Time to say goodbye

В эту снежную и промозглую до одурения весну Малфой возвышается рядом со свежевырытой могилой своей несостоявшейся невесты. И по-особенному, мертвецки бледному оттенку кожи ее лица, он понимает, что она уже никогда не будет живой. Астория… Ее имя болезненно перехватывает горло, если произнести его неосторожно, и является неким отголоском прошлого. Прошлого, которое стало настоящим, но не претворилось в будущее. Может и к лучшему. Драко монотонно щелкает пальцем по рукоятке зонта и пустыми глазами тонет в черноте глубокой могилы, что поглощает тело Астории. Они не успели построить семью, не успели родить первенца и провести даже обряд венчания, что связал бы их магические силы. Она мертва. Абсолютно и неоспоримо. Её холодное тело обтянуто изысканным струящимся платьем. Именно тех тканей, что она любила. Кости, проступающие сквозь белесую кожу, пожираются мерзлой землей. А была ли Астория живой хоть когда-то? Вечная фарфоровая статуэтка с вышколенной осанкой, гордостью во взгляде и острым слухом, что на каждый звук откликалась с благородной улыбкой. Скульптура вечности, заключенная в человеческую оболочку. Он определенно не был бы с ней счастлив. Драко косится взглядом на толпу возле могильной ямы и сглатывает, когда замечает знакомую фигуру. Маниакальность, с которой он пялится на нее, граничит с озабоченностью. Его кадык дергается и он возвращается глазами к гробу из дорогого сорта дерева, который уже облизывает земля, принимающая Асторию в свои объятия. Он поворачивается еще раз в сторону, где только что видел Грейнджер, и чувствует себя психом. Но он самовольно пригласил ее на похороны. Чтобы на завтра об этом узнали во всех уголках магической Британии, в статье, написанной её рукой. Видя, как Дафна рыдает на плече своего отца, он рыщет взглядом и снова цепляется за клочок кудрявых волос, торчащих из-под мантии. Только она среди самых близких людей для Гринграсс. Только ей позволено осветить эту утрату священной семьи в заглавной прессе магической Британии. Только она — единственная не чистокровная на этом празднике смерти.

***

Трапеза после похорон слишком вычурная. Малфой не притрагивается к еде и только и делает, что смотрит на Грейнджер, которая сидит напротив него. Ее ничего не выражающее лицо вспыхивает, когда она на мгновение поднимает на него свои глаза. Ровно полминуты ни один из них не отводит свой взгляд, невербально подтверждая то, что не срывается с языка. Драко отбрасывает приборы и покидает поместье Гринграсс, не говоря ни слова. Его поймут. На границе аппарации он ждет несколько секунд прежде, чем появляется Грейнджер и Драко хватает ее за руку. Их затягивает в вихрь, выкручивает спиралью и выплевывает у него в поместье у потушенного камина. Драко сразу же припирает ее к старинному порталу. Грейнджер охает и смотрит на его губы. Он чувствует гребаную жадность до ее тела, хочет нещадно вытрахать, и не отвечает за свои помыслы, покрытые поддельной скорбью. Он ждет. Она кивает. Ему откровенно плевать на то, что сочтут смертным грехом и безрассудством, а что добродетелью, когда он окажется в чистилище. Подхватив девушку под бедра, он перемещается с ней в холл. — Без поцелуев, — выдыхает она в его подбородок, и он смиренно прикрывает веки. — Верно, без поцелуев. Ты права, — он прижимает ее к дверному проему, задев таким образом постамент справа от себя. Ваза ювелирной работы со звоном разлетается о пол, оставляя на нем крупицы былого великолепия. Драко ловит взволнованный взгляд девушки, которым она оглядывает осколки, но взяв ее за подбородок, он оттягивает подушечкой большого пальца ее нижнюю губу. Он снова зачаровывает ее своими уверенными действиями, шаря рукой под подолом платья и находя то самое разгоряченное местечко между ее ног. Пальцы касаются влажного белья и Драко, опустив голову, шумно выдыхает. — Я просто трахну тебя, Грейнджер, — шепчет он, скользнув длинным пальцем вдоль ее половых губ, прикрытых лишь тонким кружевом. — И больше этого не повторится. Гермиона снова кивает в такт его мыслям и подается бедрами вперед, толкая себя на его манящие пальцы. Судорогой сводит всё внизу живота от неправильного, такого дикого возбуждения, которое вспыхивает между ними. — Да, — произносит она. — Именно так. Он тут же перехватывает ее, поудобнее усаживая к себе на бедра и сжимает за ягодицы. Ударяясь плечом в дверь, Драко заносит ее в свою спальню. Дымка тонкого аромата от белых цветов скользит и исчезает в воздухе. Им же пропитан и шелк простыни глубокого зеленого оттенка. Оставшись один на один в безмолвной комнате, они больше не смеют взглянуть друг другу в глаза. Драко торопливо комкает подол ее юбки, прижимая к кровати. Пальцы ощущают дрожь кожи, мягкую ткань, а затем тепло. Влажное тепло, которое становится совсем горячим, когда он погружается в него двумя пальцами. Он закрывает ее своим крепким телом, вдавливая в матрац, который прогибается под ними. Влага сразу же становится холодной, когда он вынимает пальцы и со стыдом облизывает их, стараясь, чтобы она не видела этого. Запретное наслаждение балансирует на грани его безысходности. То, как она приподнимает свои бедра навстречу его твердому члену под брюками, немедленно приводит в чувство, и он впопыхах неряшливо стаскивает их с себя. Так же Драко поступает и с ее платьем, задирая его вплоть до ее груди, оставляя белье и тонкие чулки на месте. Ему необходимо перевернуть ее, чтобы не смотреть в просящие глаза, и Драко подминает тело Грейнджер под себя, по-животному устраиваясь между ее ног, не снимая, а просто сдвигая нижнее белье в сторону, и наваливается всем телом. Входит и замирает. Жар проникает по его сосудам, доходя до солнечного сплетения, и разливается по телу. И, как только она совершает поступательное движение тазом, скользнув ягодицами по его члену, он берет свой темп и вдавливает ее в постель. Глухие всхлипы доносятся до него и он вонзается быстрее, стараясь поймать свою разрядку. Опустив руку на ее затылок, Драко сгребает пышные кудрявые волосы и накручивает их на кулак. Услышав ее протяжный стон, он дергается членом внутри. Как же она прекрасно стонет под ним. Как ее тело становится тем самым берегом, о который он может не разбиться, а прильнуть и спастись. Он блаженно горд тем, что трахает ее. Трахает так, что искрами летят сгустки магии между ними. Глаза сами прикрываются от тянущих спазмов в паху. Он близок. Ладонь вместо волос уже сжимает ее горло, и он слышит как она зовет его. Впервые по имени. — Драко… Драко! Гермиона выкрикивает его имя на выдохе, между грубыми хлопками его бедер о ее кожу. Значит ли это, что ей хорошо? Драко увеличивает амплитуду, без стыда вонзаясь в ее гибкое податливое тело. Она сжимает его изнутри, и он подхватывает ее, впиваясь в упругую задницу, бесцеремонно оставляя свои отпечатки. Ей хорошо? Кажется, она уже умоляет. — Драко! Драко, остановись! Она что, плачет? Черт! Он резко выходит из нее, теряя желанное возбуждение. Ее тихие всхлипы в подушку подталкивают его судорожно подхватить брюки и начать спешно одеваться. Пальцы путаются в ремешке и замке на ширинке, и он, чертыхаясь, ударяется о дверцу шкафа. Отсутствие мыслей о том, что ему стоило сказать или сделать, сжимает его горло, и он осматривает ее тело с порозовевшими отпечатками своих пальцев на бедрах. Грейнджер спешно поднимается и сползает с постели, задевая пальцами ног лакированный пол. Она даже не смотрит на Драко, и, смахнув слезы со щеки и подбородка, быстро одергивает черное траурное платье поверх скромного белья, так и не снятого из-за спешки, и встает напротив него. Всё это выглядит так кощунственно, будто бы они с ней только что станцевали на костях под симфонию смерти, и всё произошедшее было лишь одной из ее фальшивых нот. Вспышка эмоции и внезапных чувств окатывает его хлесткой волной, и Драко подрывается, чтобы что-то сказать или коснуться ее, но рука застывает в воздухе, и он лишь наблюдает, как она выглядит совершенно оскверненной, словно он надругался над ней. Но ведь они оба хотели этого, или ему просто почудилось ее согласие? Драко садится на пол и растирает шею усталой рукой. Грейнджер лихорадочно мечется в поисках туфлей и, найдя их возле зеркала, поддевает их под каблуки и убегает босиком из комнаты не попрощавшись, закрыв дверь по другую сторону. Гул от хлопка разносится по пустынным и длинным коридорам поместья, застревая где-то в его разбитом сердце.

***

Гермиона еще долго пытается справиться с ощущением загнанности, прижимаясь затылком к кирпичной кладке переулка, куда она только что аппарировала. Она ворошит и перекидывает воспоминания о встрече с Малфоем в своей голове, не находя этому вороху логического объяснения. Она сама дала согласие и по своей воле оказалась в ловушке из собственной наивности. Тяжело и медленно она втягивает сырой воздух ноздрями, дабы не закашляться. Холод подступает к ее лодыжкам и она встает ровнее, стараясь не поскользнуться. Ее уверенность в завтрашнем дне тает как снег под туфлями. Между ног всё еще влажно и горячо от касаний Малфоя, и она ненавидит себя за слабость перед ним. Но она всё забудет, когда вернется домой. Она сможет разорвать в себе порочный круг, обмотанный тугой проволокой вокруг шеи. Останутся синяки — ну и пусть. Она вонзает каблук в тонкий лед застывшей под ногами лужи и смотрит на паутину трещин вокруг дыры. Точно такая же образовалась и в ее груди. Пока что небольшая, с мелкой сеткой трещин, которые могут затянуться, если наклеить на них исцеляющий пластырь. Но что-то постоянно хрустит внутри, как стекло на зубах, и крошит в месиво всю ее былую решимость. Ноги ватные, вернуться домой так же сложно, как и сказать самой себе «прости», будто это излечит или действительно заткнет голос совести. Она перемещается по точкам аппарации ещё несколько раз, нарочно делая себе больнее, чтобы её непременно стошнило в одном из переулков. Под конец перемещения её мутит, но она стойко держится, выходя в проушину между магазинчиками Косого переулка. Её сразу же толкают в бок, и Гермиона замечает, что абсолютно амебно реагирует на агрессию прохожих. Разбитость внутри дополняется полнейшей апатичностью. Ноги несут её домой, где она встретит своего мужа. Не настолько любимого, как кто-то мог бы подумать, но этот островок под названием «дом» — все, что она сейчас хочет почувствовать. В продуктовой лавке ей передают сверток, и она, расплатившись несколькими монетами, испаряется с шумных улиц. Вбежав по лестнице, она собирает почту, оставленную совами возле входа и толкает дверь. Рон в кресле гостиной, бессмысленно переключает каналы и потягивает кофе. Заметив её возвращение, он поднимается с кресла и подходит вплотную к ней. Его улыбка кажется недоверчивой и Гермиона уклоняется от поцелуя, думая о том, что могла пропахнуть запахом тела Малфоя. Лучшее, что она может сделать в данную минуту, это юркнуть в ванную и смыть с себя следы порочной связи, которые щекочут кожу. Забрав у нее продукты, Рон скрывается на кухне. Гермиона благодарит Мерлина за то, что аромат сваренного им кофе заполняет весь дом, и её страх может пока не взбираться по позвонкам к самой шее, дабы задушить её. Она сбрасывает туфли и уходит, запираясь в ванной. Прежней безопасности дома, как она ожидала, больше не чувствуется. Теперь он похож на карточный — чуть что и развалится к чертям, оставляя после себя груду бесполезных обломков их жизней. Вода медленно сочится из-под крана. Ладони трясутся и Гермиона расплескивает воду, прежде, чем ополоснуть ей лицо. Звук разбитой посуды раздаётся в кухне и она замирает словно ей вдарили Остолбенеем. Потом слышится несвязная ругань на Живоглота и она выдыхает, медленно, будто под водой, стараясь зря не расходовать кислород. Резко закрутив кран, она обтирается полотенцем и смотрит на свое отражение: весь макияж к черту, губы подрагивают, словно она готова расплакаться. Несколько раз она взмахивает палочкой и накладывает чары, чтобы не выглядеть столь удрученной и загнанной. Гермиона знает, что сама выстроила для себя эту тюрьму, в которой вместо бетона на полу вязкая трясина. И, если слишком активно шевелиться, она затянет её полностью. Но, тем не менее, она всё ещё жива и способна здраво мыслить, поэтому, отпустив мысли, комом жвачки слепившие ее извилины, она скидывает всю траурную одежду вместе с бельем в корзину и накидывает халат. На полках со скудным запасом косметики она ищет пузырек с зельем, но одергивает себя тем, что даже не помнит, когда в последний раз пользовалась противозачаточным. Придётся купить его или сварить, но вариант с готовкой зелья отпадает сразу же. Рон не поймёт. У нее есть двое суток, за которые, она уверена, сможет раздобыть нужное снадобье и принять его. Секс с Малфоем не должен стать причиной её внезапной беременности от него. Это исключено. Боже, о чем она только думала… В новом приступе паники Гермиона закрывает дверцу шкафчика и опирается на край раковины. Низ живота продолжает ныть чем-то предательски сладостным. Ее стоны под ним были настоящими и такими… громкими? Хоть раз она позволяла себе так раскрепоститься с Роном? Мерлин, нет! Она отпирает дверь в ванную и врезается в грудь мужа. Он улыбается. Снова. — Живоглот такой дурной, — произносит он и кивает в сторону кота, который слизывает молоко с пола. Половина бутылки под столом. Лужа молока растекается по кухне, а Рон просто чешет рукой затылок и смотрит на Гермиону, которой невдомек, что тут только что произошло. — Надо убрать, — Гермиона торопится навести порядок и не замечает как Рон подбирается к ней сзади, пока она палочкой наносит очищающие заклинания. Он хлопает её по заднице и трется ширинкой о ягодицы. — К чему это? — слетает с ее языка, когда она в испуге оборачивается на него. Лицо Рона полно смешанных эмоций. Он не зол и не весел, что-то среднее. — Ты снова выпил, да? Она знает, что он с недавних пор начал припадать к бутылке, когда ему становится скучно, но чтобы это делать в те моменты, когда бывает дома — уже слишком. Гермиона отстраняется, и его взгляд становится не добрым. — Ты развлекалась, а я? — Я не развлекалась, — кричит она против силы зубодробящих эмоций, которые толкают её всё ближе к краю. — Я была на похоронах. — Ну да, да. Малфой и вся их шушера, слышу это постоянно. — Ты не можешь попрекать меня моей работой. — Ходить закапывать людей — не твоя работа. — Он попросил написать статью и доверил это мне. — Кому же, как не Грейнджер. Может, он просто издевается? — То, что умерла его жена, тоже по-твоему его добровольное самоистязание? — Хватит на меня орать, Гермиона! — обозленно отвечает он и отступает, касаясь дверного проема в кухню. — Просто не желаю слышать об этой семейке больше ни слова. — Придется, потому что я с ними работаю. — Как благородно! — Рон выплевывает это и с силой ударяет кулаком о косяк. Краска шелестя осыпается на пол. Слезы подрагивают в глазах Гермионы. Вся она угасает. Из неё будто из мягкой свечи выдергивают фитиль, оставляя лишь глубокую дыру, которую теперь не залечит и пластырь. Молча она выдерживает его взгляд и уходит с кухни так и не покончив с заклинанием. Позже, она уверена, сможет довести дело до конца, но не тогда, когда Рон взбешён произошедшим. Он будто бы заранее уличил её в неверности и ищет повод вытолкнуть на поверхность самое гнусное — то, что она закапывает в могилу, как и себя саму. Но в дверном проеме он хватает ее под локоть и прижимает к стене одной рукой. Ей ли не знать, каким сильным может быть мужчина играющий в квиддич на постоянной основе. Сглотнув ком страха, который колюче прокатился по ее телу, она, не теряя самообладания, смотрит ему в глаза. Рон играет желваками, и она ждёт чего-то вроде удара или нового обвинения, хотя на ее памяти он никогда ее прежде не трогал. Спустя минуту предательской тишины и его шумных выдохов, Рон отталкивает ее от стены и уходит наверх, не произнеся больше не слова. Слезы сразу же льются потоком, обнажая сдерживаемое. Гермиона сползает по косяку вниз, ставит заглушку и всхлипывает от навалившихся эмоций. Горячие соленые капли падают на ее колени. Гермиона уверена, что наутро он забудет о стычке и будет вести себя как прежде. Как же это самонадеянно. Утром выйдет статья, и ей не хочется даже видеть выражение лица Рона после прочтения Пророка. Гермиона перестаёт всхлипывать и поднимается с пола. Ей пора в постель. Но делить ложе с мужем в эту ночь уже нет особого желания, потому что на теле до сих пор отпечатки ладоней Малфоя. Он был так жаден до нее, что не церемонился в движениях. Он был чертовски возбужден ее внезапным согласием, что готов был без перерыва вминать ее в постель на протяжении всей ночи, не меньше. Но в тот короткий миг, за который она почувствовала его жёсткость и отчаяние, с которым он вонзался в нее, затмил всё, что у нее когда-либо было до. Да и было ли… «Проявляет ли Малфой хоть когда-нибудь нежность и ласку?», — становится очередным вопросом в ее тяжелой голове, но она сразу же запрещает себе думать об этом и задвигает эти мысли так же глубоко, как когда-то поступала с нелюбимыми книгами. Дальше с глаз и вон из сердца. Тишина на втором этаже дома даёт ей понять, что Рон скорее всего лег спать. И к лучшему. Она отправляет статью в редакцию, не меняя в ней больше ничего. Малфой получит то, что просил, без единого изъяна. После она берет с кресла плед и сворачивается в незаметный клубок на диване в гостиной. Таким же образом спутаны и ее мысли, отчасти неспокойные и тревожные. Злости нет, только несоизмеримое с её внутренним кратером желание вернуться. Спустя пятнадцать ударов сердца она подскакивает, чем будит кота, уже уснувшего в ее ногах, и спешно накладывает на себя заклинания, переодеваясь. Она скажет Драко о том, что всё это было ошибкой. Что ее согласие было продиктовано лишь нервным потрясением и ничем более. Они забудут об этом, как о страшном сне, и, если будет нужно, сотрут друг другу это чертово воспоминание. Но на мгновение ей показалось, что она хотела бы помнить.