидание, но отношения не продолжали. Или сам жид потом бурчал, что она слишком глупая, слишком развратная, слишком занудная, слишком-слишком-слишком... И этого "слишком" всегда было так много, словно Кайл эту заученную мантру заранее подготовил, стоя где-нибудь у зеркала. О, да, Картман может представить себе эту картину, ведь это так в образ идеального мальчика вписывается. "Да, мама, я не буду с ней встречаться, потому что она [вставить нужное отрицательное качество]. Да, мама, я присмотрюсь к [вставить нужное еврейское женское имя]." И это его умение профессионально избавляться от симпатичных девчонок неизменно вызывало у Эрика приступ смеха и облегчения ещё с десяток подколов, идущих уже кругу по пятому, но Кайла они бесили каждый раз как в первый. Даже сейчас он сидит весь насупленный, пялится куда-то в пол, сложив руки на груди. А ебало его красное такое, словно спелая клубника, брови нахмуренные, и пальцы тонкие потирают ткань этого тупого зелёного свитера. — Да у неё изо рта воняло, что я должен теперь терпеть это? — оправдывается он перед собой, Картманом или кошкой, что мордой своей о диван потирается, выпрашивая еду, — Вот тебе самому бы противно не было? — Кайл наконец-то поворачивается, смотрит возмущённо так, губы свои отвратные сжимает и, кажется, ждёт поддержки. Странно, что от Картмана. Но Стэн и Маккормик были заняты, чтобы выслушать это нытьё. Первый батрачил на ферме отца, изредка присылая голосовые, что Эрик ставил на двойную скорость, а иногда и вовсе не слушал. А второй вообще куда-то пропал. Может, сдох наконец-то? — Блять, еврей, если бы я хотел потрахаться, меня бы и отстутствие зубов не смутило, — Картман потягивается, скалится, показывая клыки, и мерзковато хихикает, — Это даже плюс, блять, зубы мешаться не будут. Кайл, кажется, краснеет ещё сильнее, смотрит с нескрываемым презрением, и Эрик от этого хоть и негативного внимания плавится. Как же мало ему надо для ебанутого, всё такого же привычного трепета в груди. — Пиздец, Картман, ну ты и урод. Тебя вообще ни одна девчонка терпеть не сможет, ты не только жирный, но и тупой. — Ну ты же терпишь. Слова слетают с языка раньше, чем Эрик вообще смог осознать, что он сказал. Лицо Брофловски каменеет, так неестественен для него этот внимательный взгляд прекрасных глаз, так странно это выражение на немного вытянутом еврейском лице. — Так я и не девчонка, — произносит Кайл как-то невыразительно, холодно, без истеричной высокой нотки в голосе. Слишком спокойно. Обычно Кайл так с ним не говорит. Эрик чувствует, как скулы наливаются обжигающим румянцем, отводит взгляд, хмурится, стараясь взять себя в руки. И в груди поселяется звенящая тревога. Словно Картман переступил черту. Словно Брофловски что-то понял, словно он увидел это вожделение в гетерохромных глазах, словно он прямо сейчас изогнёт свои невероятные губы в усмешке и выдаст что-то привычно оскорбительное, но на этот раз обидное, давящее на больную рану. — Ты заебал с этими шутками, жиртрест, когда же ты уже успокоишься? — шипит Кайл раздражённо, угрожающе щурится и тяжело вздыхает, потирая переносицу, — И нахуй я тебе это вообще говорю..? — он опирается на колени, как-то скрючивается обречённо и даже становится меньше. Всё встаёт на круги своя. Облегчение. Он всё также ни о чём не догадывается, также как и о любой другой влюблённости в него. Брофловски слепой, дальше собственного носа не видит, и очки это не исправят. На пухлых губах мягкая улыбка появляется, Эрик ласково поглаживает чужое плечо, запоминает это мягкое ощущение шерсти под рукой. — Ну-ну, Кайл, не волнуйся ты так. Найдёшь ещё себе какую-нибудь еврейку, вы родите кучу еврейских детишек, будете ходить каждое субботу в синагогу, — успокаивает его Эрик, абсолютно не веря в картинку в голове, а после замирает, и мягкость в лице обращается в ехидную усмешку, — Слушай, Кайл... Ну если у тебя с девками нихуя не получается, то ты, может, этот... Ну... Педик? — говорит заговорщиски Картман и даже слегка наклоняется, дабы заглянуть в чужие глаза. Брофловски оборачивается, глядит дико, хмуро, после как-то неестественно медленно выпрямляется и резко вцепляется в толстовку Эрика, притягивая того к себе. — Сука, вот что тебе стоит завалить свой ебальник, а? — цедит сквозь зубы Кайл, практически рычит, а Эрик доволен. Боже, как же он доволен, как же он упивается этой агрессией, этим вниманием. Ведь Брофловски ведёт себя только с ним, только с ним Кайл не может удержать себя, не может проигнорировать заезженные, но такие действенные подколы. Картман смотрит заворожённо, впитывает каждую эмоцию и непроизвольно опускает взгляд на грязный еврейский рот, вскоре облизывая пересохшие губы. Еврей дышит шумно, более ничего не предпринимает, но и отпускать явно не планирует. Щёки его покраснели, а взор какой-то неясный, наравне с яростью проглядывается замешательство. Заметил. Он наконец-то заметил. Эрик видит это явно, хмурится слегка, ожидая хоть чего-то, но Брофловски всё так же молчит, лишь пялится с непонимаем. Поэтому Картман берёт всё в свои руки, надеясь, что нападение в данный момент — лучшая защита. Сокращает расстояние, осторожно целует напряжённые губы и даже не ожидает ответа. Картман закрывает глаза, но он готов поставить пять баксов на то, что Брофловски всё также тупо глядит, до конца не осознавая всей обречённости положения Эрика. Чужие руки подрагивают, ласка неловкая, несколько неуверенная, и когда Кайл проявляет инициативу, притягивает ещё ближе, у Эрика сердце сжимается трепетно, дышать становится труднее. Он не верит. Не может поверить в то, что сейчас происходит. Кажется, что явью становится один из многочисленных сценариев, запечатлённых на бумаге кривоватым почерком. Движения невинны, и Картман боится, просто не может позволить большего, а когда Кайл остраняется, в ушах отдаётся волнительное сердцебиение. — Нахуй девчонок, Кайл, они все тупые. Ты достоин лучшего, — шепчет Эрик, сглатывает, чувствуя, как губы всё ещё пульсируют. — Да... Может... Может, ты и прав... — отвечает Брофловски также тихо, облизывается и осторожно расправляет толстовку неловким движением.