Чёрная грязь

-Не туго?—Скрывая свою излишнюю тревогу спрашивает Чуя, проверяя верёвки на запястьях лежащего под ним парня. Сам он устроился на бёдрах Осаму, справляясь с тугими узалми. -Очень туго, сейчас умру, развяжи,—закатывает глаза шатен, тихонько цикая. -Я сейчас реально развяжу,—предупреждающе, низко говорит он, но противоположно своим словам затягивает узел туже. -Тц, ты спрашиваешь это уже четвёртый раз за вечер. Всё нормально, Чуя, не парься,—Дазай мягко улыбается, чувствуя тяжёлую верёвку у себя на руках. Та туго стягивала запястья вместе, привязывая к изголовью кровати. Выбраться из такой даже ему не под силу, наверное. -Не париться это больше по твоей части, идиот,—пальцы Накахары перестают возиться с верёвкой. Ведут ниже по рукам, предплечью, останавливаясь на груди. Чуя немного приподнимается, подвигается чуть ближе. Рыжий ощупывает тонкие рёбра, вызывая на тёплой коже Осаму тонкие мурашки,—постоянно так говоришь. Не парься за то, не парься за это, а потом когда проблемы из-за твоей беспечности ты на других сваливаешь. -В этом и смысл,—хмыкает в ответ, после небольшой паузы тот. Он затруднено ёрзает бёдрами по простыни, чувствуя чужие пальцы на себе. Вместе с бинтами пропал и некий второй слой кожи парня, касания ощущались острыми покалываниями. Даже прикосновения Чуи доставляли мало удовольствия, а чувствовать себя таким уязвимым было даже немного страшно, зная характер мафиози, и того, почему сам Дазай сейчас связан,—я всегда сваливаю всё на,—он резко прервался, чувствуя, как зубы напарника грубо кусают розовый сосок, что для шатена являлся сплошной эрогенной зоной. Он тихо вздыхает, закусывая губу,—Чуя, блять. Накахара лишь медленно ухмыляется в чужую кожу. Целует чуть ниже ореола, поднимает голову, ставя подбородок на тонкие рёбра Дазая. -Что?—невесомо говорит он, изображая такую детскую невинность, что Осаму чувствует себя педофилом,—ты сам просил себя связать. -Я передумал,—бурчит в ответ Дазай, понимая, что ничерта он не передумал,—теперь я не хочу быть под тобой. Отвяжи меня и я тебя отыме- Его опять прерывают сильные руки, только уже на шее. Пальцы рыжего мафиози обвивают шею шатена, перекрывают воздух. Вроде бы не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы наконец заткнуться. Дазай мычит что-то нечленораздельное, откидывает голову на подушку и агрессивно пытается втянуть носом чёртов воздух. Но рыжий дьявол, сидящий на его бёдрах не даёт даже такой привилегии. Тем временем Чуя, наслаждаясь хоть такой тишиной ведёт проворными пальцами по белым шрамам Дазая. Их было много. Они были белые, тонкие. Иногда напоминали изящные рисунки какого-то уж очень жестокого художника, что лезвием творил это искусство на теле Осаму. Новых ран почти что не было: только старые остались как напоминание и всей той боли, что пережил бывший мафиози. Накахаре всегда было больно смотреть на эти отметины. Так странно осознавать, что у всех людей есть прошлое, и даже с виду беззаботный Осаму несёт свою нелёгкую ношу. Но с другой стороны шрамы так же и привлекали. Осознование того, что ты трогаешь не просто кожу, а целую историю, создавали определённый шарм и атмосферу. Осаму опять нетерпеливо ёрзает на месте. Ему томительно. Рука Чуи не задерживается на шее, ведёт ниже, оглаживает ключицы. Осаму был нетактильный. Даже с Чуей, с которым он был в отношениях он редко давал себя трогать. Разве что короткие объятия перед выходом из дома, и то, если Накахара спросит разрешения. Фраза "можно тебя обнять?" Стала уже для рыжего привычнее, чем "привет" и пока". Накахара, в отличии от шатена был гараздо более тактильный. Ему было важно потрогать, ощутить. Только в такие моменты он мог вдоволь натрогаться, наиграться. Хотелось даже не в большей степени интима, возбуждение было, но оно не давило. Было лишь желание... сильное желание потрогать. Прикосновения же были настоящей пыткой для Дазая. Он извивался под чужими руками, ему было неприятно. Какие-то странные, колкие ощущения были даже от его пальцев: красивая фраза "только его прикосновения мне приятны" не работала. Осаму было тошно. Было чувство, будто при каждом касании к его открытой коже по всему организму расползается тёмная жижа. Она была живая, разъедала его плоть, пожирала органы из нутри. Растворяла кости как будто бы в кислоте, пробралась к лёгким, делая в них дыру. Уничтожала желудок, хребет. Осаму снова поджал губы. Ему больно. Но Накахара продолжает. Он касается губами выпалого, хужого живота. Языком проводит вокруг пупка, целует тазовые косточки. Он знал, что чувствует Дазай. И это причиняло ему какое-то странное, садисткое удовольствие. Осаму был сложный человек. Никогда не знаешь, что у него на уме. Его действия невозможно предугадать и понять. Он всегда был умный, осторожный. Даже в своей маске он никогда не расслаблялся полностью. Казалось, в этом человеке нет места любви. Но Чуя смог поместиться в его сердце. Накахара был дорог Дазаю. Всё в нем уже казалось привычным. Его волосы, рыжие, как самое яркое пламя, которое никогда не угаснет. Глаза казались такими стеклянными, как у фарфоровой куклы. Но Осаму всё равно хотел в них потерятся, как будто внутри его ожидает коридор, нет, целый лабиринт из зеркал. Веснушки на щеках. Их не видно из далека, но если целовать щёки то можно заметить. Как звёзды рассыпались на небе. А руки... эти кисти рук хотелось возносить в молитвах. Перчатки всегда скрывали одну из самых красивых частей тела Чуи. Они были тонкие, довольно грубые, с глубокими, казалось уже хроническими мазолями. Но они все равно были идеальны. Дазай Осаму обожал Чую. Любовь это, или одержимость? Детектив еще сам не решил. Чуя же любил Дазая. Гараздо более здоровой любовью, чем тот его. А ещё больше он любил... такой его вид. Безпомощный, в каком-то смысле немощный. Жалкий. Смотреть, как он извивается на кровати, пытается скрыться от чужих губ было прекрасно. Хотелось записать все это на камеру и любоваться весь день, хотя нет, всю жизнь. -Чу...я.. хватит..,—Дазай не шепчет, он мямлит. Ему плохо. Чуя видит это. Чтобы пытать Дазая было достаточно просто касаться его. Осаму уже достаточно настрадался, чтобы получить вознаграждение. Чуя хмыкает, и убирает руки и губы с тела шатена. Тот облегчённо выдыхает, прикрывает глаза. Накахара цепляет резинку его боксеров. Стягивает из сначало до колен, а потом и вовсе откидывает на кровать. А член то у Дазая стоит колом. А потом он ещё и говорит, что не мазохист. Чуя заправляет волос за ухо, проводит по стояку рукой. В ответ-лишь вздох. Так мало для возбеждённого шатена, и так много для мафиози, который такие вздохи из него выбивает редко. Губы тонко ложатся на голову ствола, языком упираясь в урерту, как будто пытаясь войти им внутрь. Уста ласкают нежную поверхность, обхватывают уздечку, а позже и вовсе опускаются ещё ниже, ртом насаживаясь на член. Дазай хнычит. Минет от какой-то ночной бабочки, которая за небольшую сумму решила ублажнить клиента-это одно, но минет от Чуи-совсем другое. Осаму полностью отдаётся любимым губам, рту, языку... уже даже не смотрит на то, что творит Накахара. Лишь чувствует как он втягивает губами плоть, слизывает естественную смазку со стояка, доводя до разрядки даже быстрее, чем Дазай ожидал. Он изливается в горячий рот со стоном. Стон этот протяжный, скулящий. Накахара более, чем доволен. Но это ещё не все. Ещё не отошедший от оргазма Осаму тяжело дышит, теребит пальцами верёвку на руках. Чуя усмехается. Он опять наклоняется к его животу, облакачивается щекой на него. Чуя вдыхает запах влажной кожи, понимая, что скорее всего ему ещё долго не представится такого шанса. -Развяжи меня.—Осаму томно. Он готов умолять о том, чтобы к нему больше никогда не прикосались. -Да ладно тебе, все было не так уж и плохо,—смеётся Чуя, опять возясь с верёвкой на чужих руках. -Минет, да, был отличный. А всё до него мне не понравилось.—возмущается шатен, скорее демонстративно. -На это и расчёт, неженка. Верёвка скидывается с запястей, и Дазай снова чувствует пленящую свободу. -Я тебе это еще припомню, тумбочка,—злостно шипит Осаму, но почему то в ответ получает лишь улыбку тонких губ Чуи. -Ха-ха, буду ждать этого. Дазай и сам не осознает того, что его губы тоже рассплылись в нежной улыбке.