Практическая часть проектов по биологии

Лиза Минчи будет гореть в аду за все свои грехи, думает Чайлд, расправляя невидимые складки на коленях джинсов. За дополнительные занятия пятничными вечерами, за потерянные тетради, за раздражающую манеру говорить и за то, что, посмотрите только, додумалась поставить в пару на проектной деятельности с ним. У Тартальи в колонках играют саундтреки "Эйфории", на полях блокнота размашистым почерком выведены проклятия и заметки, а перед глазами маячат чужие нездорово худощавые руки в сеточке перчаток. Пиздец, одним словом. Время до сдачи измеряется литрами чая, чашками успокоительных и временем перед первой аттестацией. В четырёх сотнях, семи десятках и двух минутах. В семи с небольшим часах. И это не то чтобы угнетает, но давит на нервы. Они не то чтобы не готовились, но знатно, легендарно проебались. Чайлду, честно, было настолько безразлично на задания, экзамены и всё, что касается учёбы, что он не сразу припомнил слово "групповая" перед сочетанием "проектная деятельность". Даже не сразу припомнил, что Скарамучча писал ему гневные сообщения последнюю неделю особенно жестоко. Из списка в тридцать пунктов у них на поцарапанных листах два: название и авторство. И это тоже пиздец, но Скарамучча закуривает прямо в комнате и говорит, что намного меньший, чем факт чайлдовских прогулов. Там, в школе, между прочим, документы на отчисление пылятся, пока Тарталья невесть где прохлаждается. Он молчит две минуты. Трясёт шарнирной и кукольной ногой в тонких объятиях незримой сетки. Пялится в пол и рисунки пепла. Признаётся, что всем, по большому счёту, было насрать, где там Чайлд, собственно, прохлаждается. Только Розалина-у-которой-имя-хуй-выговоришь-с-первого-раза трепалась о том, что он помер за ближайшими гаражами в драке. Ну и профессору Чжун Ли было не похуй. Чайлд держит красноречивую киношную паузу, чтобы Скара вставил душераздирающее откровение, что тоже ждал его, но тот исчерпывающе фыркает и отмахивается от треков Бритни Спирс. Тарталья переключает на Тейлор Свифт совсем-не-назло. Стены давят. У Чайлда в медкарте есть что-то про риск клаустрофобии, а на потолке с десяток дурацких надписей о пустоте и свободе. Ошибочные суждения четырнадцатилетнего мозга, когда ещё побеги из дома казались хорошей идеей, а в планах на жизнь были девушки, тачки и что-там-ещё-успела-навязать-индустрия-порно. Так вот, стены давят. И сбежать некуда, потому что у Чайлда в печёнках сидит идея топать на пересдачи и трахать себе и родным мозг дерьмовыми оценками. А бежать есть от чего, и оскал Скарамуччи нихера не исправляет положение. У него давящая аура, чокер на незаконно бледной шее, бессовестное поведение и, объективно (субъективно, но Тарталье намного легче так себя оправдывать) шикарное тело. А ещё репутация похуже самого Чайлда и, упаси Боже, родинка на ключицах. Портит всю кукольность и позволяет непристойному в голове Тартальи рождаться при неосторожном взгляде. — Ты хоть что-то делать собираешься? Разглядывать людей неприлично. Раздевать их взглядом — вообще перебор, но у Чайлда, как это называется, краш и полнейшая безнадёжность во взгляде. Ага, это если о насущном. Тут от мысленного намерения рассмотреть чужое тело под майкой и остальным бельём до отшибленной, внезапной и совершенно жалкой влюблённости сорок два шага, из которых три — Тартальи, два — скаровских, ещё с десяток от Дотторе и каждого из членов их дрянной тусовки и похоронный сороковой — от наставницы по биологии. Так вот, это к вопросу о грехах Лизы Минчи. — Я делаю. — Делал бы — меня бы тут не было. Тут, по традициям жанра, Чайлд должен печально смириться с невзаимностью во взгляде, движениях, холоде и далее по списку, но ему интересно только то, откуда у Скарамуччи столько свободного времени, чтобы тратить его на пустой спор. — Я пытаюсь. — Пытайся лучше. — Ты моя мать? — Я жертва твоей безответственности. Два — ноль, маленький ублюдок. Ещё балл сверху за привлекательность. — Да всё успеется, — оправдывается Тарталья слишком апатично, а сам пялится уже на тонкие бёдра. Всё, приехали. Скара, как специально, поднимает ногу выше и стучит короткими ногтями по коленной чашечке. Волосы рассыпаются по вискам. Тарталья помнит, как они красиво растекались акварельными кляксами по лопаткам, а сейчас не длиннее мочек ушей. — Когда перестанешь смотреть куда угодно, кроме задания. И даже замолкает ненадолго. Смешно чешет нос и скрипит по полу. У Тартальи появляется смелость оторваться от острых позвонков на спине. Приклеить взгляд к затылку. — Оно совершенно бессмысленное. Скарамучча ведётся на провокацию и злобно шипит: — Я, бля, тоже не в восторге, но мне не поебать на отчисление. Будь лапочкой, выполни хоть свою часть, иначе огребёшь не только от Минчи. Тарталья примирительно поднимает ладони. Вот, кажется, в один из подобных моментов он и получил подарок судьбы в лице смущающего и иррационального под сердцем. Скара неприлично хорошо выглядит в гневе. Жалкое желание написать хоть какую-то часть проекта падает из окна на тротуар. Разбивается. Чайлду не жаль. — Я не думаю, что для меня это что-то изменит. Я и без этого первый в списках на отчисление. Лицо парня того стоит. Скара не дышит и ломает карандаш. Сжимает в хрупких пальцах с кольцами бумагу и царапает стол. Именно так. Что там по счёту? Два — один. — Ты... ты это специально, да? Диван под ногами щёлкает и трещит. Тарталье весело, искренне весело, потому что бессмысленная игра тратит время не хуже спора, но улучшает состояние духа. Он ответит, получит законную неприязнь и потратит ближайшую ночь на проект, а месяц — на попытки сдвинуть себя в середину списков. Потом будет пьяным рассказывать Люмин о своём кризисе, любви и... — Ты специально делаешь всё, чтобы я не смог проигнорировать твой кретинизм? Чайлд давится воздухом и мыслями. Скарамучча неотрывно смотрит в ответ. — Если я тебя интересую, то можешь просто сказать. Я не кусаюсь, если ты сам этого не попросишь. Тарталья ошибся. Вот это — реально пиздец. В толковых словарях это слово определяют именно так. Два подростка — сексуальное напряжение — гейская паника. Пиздец. А Скара времени зря не теряет: почти откровенно откидывается на спинку стула и скалится на чайловские попытки привести себя в чувства и подобрать слова для ответа. Убивает он легко и изящно. Без провокации на агрессию. Идеальным оружием — сухими фактами. Чайлд, вроде, не скрывал интереса. Он, вроде, сам пялился бесстыдно. Вроде, даже признавался, что не гетеро, но даже так чувствует себя разоблачённым и почти смущённым. Молчит. Почему-то становится жарко. — Я даже не буду говорить, что удивлён, — продолжает Скара, — мне нравится эта реакция. — Если скажу, — выдаёт на выдохе Чайлд, — что заинтересован. — Тогда, — смеётся Скара, — узнаешь, что я тоже. Стул скрипит.

Тарталья пытается принять реальность.

Неловкий момент, когда тебе на колени бесцеремонно падает тело, в животе дохнут бабочки, а кишки сворачиваются в петлю от дыхания и его отсутствия. Скарамучча звенит серьгами и перевёрнутой комнатой. Он держит за плечи и издаёт флёр опасности на добрые километры, один Чайлд, как дурак, на неё ведётся. Душно. Неприлично. Удивительно. — Не обольщайся. Я не встречаюсь с неудачниками.

Он предупреждает, и это обнадёживает. Честность ещё никогда не была настолько успокаивающей.

Чайлд поднимает взгляд и ловит чужое дыхание слишком близко. Ситуация начинает больше напоминать правду. На бёдрах Скарамучча ощущается нечестно правильно, болезненными костями и мягкой кожей, теплотой и давящим трепетом. Он накаляет воздух до предела и сжимает руки на плечах: — Я даю тебе этот шанс в порядке исключения. Лицо отзывается на холодное прикосновение. Внутренности закипают. По мозгам растекается туман и пьянящий голос продолжает неторопливо: — Только потому что ты достаточно хорош. Смазанное касание отпечатывается на горячей шее. Влажное и грубое, но Чайлду изначально наплевать, насколько жестоко с ним обойдутся. Скарамучча сверху, и это кажется, строго говоря, самой идеальной и верной вещью в жизни. Как бы там ни было, а проект они проверяют на практике. Минчи обязана дать им дополнительные баллы за усердие и тягу к знаниям. Голова идёт кругом от повышенного ощущения реальности и давящего, опаляющего жара вокруг. Ветровка чувствуется инородной, а сердце находит новую норму в аритмии. Тарталья откровенно сходит с ума, когда ладони Скары тянутся к краю майки. У него болезненно сводит всё, сжимает и миром, и другим человеком. Действительно идеальный. Это кажется культом тела, но больше — культом Скарамуччи. Тарталья организатор и главный член. Если бросить заявку на создание подобного клуба в школе, то директор будет шокирован количеством участников. Они выпадают в новый уровень близости, где джинсы сковывают, а футболки душат. Скара оттягивает ворот неосторожно и ставит откровенную метку, будто это правда имеет значение. Льстит. — Тату? — спрашивает с усмешкой. Так что там про четырнадцатилетний бунт? — Вроде того. У Скары на видимых частях тазобедренных костей вездесущая сеточка и чёрные пятна надписей и драконов. У Скары пирсинги и ни одного опознавательного признака формальности. Весь из себя уникальный. Обыкновенный Тарталья поэтому и запал. Поэтому и смотрит так восхищённо. Поэтому и отзывается на каждый жест. — Ужасно, — заключает Скара и царапает сверху ногтями. Даже жёстче, чем стол, — ты слишком правильный для этого. — Теперь я тебя не интересую? Скара выдыхает в шею и сдавленно смеётся. Нежное внутри Тартальи подобную пытку не выдерживает, и парень безупречно этим пользуется, заползая пальцами под футболку. Тело Чайлда горячее солнца и изумительнее всего, чего Скаре доводилось касаться. — Ты должен понимать, к чему всё ведёт. Он не сомневается в Тарталье, но буднично напоминает. У того взгляд плывёт и мажет, растерянность сквозит в движениях и отголосках, согласие живёт в волосах. Хорошо. Скара чертыхается. Замечательно, блядь. Слишком, чтобы быть правдой. — Я понимаю. Такая податливость ни к чему, но Скара чувствует, как у самого куда-то едет крыша от отзывчивости и неподдельной красоты непорочности. Чайлд Тарталья. Аякс. Головная боль. Кусок солнца волос под белыми руками и грубостью. — Неси ответственность. Хотя бы здесь. И Скарамучче нравится чувствовать сладость сахара от травяного чая на чужом языке, сжимая вихры меж пальцами. Нравится слышать дрожь под ладонью на животе. Беспорядочность ему тоже неприлично нравится.