Огни Парижа

Пролог В прошлом Она смотрит на темнеющий собор, а потом снова вниз, на крошечного ребенка, которого держит на руках. Она прижимает его к себе чуть крепче, нечаянно стискивая слишком сильно. Он разражается тоненьким протестующим криком, самым громким звуком, что она вообще от него слышала, и она успокаивает его тихим воркованием и поцелуем касается лба. Он — хороший ребенок. Тихий, спокойный, его огромные голубые глаза всё подмечают. Она знает — он будет очень умным. Очень умным и красивым, с шапкой темных растрепанных волос, оттеняющих бледную кожу и его невероятно синие глаза. Он — самое красивое, что она когда-либо видела. И ей отчаянно хочется оставить его. Его хрупкое, теплое тельце прижато к ней. Он смотрит так, будто знает, что у нее на уме, в его глазах безоговорочное доверие. Она вновь крепко сжимает его. Ей он кажется идеальным, несмотря на… Но она не может оставить его. Жить с отцом, пока труппа путешествовала по всей стране… ей было сложно, но не невозможно скрывать от него беременность. Он — не жестокий человек, но строгий. Гордый. Он ни малейшего понятия не имеет о том, как растить дочь, хотя в том и нет его вины. Он ждет, что она будет работать и держаться сама по себе, всегда оставаясь с труппой. Она изо всех сил пытается быть хорошей дочерью. Если бы отец узнал, что его дочь беременна, если бы он заподозрил, что она ускользала в ночь, чтобы встречаться с парнем, ее бы он поколотил за непослушание, а его нашел и заставил жениться. Но теперь слишком поздно. Она думает о несчастном случае, унесшем жизнь юноши, которого она любила. Несчастный случай, невезение — и его уже не было, а она осталась одна… во всяком случае, она так думала, пока не поняла, что беременна. Она была слишком напугана, чтобы рассказать отцу. Они и сами едва справлялись, лишних денег на ребенка у них не было. И точно не на такого… уникального, как ее малыш. Она знает — труппа сказала бы, что он проклят. Они практически наверняка попытались бы утопить его, назвали юродивым или порождением зла. Она не может допустить, чтобы это произошло, и поэтому ей пришлось идти в единственное пришедшее на ум надежное место, где ее малыш будет в безопасности. У нее есть всего одна хорошая шаль, и она бережно завернула в нее ребенка, надежно отгораживая его от ночной прохлады. Она не очень хорошо умеет читать и писать, но ей удается нацарапать несколько слов на клочке бумаги, вырванном из книги. И она засовывает записку глубоко в мягкие складки ткани, поближе к сердечку малыша, где письмо будет в безопасности, и оставляет краешек немного торчать, чтобы его заметили. Она снимает свое ожерелье — единственное наследство от матери — и кладет его рядом с бумажкой. Она целует его в лоб один раз, а затем еще, прижимаясь губами к еле уловимо пахнущей коже, тонкой и мягкой под ее прикосновением. А потом, прежде чем у нее сдадут нервы, она, аккуратно положив ребенка на ступени перед главным входом собора, тянет шнур звонка, разворачивается и убегает прочь. Она спотыкается, плачет и пытается не всхлипывать слишком громко. Она укрывается за уличной колонной, пытаясь усмирить неровное дыхание, а потом медленно открывается главная дверь собора. Оттуда выходит молодой священник, оглядываясь по сторонам. Она видит, когда именно он замечает маленький сверток на ступенях. Видит, как он наклоняется и поднимает его, видит, как он вытягивает записку из шали. Son nom est Castiel. Il est un ange. (Его зовут Кастиэль. Он ангел. - прим.пер.) Священник поднимает голову, оглядывается вокруг, и в какой-то момент ей кажется, что он ее замечает, и она хочет подбежать обратно к собору, пасть на колени и умолять. Молить о прощении у него, у бога, но прежде всего — у собственного ребенка. Но потом священник разворачивается, забирая у нее ее малыша, и идет обратно внутрь. Дверь за ним захлопывается. Ее рот открыт в немом плаче, пальцы прижаты к губам, там, где еще ощущается последнее прикосновение к его коже. Она натягивает свою потрепанную кофту до самого носа и глубоко вдыхает, улавливая ни с чем несравнимый запах младенца, все еще пропитывающий ее одежду. Она оседает на землю и плачет.

~~~

Двадцать пять лет спустя Услышав громкий и чистый соборный звон, Дин поднимает взгляд на колокольню. Бродя по пустынным улицам, он потихоньку обвыкается в пока новом для него городе. Небольшой собор, несомненно, сейчас заполняется подобно праздничной индейке, чуть ли не трещит по швам от массы стекающихся в него прихожан, призванных в положенное время звоном колоколов. Сэм и Джесс уже сделали Дину выговор за отказ присоединиться к ним на мессе. Джесс сказала, что помолится за него. Когда Сэм под столом со всей силы пнул его в лодыжку, Дин улыбнулся и поблагодарил ее. Джесс беспокоится, что Дин так и не найдет себе девушку, если, приведя себя в приличный вид, не пойдет с ними в церковь. Практически все в городе идут на мессу. Магазины в воскресенье утром накрепко закрыты. Кое-кто из молодых, более либеральных прихожан могут открыть свои лавки во второй половине дня, но вот старая гвардия накрепко застряла в своем восприятии воскресенья, как дня отдыха. Дин не ощущает потребности в присутствии на мессе. Он знает, как они с Богом друг к другу относятся, и это устраивает обоих. Хотя его бы наверняка отлучили от церкви, скажи он это вслух, но Дин видит себя кем-то вроде анархиста от католицизма — и более чем счастлив общаться с Большим Парнем самостоятельно, в обход административных служб. Есть доля иронии в том, что он приехал в этот город, чтобы стать старшим реставратором и мастером по пристройке к собору, но наверняка не увидит его изнутри во время мессы. У него никогда не было особой потребности в организованной религии. Он дает слово и держит его, он заключает честные сделки, он помогает, когда в этом нуждаются или просят. И раз уж до сих пор его молнией не поразило, Дин полагает, что Бога все устраивает. Он проводит это тихое время, когда весь остальной город замаливает свои грехи и проступки, за прогулкой по улицам и рассматриванием собора со всевозможных углов. Он видит, что было на уме у архитектора изначальной постройки и где отдельные части и секции были пожертвованы в угоду то ли бюджету, то ли дизайну — тут у него точной уверенности нет. Сердце здания прекрасно собственной уникальной правильностью, и он понимает, почему жители этого города так рьяно охраняют и гордятся им. «Наша Дева», — ласково называют они его. Никто не называет его церковью или собором. Это всегда «Наша Дева». У нее четкие и величественные линии, и несмотря на то, что гребень ее крыши украшают статуи и горгульи, она не выглядит ни слишком вычурной, ни претенциозной. Дин чувствует тут же зародившуюся связь с «Девой», с нетерпением ожидая предстоящей работы. Он планирует завтра встретиться с епископом, чтобы обсудить чертежи и планы, уже одобренные его светлостью. Собор находится чуть в стороне от центра города, и дороги, ведущие к нему с четырех сторон, окаймляют его открытым пространством. Еще давным-давно было запрещено строить что-либо рядом с «Девой», и потому она стоит немного одиноко, возвышаясь над любым другим зданием. С того места, где стоит Дин, ему видны изготовленные из тяжелого дерева главные двери собора, их массивные петли всегда хорошо смазаны и свободны от сора, иначе двери ни за что не смогли бы так легко распахиваться. Он блуждает взглядом по окаймляющей входной проем резьбе, узнавая некоторых святых и пророков, запомнившихся ему на посещенных много, много, много лет назад уроках богословия, но все же многие фигуры ему неизвестны. Он скользит взглядом вверх вдоль замысловатой каменной кладки, его разум высчитывает, камни какого типа были использованы, и какие инструменты нужно раздобыть для их обработки. Наконец взгляд Дина достигает колокольни, где что-то кажется не совсем верным… В башне, неподалеку от одного из колоколов, стоит человек, оглядывающий город, как сам Дин — башню. С такого расстояния Дину едва удается различить фигуру мужчины, не говоря уже о лице, и он отстраненно задумывается, как же выглядит этот человек. Тот разворачивается, и Дину видится странный взмах черного, мелькание огромного плаща или чего-то еще, он не уверен, а человек исчезает.

~~~

Кастиэль пробегается кончиками пальцев по колоколам, легонько касаясь, чтобы услышать тихий отзвук каждого из них. Бурдон — самый громкий, самый большой, но Кастиэль предпочитает четверку колоколов поменьше, их гармоничные отзвуки ему приятнее, чем зубодробительный тембр бурдона. И несмотря на то, что предпочитает меньшие, он любит все колокола и старательно заботится о них. Кастиэль отчаянно желает, чтобы в его распоряжении был карийон, в котором изначально должно быть не менее двадцати трех колоколов. С двадцатью тремя колоколами он мог бы играть такие песни, каких этот город никогда не слышал. С двадцатью тремя колоколами, возможно, даже сам Господь смог бы услышать Кастиэля и сжалиться над ним. Однако с его стороны желать большего, чем уже есть — действительно эгоистично, и если бы епископ узнал о его тайном желании, о карийоне, то, несомненно, основательно отругал бы его за подобные мысли. Кастиэль заставляет себя не думать о том, чем не сможет обладать, и продолжает полировать колокола. Это одна из множества его обязанностей в соборе. Кастиэль полирует колокола днем, а ночью, когда собор пустует, полирует скамьи, смазывает петли, проверяя, чтобы все было готово для мессы. Он равномерно раскладывает молитвенники, расставляет корзины для пожертвований и заменяет все старые и непригодные свечи свежими. Ему даже позволено прикасаться к алтарю, напоминающему о его ничтожности. Он всегда помнит, что нужно, как учил епископ, потуплять глаза и никогда не поднимать взгляд, особенно когда лампада горит, обозначая присутствие Христа. Кастиэль благодарен за все свои обязанности, изначально порученные ему епископом. Он теряет счет времени, занимаясь полировкой, а когда свет под правильным углом падает на изгибы колоколов, они становятся еще прекраснее в своем блеске. Он пытается избежать зрелища собственного чуть искаженного, искривленного отражения на металле. Особенно когда не надевает плащ, и весь ужас его уродства и проклятья простирается позади него в своей чернеющей чудовищности. Его крылья. И несмотря на свои нередкие попытки притвориться, что их нет, на самом деле он никогда не забывает об их существовании. Тяжелые и плотные, они оттягивают спину, покачиваясь и сдвигаясь при каждом движении, поддерживая его равновесие и осанку. Когда он стоит на колокольне, как сейчас, ветер врывается в нее под острыми углами, зарываясь в его перья и щекоча их у основания. Он не может не прижимать крылья ближе к телу, как для тепла, так и для того, чтобы не дать ветру их беспокоить. Для него нет никакой тайны в том, почему его оставили на ступенях собора еще совсем младенцем. Его мать наверняка была в ужасе от его внешности. Епископ Захария множество раз говорил, насколько Кастиэлю повезло, что его отдали в храм на исправление, а не утопили или задушили, что было бы нормальным исходом вещей. И вдвойне ему повезло потому, что именно Захария нашел Кастиэля ребенком и принял его, дав торжественный обет Господу спасти эту бессмертную душу, если это вообще возможно, хотя и маловероятно. Захария сказал, что Бог самолично должен был проклясть Кастиэля так жестоко докучающими ему крыльями, и если бы Он когда-нибудь вообще подумал, что Кастиэль способен исправиться, то, конечно же, забрал бы их у него. В детстве Кастиэль каждую ночь молился о том, чтобы Бог забрал их, пока он спит, выдрал их из его плоти и затем обратил в прах. Каждое утро он просыпался с тяжестью и отчаянием на душе — крылья все так же оставались на своем месте, темные и безжалостные. Он больше не молится об их исчезновении, но лишь просит сил служить Богу и епископу изо всех своих возможностей, и чтобы Отец Небесный пожалел и помиловал его, когда Кастиэль наконец подойдет к вратам райским. Он молится о том, чтобы его душу не бросили в глубины Ада, где, как говорит Захария, она наверняка будет гореть в огне неугасимом, отвратительном, как сам Кастиэль. Иногда Кастиэлю хочется, чтобы его мама сжалилась над ним после рождения и утопила его. Захария говорит, что, вероятно, она пыталась, и именно поэтому он такой глупый. В общем, самой большой удачей оказалось то, что Захария нашел ему работу в соборе, иначе за пределами священных стен его бы без сомнений забили камнями за внешний вид, там для него не было бы ни единого шанса выжить. Кастиэль каждый вечер осознает свою удачу. Он благодарен за свои колокола, благодарен за пожертвованные прихожанами церкви книги, без которых ему бы просто нечего было читать. Он благодарен за то, что живет в соборе, пусть даже в отсутствие огня там холодно и гуляют сквозняки. Он благодарен Захарии, за то, что принял его и спас от утопления. И хотя они сохраняют тепло ночью и защищают его от дождя и ветра, он никогда не выражает благодарность своим крыльям. Он и помыслить о таком не может.

~~~

Захария знает, что ему судьбой предназначено стать Папой. Он знает это как свои пять пальцев. Это непреложно и неоспоримо. Он нужен Церкви. Он нужен Богу. Под его руководством и управлением Святая Церковь будет процветать. Освободится от еретиков, требующих реформ и революцию. Словно инфекцию, которую нужно вычищать жаром пламени, Захария выжжет семена недовольства из земли, и на этом месте взрастет более сильная, более крепкая вера. Его будут почитать. Восхвалять. Помнить. И на входе во владения Отца небесного он будет воспет ангелами. Вся его жизнь, сколько он себя помнит, была жестким и прямым путем к руководству Святым Престолом. Он — воплощение всего того, что нужно вере. Сила, стойкость, ум. И, конечно же, сострадание. Нет никого сострадательнее епископа Захарии. Нет в городе такого прихожанина, кто не знал бы о том, как он нашел бедного, несчастного ребенка на крыльце собора, когда был еще простым священником, и о том, как он принял этого ребенка и вырастил его в святости церкви. Кастиэль по случаю выходит наружу вместе с Захарией — на рынок, или когда тот навещает больных и умирающих. Он отлично справляется с ролью носильщика вещей Захарии, мешков с мукой и зерном для церкви. Увидев Захарию с Кастиэлем, люди смотрят на епископа с глубоким почтением и симпатией. Не единожды прихожане упоминали, что у Захарии должно быть чрезвычайно доброе и мягкое сердце, чтобы принимать кого-то вроде Кастиэля. Кастиэль всегда ходит с опущенной головой, ссутулив плечи в светлом плаще, словно смог бы заставить ужасные выпуклости, являющиеся его крыльями, исчезнуть, изогнувшись внутрь. Конечно же, никто и никогда не видел крыльев Кастиэля, за исключением Захарии и одного прихожанина много лет назад. Захария подошел к человеку — доктору — и попросил его, втайне, взглянуть на крылья и узнать, возможно ли их отрезать. Лекарь был в восторге от крыльев Кастиэля. Черные и блестящие, они дрожали, как и стоявший перед ним с широко открытыми серьезными глазами Кастиэль, на тот момент пятилетний мальчишка. Руки врачевателя затряслись, стоило ему коснуться оперенных отростков, и он одернул себя, сказав Захарии, что скорее отрежет собственные руки, потому что эти крылья, без сомнения, Дар Божий. Захария отлучил его от церкви и заставил всех прихожан сторониться его. Лекарь покинул город с позором и стыдом. Последним, что слышал о нем Захария, было, что тот умер, врачуя больных проказой или еще какие-то отвратительно пораженные души. Захария в тот очень четко дал Кастиэлю понять, что его крылья скорее всего не от Бога, но от самого дьявола. Такая чудовищность должна означать неполноценность души, и если Кастиэлю повезет, если он будет достаточно тяжко трудиться, тогда, возможно, Господь не обречет его гореть в вечных муках. И лишь благодаря бесконечному милосердию Захарии у Кастиэля есть, где жить. Однако как только Захария станет Папой, у него больше не будет возможности присматривать за Кастиэлем. Немыслимо, чтобы Святой Ватикан был осквернен присутствием Кастиэля. Он будет вышвырнут в мир, если только следующий епископ не окажется настолько же сострадательным и самоотверженным, как Захария. Но это дело десятое, и Захария не может позволить себе отвлекаться от своей конечной цели на всякие несущественные мелочи. Ему нужно оставаться сосредоточенным на текущей задаче — поднять собор до более соответствующего ему уровня. Расширение и обновление вознесут собор выше, сделают его самой знаменитой церковью во всей стране. Захария, как глава прихода и декоратор здания, привлечет к себе внимание Священного Города и, несомненно, за свою работу будет награжден саном кардинала. И тогда уже он направится в Рим, в Ватикан. После этого Папство обеспечено. Ну а пока ему придется трудиться в относительной безызвестности, выполняя задачи гораздо менее великие, чем предназначенные ему судьбой. И одной из таких задач является встреча с мастером по предстоящей реставрации, чтобы убедиться в его пригодности для этой работы. На пути Захарии в Рим не может быть ни единого неверного шага. Он последний раз перебирает составленные им для собора планы. Они идеальны. Грандиозные и впечатляющие, для него они станут главным достижением. — Ваше Преосвященство? Мистер Винчестер прибыл для встречи с вами. Он небрежно взмахивает на слова своего робкого секретаря: — Да-да. Проводи его. С первого взгляда на Дина Винчестера он понимает, что Бог испытывает его. Дин — это мужественная красота, крепкая сила и природная грация вкупе с поразительными зелеными глазами и очаровательной, красивой улыбкой. Дин подходит к нему с протянутой для рукопожатия рукой, и стоит его пальцам скользнуть по ладони Захарии, дрожь вожделения пронизывает позвоночник епископа, низменно и тяжело закручиваясь в его теле. У Дина крепкое и теплое пожатие, его кожа загрубела за годы работы. У него тело рабочего, бронзовый загар равномерно покрывает жилистые предплечья, сильные ноги обтянуты потертой тканью. Дин представляется, низкий глубокий голос касается тела Захарии, и тот запросто может вообразить, как эти мягкие роскошные губы шепчут непристойности ему на ухо. Мгновенная дрожь желания, эта искра греха пьянит, дезориентирует, и он осознает, что Дин ждет ответа, его глаза светят ожиданием. — Прошу прощения? — спрашивает Захария. — Я просто подумал, есть ли у вас на уме какие-то планы, но, судя по всему, Вы их уже разложили, — Дин изящным жестом показывает на стол с развернутыми на нем чертежами. — Да. Да, конечно, — бормочет Захария. Дин, обойдя стол, встает рядом с Захарией, чтобы посмотреть на планы, упирается руками в твердую древесину, перенося на них вес и скользя по бумагам целеустремленным взглдом. Захария не может отвести от него глаз. Он… прекрасен. — …возьму эти с собой? — Простите? — переспрашивает Захария. — Ваши планы, — повторяет Дин. — Я надеялся, что смогу взять их с собой, чтобы изучить. Подобрать материал и проверить цифры. — Уверяю Вас, подсчеты верны, — тут же говорит Захария. Дин улыбается теплой и ленивой улыбкой. — Я уверен, так и есть. Я люблю все перепроверить, чтобы быть уверенным в том, что хорошо понимаю задачу. — Ясно. Конечно. Ваша… жена не возражает, что вы приносите работу домой? — Не женат, — просто говорит Дин, осторожно сворачивая планы. Сердце Захарии от такого откровения заходится в ускоренном ритме. — Тогда, может, вам стоит иногда приходить на ужин. В качестве… гостя собора. Моего гостя. — Конечно, — легко отвечает Дин. — Посмотрим, как пойдут планы, и если у меня появится свободное время. — Человек должен есть. — Что он и делает, — отвечает Дин. Он отходит от Захарии. — Итак, я просмотрю эти планы, а потом мы сможем их обсудить. — Всенепременно. Мои двери всегда открыты для вас. В любое время. — Хорошо. Спасибо. Когда Дин уходит, Захария неотрывно следит за ним взглядом, наблюдая, как мышцы напрягаются и движутся под тканью одежды. Он тяжело садится, чуть затрудненно дыша. Дин Винчестер — наверняка испытание господне.

~~~

После предварительного просмотра всех планов у Дина сложилось довольно четкое представление о предстоящей работе. Не сказать, чтобы он остался в восторге и восхитился проектами Захарии, но с ними вполне можно работать. В основном они просто чертовски… «перегруженные». Похоже, Захария не желает оставить ни единой поверхности без отметок или украшений. Всё буквально вопит «посмотри на меня!», что скорее всего возымеет совокупный эффект подавления прихожан. В итоге они совершенно не увидят тонкостей, зато будут поражены тотальной вульгарностью. Возможно, ему удастся поговорить с епископом на эту тему. Упростить кое-что из проектов. Изменить кое-какие конструкции. Некоторые подсчеты тоже вызывают беспокойство. У него есть возможность лишь прикинуть объемы новых дополнений, но есть что-то совершенно неверное в том, как они ложатся на уже существующую архитектуру. Когда дизайн верен, Дин это нутром чует, а когда нет… ну, это он тоже чует. И в этих планах явно что-то не так, Дин просто не уверен, что именно. Вообще идея пересмотра чертежей вместе с епископом особого восторга у Дина не вызывает. При встрече тот показался довольно милым, но, подобно чутью Дина на конструкции и правильность строений, у него имеется похожее чутье в отношении людей. И это чутье насчет епископа оставляет в мозгу Дина легкое маслянистое ощущение. Епископ, может, и церковный, божий человек, но вот что-то в том, как он смотрел на Дина, вызвало у последнего зуд в затылке. В очень-очень плохом смысле. Проблема в том, что это работа всей его жизни. С теми деньгами и признанием, что Дин получит за эту работу, он хорошо устроится в жизни. И наслаждается этим. Работа над таким зданием, как собор, означает, что люди будут видеть результаты его труда ежедневно. Это станет частью их жизней, навсегда. И серьезность такой перспективы находит в нем отклик. Если ради этого здания ему придется иметь дело с Захарией, так тому и быть. И все равно он радуется, когда, придя в собор на следующий день, его информируют об отсутствии епископа на месте — тот встречается с высокопоставленными прихожанами, чтобы обеспечить дополнительное финансирование реконструкции. В это время в соборе тихо — лишь несколько прихожан сидят по различным скамьям, молча молятся или зажигают свечи. Он позволяет взгляду блуждать по зданию, подмечая работы по камню, высматривая дефекты в кладке или любые точки напряжения, проявившиеся с течением времени. Его взгляд скользит вверх по направлению к внутренней части колокольни, и ему практически удается различить края колоколов. Если он досконально последует чертежам Захарии, колокольня в нынешней своей форме будет разрушена, разобрана на материалы. Колокола уберут, перенесут в постройку поменьше, которая будет располагаться снаружи здания, натяжная система будет устроена так, что в колокола можно будет звонить, дергая за небольшие рычаги, а не за используемые сейчас огромные канаты. Какой позор, ведь эта башня — прекрасное произведение, классическая конструкция из белого камня с заостренными изящными арками. Она по-спартански прекрасна, без каких-либо украшений, за исключением необходимых для поддержания ее веса опорных конструкций. Его взгляд привлекает какое-то движение в тени, и Дин щурится, пытаясь рассмотреть получше. Наверху кто-то есть. Колокола за весь день не звонили ни разу, да и это не церковный праздник, так что не должно быть никакой нужды звонить в колокола. Темные альковы башни скрывают в тени все, что он мог бы различить, за исключением смутного намека на движение. Кто-то чуть подвигается. Не расхаживает, может быть, сидит? Он представить себе не может, кто станет сидеть в колокольне, за исключением кого-то работающего с колоколами. Это должно быть очень шумное, продуваемое всеми ветрами место, построенное для усиления и резонанса колокольного звона и не подразумевающее и намека на удобство. — А, Десоло. ("опустошенный" - прим.пер.) Дин поворачивает голову на тихий голос и видит рядом с собой невысокую женщину, рассматривающую колокольную башню, задрав голову вверх, точь-в-точь, как только что делал он сам. — Прошу прощения? — переспрашивает Дин. — Десоло, — повторяет женщина, жестом указывая на колокольную башню. — Он наверху, наблюдает за нами, — у нее восхитительный акцент, нездешний, текучий. Она осеняет себя крестным знамением. — Я буду молиться за него, — торжественно добавляет она, прикрывая глаза. — Кто он? Ее глаза остаются закрыты еще на несколько секунд, пока она оканчивает молитву, прежде чем повернуться к Дину. — Вы здесь недавно, да? — Да. Она удовлетворенно кивает, словно этого и ожидала. — Бедный Десоло — наш звонарь, самое жалкое и проклятое создание, он живет в башне. — Живет наверху? — недоверчиво спрашивает Дин. — Вы же не серьезно. — Как под присягой серьезно. — Почему? — Как я и сказала, он проклят. Епископ Захария в своем бесконечном милосердии и доброте принял бедного Десоло еще младенцем, несмотря на его уродство. Он одел его, накормил и приютил в доме Господнем. Более благоволящего епископа нигде не сыскать. Это истинное благословение — его руководство и мудрость. Избави нас всех Боже от такого несчастья. Дин пропускает мимо ушей ее неистовое восхваление Захарии и переходит к главному. — Какое уродство? Женщина снова крестится. — Я знаю только слухи, это не мое дело. Он ведь носит этот свой плащ, и никто не должен видеть его уродства при свете дня. Как только она замолкает, Дин ощущает невысказанное «но». Он чуть наклоняется вперед. — Но… Она с опаской оглядывается. — Но кое-кто видел тени, в полумраке сумраков и на рассвете. Странные очертания темноты и движение. Она запинается, и Дин наклоняется еще ближе, ожидая продолжения. Она молчаливо смотрит вверх на колокольную башню. — И? — наконец не выдерживает Дин. Она пожимает плечами. — И больше я ничего не знаю. — Давно он там? — в священном месте Дин продолжает говорить шепотом. Еще одно неопределенное подергивание плечами. — Много лет. Он не настолько стар, как я, — произносит она с самоуничижительной улыбкой. — Я была замужем и как раз родила своего первого малыша, когда Епископ принял его. — Никто… — начинает Дин, а потом неловко прерывается. — В смысле, Вы никогда не видели его, — заканчивает он, у него разжигается любопытство. — О, нет, забота о Десоло тогда легла исключительно на Епископа, бывшего еще простым священником. Конечно же, было множество слухов, они всегда есть, и иногда… иногда мы слышали, как бедный Десоло плакал, как любой другой ребенок, — женщина распрямляет широковатые плечи. — Но ему повезло быть принятым великодушным Епископом. Несомненно, вы сами в конце концов увидите Десоло. — Он выходит? Утвердительно кивнув, она поплотнее запахивает шаль. — О да, они с Епископом время от времени ходят на рынок, покупают что-то или перевозят товары для церкви. Иногда он спускает в ризницу для чистки или приведения в порядок предметов для его светлости. — А он… В смысле, он… — Дин запинается. Ему хочет узнать, разговаривает ли Десоло, или, быть может, он нем или имеет еще какой-то дефект. — Вы с ним разговариваете? Она улыбается. — О да, я говорила с Десоло. Хотя он и не разговаривает со мной. — Не разговаривает или… — Просто не разговаривает, полагаю. У меня есть подруга, и она говорит, что слышала, как он разговаривал. Она работает на рынке, и епископ довольно часто останавливается рядом с ней, чтобы купить хлеба и фруктов. Она слышала, как он сказал ей «спасибо» голосом низким, глубоким. Она сказала, у нее от этого волосы на руках зашевелились. Чувствовалось какое-то скрытое величие, хотя Десоло говорил тихо, — с некоторым отчаянием вздыхает женщина. — Какой ужасный позор — у него лицо ангела.

~~~

Начинается перестройка собора, и поначалу Кастиэль наблюдает с отстраненным интересом. Епископ сказал ему, что в здании будут проведены реставрационные работы и пристройки, предостерег Кастиэля держаться подальше от рабочих и не доставлять неприятностей. Довольно часто, посреди ночи, когда вокруг не было ни одного прихожанина и поделиться мыслями можно было только с Кастиэлем, епископ приходил в колокольную башню и будил его, чтобы показать планы, разработанные им для собора. Кастиэль уже давно понял, что лучше всего просто нацепить нечитаемое выражение лица и позволить словам епископа омывать себя. Отсутствие ответа того не волновало, лишь бы имелась невольная аудитория. Итак, когда начинаются работы, для Кастиэля это великим сюрпризом не становится, он сидит в колокольной башне и наблюдает, как подвозят материалы, распределяются по группам мужчины и женщины, устанавливают леса, делают замеры. Это что-то новое, что-то деятельное. И конечно же, еще есть Дин Винчестер. Кастиэль замечал парня в первый и последующие визиты того в собор, еще до начала строительных работ. Бог наверняка должен был улыбаться и вообще пребывал в крайне хорошем настроении, когда создавал Дина, ибо тот являет особой душераздирающе красивое зрелище. Его сильные черты лица представляют собой слаженное изящество, каждая равной красоты, каждая — сама по себе произведение искусства. Ясные зеленые глаза, резкий прямой нос, полные губы. Кастиэль думает, смог бы дни напролет наблюдать за Дином Винчестером, совершенно при этом не уставая. А потом он видит Дина за работой. Со своими подчиненными Дин добр, но строг. Он ждет, что они будут стараться изо всех сил, и никогда никого не просит делать то, чего не может сам. Именно он первым приезжает рано утром и последним уходит. Он помогает во всех сферах — поставке сырья, пересмотре чертежей, шлифовке досок, подсчете гвоздей, доставке воды. Вся команда с симпатией говорит о нем и работает усерднее, чем когда-либо видел Кастиэль. У Дина искренний и глубокий голос, идеальным эхом разносящийся по собору. У него четкая дикция, слова отрывисты и точны. Проповеди Епископа иногда становятся сумбурными, в итоге его слова, преодолев большое пространство, становятся невнятным бормотанием, а прихожане на задних рядах полагают, что у них нет никакой необходимости понимать поучения, раз уж они все равно сидят в церкви. Но, подобно возлюбленным колоколам Кастиэля, голос Дина не теряет своей ясности по мере прохождения через священное место. Теперь Кастиэль проводит большую часть своих дней в наблюдении за Дином из затененных углов своей башни. Он думает: Дин каким-то образом знает, когда Кастиэль смотрит на него, о чем свидетельствует то, как Дин, задрав голову к вздымающимся галереям башни, наклоняет ее набок и слегка прищуривается, пытаясь что-нибудь различить. Кастиэль уходит глубже в тени. Человек, столь прекрасный, как Дин, наверняка не пожелает увидеть кого-то — что-то — столь ужасное, как Кастиэль. Так ведь? И со своей высоты Кастиэль видит, что Дин в его лице обзавелся не единственным наблюдателем. Епископ Захария заводит обыкновение проводить часть утра и почти весь день в ризнице, наблюдая за строительными работами. Находящаяся за главным алтарем ризница скрывается за впечатляющими готическими арками с витражами, у одного из которых есть пружинная защелка, позволяющая епископу или другим священнослужителям при необходимости входить и выходить из комнаты, а Кастиэлю подносить к алтарю всё нужное до начала мессы, избегая необходимости проходить по всему собору. В каждой арке — в одном из глаз святых, чьи портреты изображены на витражах, — просверлено маленькое отверстие, чтобы епископ мог приглядывать за своей паствой. Основным путем в ризницу служат два коридора по каждой стороне вытянутого зала. Они часто используются служителями прихода для переноса вещей по собору, не попадаясь на глаза во время мессы. Кастиэль ни разу не видел никого в туннеле, проходящем под зданием. Однажды он наткнулся на этот туннель, пролив немного подготовленной для обряда крещения в пасхальную службу воды. Жидкость, пролившись по полу, затекла под одну из стен. Заинтригованный Кастиэль провел немало часов за исследованием стены, прежде чем нашел пружинную защелку и открыл дверь. Он считает катакомбы под собором прохладными и полными умиротворения. И потому ему противна сама мысль о том, чтобы спросить одну из сестер или других служителей церкви, знают ли они тоже об этих туннелях. Епископ так точно не знает. Находясь в ризнице, епископ может беспрепятственно смотреть на Дина, точно как сам Кастиэль со своей колокольной башни. Единственным признаком присутствия епископа являются двигающиеся за витражами тени, когда он передвигается, чтобы получить лучший обзор на Дина. Наблюдая, как епископ следит за Дином, Кастиэль ощущает, как у него внутри что-то ворочается и завивается в спираль. Кастиэль провел всю свою жизнь в отдалении от других людей, но он слышит слухи и перешептывания. Он знает, что паства осознает его постоянное бдение. Так же, как знает, что никто, кроме него, не осознает бдения епископа. Кастиэль обнаруживает, что время наблюдения за Дином на самом деле разделяет между наблюдением за ним и присмотром за Епископом, занимающимся тем же самым. К счастью, сегодня Епископа нет — навещает соседние с городом деревни, — и Кастиэль свободно может весь день наблюдать за Дином. Леса в нефе уже установлены, и Кастиэль в тихом благоговении наблюдает, как Дин с легкостью забирается и подтягивается вверх на самые высокие уровни. Он двигается гибко и ловко, каждое движение четко говорит о том, что делается это далеко не в первый раз. Забравшись наверх, Дин вместе с оставшимися на полу людьми быстро закрепляет веревку и натяжную систему, чтобы перетаскивать необходимые материалы вверх-вниз, после чего соскальзывает вниз по той самой конструкции, которую только что соорудил. Его искренне желание быть первым и уверенность движений вдохновляет других рабочих, и они быстро взбираются вверх сами, цепляясь за промежуточные опоры, словно только что вылезли из джунглей. День тянется долго, и Дин работает дольше всех, оставаясь последним в соборе, даже после того как сестры удаляются на вечернюю молитву. Кастиэль наблюдает, как Дин протирает мелкие инструменты, передвигает вещи с оживленных проходов и сверяется с заметками, надежно хранящимися в его кармане. Наконец, удовлетворенно кивнув и последний раз окинув взглядом собор, Дин направляется к двери, а стук его каблуков по мраморному полу отдается громким эхом. Дверь закрывается, и Кастиэль снова остается в собственном безмолвном мире. Он любит тишину собора. Когда никто не занимает пространство, звуки легче проходят по всем направлениям, и он знает, что, если уронит гвоздь в неф, это можно будет услышать аж в галерее. Никаких взбирающихся наверх незнакомцев, Кастиэль спускается по колоннам башни, сползает вниз по камням, быстро и легко, вместо того чтобы преодолевать долгий спуск по лестнице. Его скованные жесткой тканью плаща крылья так и просятся на свободу, словно ощущая, что он занимается чем-то таким, в чем они могут быть полезны. Иногда по ночам они мешаются и болят настолько сильно, что ему приходится освобождать их, расправлять полностью. Однажды, в порыве нездорового любопытства он измерил их длину, составившую три величины его собственного роста. Когда Кастиэль приземляется, от его мягких ботинок раздается едва слышный приглушенный стук, а крылья прекращают подергиваться, стоит ему снова оказаться на твердой земле. Его ждет работа: разложить хоровые книги и молитвенники, проверить, не нуждаются ли в починке скамьи, пополнить запас новых свечей и снять оплывший с прогоревших воск. Потом он проверит рясы и епитрахили Епископа — убедится, что все они идеально разглажены и готовы к мессе, если в них будет надобность. Стоя у алтаря, где свечи зажигают как символ обета, он, быстро перекрестившись и неуверенно взглянув на Деву Марию, переводит взгляд обратно на огоньки. И, закончив убирать старые свечи, Кастиэль как раз начинает расставлять новые, когда его внимание привлекает какой-то звук. Обернувшись, он обнаруживает внимательно смотрящего на него из нартекса Дина Винчестера. И в ужасе застывает на месте, в то время как Дин стоит совершенно спокойно, не говоря ни слова. Кастиэлю хочется взлететь, сбежать, и именно в этот, худший из возможных, момент гнусные крылья предают его и дергаются под плащом. В полной тишине ткань издает звук подобный оглушительному шуму. Дин будто не замечает, напротив, неуверенно улыбается ему. — Здравствуй, — наклонив голову, осторожно говорит он. Кастиэль, кивнув в ответ, тут же отводит взгляд. Дин, наверное, в шоке от того, что подобное Кастиэлю существо находится в соборе. Епископ множество раз говорил ему стараться как можно меньше попадаться на глаза, чтобы не оскорблять хрупкие чувства прихожан. Ему хочется убежать, ретироваться обратно в свою безопасную колокольную башню, но чтобы это сделать, ему придется подойти к Дину. А затем происходит чудо. Дин подходит к нему. — Я забыл кое-какие чертежи, которые собирался просмотреть этим вечером. Пришел забрать их. Он делает еще несколько шагов в сторону Кастиэля, и тот поспешно отступает, уходя за алтарь со свечами и старательно не смотря на Дина. Епископ хорошо научил его не смотреть верующим в глаза. Словно почувствовав страх Кастиэля, Дин замирает, подняв руки в успокаивающем, не содержащем угрозы жесте. — Прости, я не хотел напугать тебя. Кастиэль хмурится. Он обеспокоен не потому, что Дин пугает его. Он беспокоится потому, что может ужаснуть Дина, оскорбить его. Случись это, Дину будет достаточно лишь сказать епископу, и милосердно дарованная Захарией Кастиэлю защита может быть снята, и ему придется голодать на улицах или закончить существование забитым камнями за уродство. Так сказал ему епископ. Ради собственной же безопасности Кастиэлю всегда нужно быть бдительным. Но медленно идущий по проходу Дин не выглядит испуганным, когда огибает алтарь и подходит к хорам. — Ты, должно быть, тот знаменитый человек из колокольной башни, — спокойно говорит Дин, не отводя от него взгляда. Кастиэль мельком поднимает взгляд на лицо Дина, а потом снова отводит глаза и коротко кивает. — Десоло? Так тебя зовут? — спрашивает Дин. — Так меня называют. Кастиэль поверить не может, что с его губ слетели слова. Он не говорил больше пары слов никому, кроме Захарии за… за всю свою жизнь, хотя разговаривать умеет прекрасно. Его голос всегда звучит низко и хрипло из-за редкости применения. Он думает, что его голос звучит дико. Голос монстра, а не человека. Он не знает, что побудило его заговорить с Дином, знает только, что его зовут не Десоло, его так только называют. Дин удивленно поднимает брови. — Тебя не так зовут? И снова его губы приходят в движение быстрее, чем мозг успевает об этом подумать: — Нет. Меня зовут Кастиэль. Однажды Захария сказал Кастиэлю, что назвал его в честь малоизвестного ангела, в надежде на то, что, возможно, ему слегка улыбнется удача и осветит его несчастное и омерзительное существование. А ему всегда до странности нравилось имя Кастиэль. Ему нравится, что никто, кроме него и Захарии, не знает его. Ему нравится скрывать его, держать в секрете. До сих пор. Пока он не поделился им с Дином. Искра страха пробежала по его телу при мысли, что Дин может пойти и рассказать всему миру его тайну. — Пожалуйста, никому не говори, — просит он, посмотрев на Дина и удерживая его взгляд. Дин улыбается. — Не скажу. Кастиэль облегченно опускает плечи. — Спасибо. — И ты живешь в соборе? — будто бы неуверенно спрашивает Дин. — Да. В колокольной башне. — Всю свою жизнь? — Да, — легко отвечает Кастиэль. Он не понимает, почему у Дина на лице такое удивленное выражение. — Еще младенцем меня подкинули сюда из-за моего жуткого уродства. На этих словах Дин моргает, и Кастиэль хмурится. — Это… ужасно, — подбирает Дин слова. Кастиэль пожимает плечами. — Мне и так повезло, что меня не утопили, учитывая мое проклятье. Дин пялится на Кастиэля, не произнося ни слова. От его взгляда в груди Кастиэля что-то сжимается, и он обнаруживает, что, не имея никакой возможности сдержаться, продолжает говорить: — Епископ Захария принял меня. Одел. Накормил. Дал приют. Если бы не его благословенная любовь к ближнему и милосердие, горожане наверняка забили бы меня камнями. Ну а пока они терпят мою отвратительность в обмен на работу, которую я выполняю в соборе, и по милости епископа. Глаза Дина чуть суживаются. — Это все тебе Епископ сказал? Кастиэль кивает. — Да. Конечно. Только благодаря его ангельскому состраданию мне позволено жить. Дин издает какой-то странный кашляющий звук, и Кастиэль, двинувшись было к нему, замирает на полушаге. — Это моя чудовищность так на тебя влияет? Мне стоит уйти. Не успевает он отвернуться, как голос Дина останавливает его. — Нет. Не уходи. Я, м-м-м, просто… — Дин хлопает себя по груди. — Воздух не в то горло пошел. Кастиэль осторожно осматривает его с ног до головы. — Мое присутствие вредно для тебя. — Нет, ничуть. Я просто… удивлен. Вот и все. Кастиэль все равно отходит от Дина. Ему стоит уйти. Ему стоит взлететь в колокольную башню. — Итак, колокольная башня, — начинает Дин, и Кастиэль снова обращает взгляд к нему. — Захария рассказывал тебе о планах насчет собора? — Его преосвященство множество раз говорил о них, хотя и не показывал чертежей. — Почему нет? Кастиэль смотрит на Дина так, будто тот немного тугодум. — Едва ли я достоин отзываться о планах, составленных его Милостью. — Так, — тянет Дин. — Просто дело в том, что на чертежах, ну, видно — колокольную башню снесут. Кастиэлю кажется, будто у него сердце ухнуло в желудок. — Нет, это невозможно. Колокола… — беспомощно бормочет он. — Судя по чертежам, их перенесут, — осторожно говорит Дин. — Ты не знал? Кастиэль качает головой, чувствуя легкую тошноту. — Нет. Я не… Но я сплю… И мои колокола… — его настигает шальная мысль. — Но башню нельзя сносить, если только вы не собираетесь перестраивать весь фасад. Настает очередь Дина нахмуриться. — Нет, этого нет в проектах. А что? — Башня служит опорной конструкцией для резного орнамента на фасаде. Он закреплен на несущих балках башни. Если снести башню… фасад не выдержит. — Можешь показать мне? Перед лицом опасности сохранности собора Кастиэль, забыв про собственную нервозность, быстро кивает и целенаправленно устремляется к лестнице в колокольную башню.

~~~

Дин следует за Кастиэлем по нефу, а потом и нарфику, замерев, когда Кастиэль распахивает старую дверь и исчезает в темноте. Немного поколебавшись, Дин протискивается за ним. Это старая спиральная лестница, построенная еще в те времена, когда люди были ниже ростом, и Дин, ссутулившись, пытается не думать о том, насколько близко находятся стены. Ширина лестницы в темном пространстве составляет примерно разворот плеч одного человека, и Дин размышляет, что произошло бы, случись кому-то спускаться вниз, в то время как кто-то поднимается наверх. Он предполагает, что этому кому-то пришлось бы развернуться и идти обратно, откуда пришел. Дин не представляет, как здесь можно разойтись, кого-то пропустить. Темно, хоть глаз выколи, и не спотыкается он только потому, что для этого нет места. Ступени старые, но ровные, и у каждой высота и ширина совпадает с предыдущей. Чуть выше он слышит поднимающегося вверх Кастиэля, хотя и не видит его. Сказать, что он был удивлен, когда вернулся в собор и увидел Кастиэля — ничего не сказать. Хотя вся паства и большая часть города так или иначе видели Кастиэля и регулярно о нем упоминали, Дин почему-то не думал о нем как о чем-то действительно существующем. Так и было, пока он не вошел в темнеющий собор забрать чертежи и не увидел странного человека, убиравшего старые свечи. Тогда он осознал, что все сказки и истории были правдой, а в колокольной башне действительно жил обезображенный человек. Это было странно, с какой стороны ни посмотри. С минуту он наблюдал за человеком, известным ему как Десоло. Подкидыш — так назвал его один из рабочих. Искаженное строение его спины было очевидно: плащ ничуть не скрывает выпуклостей под ним. Дин сразу же задумался, как, наверняка, и большинство людей до него, что вообще могло вызвать такое искажение. И как оно должно… как он должен выглядеть под этим своим плащом? Но после разговора с Кастиэлем Дин четко понял, что с головой у парня все нормально. Он говорил ясно, лаконично, без каких-либо трудностей. И хотя кое-что из сказанного им… Дин легко мог вообразить, каково это — вырасти в церкви, но вот звучало все так, будто Захария не был настолько… милосердным, как ему хотелось бы казаться. Дин задумывается, со скольких лет Кастиэль постоянно слушает о том, какой он отвратительный и проклятый. Они добираются до самой верхушки колокольной башни, и Дину из-за подъема дышится немного сложнее. Он осматривается, пока Кастиэль зажигает несколько маленьких свечей, каждая из которых разрывает темноту башни небольшими сферами света. Кастиэль в обход висящих в центре колоколов направляется к передней части башни, где в кирпичной кладке виднеется небольшая щель. Все вокруг во многом напоминает Дину однажды посещенный маяк. По центру башни огромные и внушительные колокола, пустое пространство под ними — чтобы звук доходил до самого низа, в церковь. На самом верху, над колоколами, каменная кладка не замыкается, что позволяет звону беспрепятственно проникать за пределы башни и разноситься по городу. Однако пол не везде примыкает к стенам, и, насколько Дину удается разглядеть, там достаточно места, чтобы спокойно мог пролезть человек — вероятно, для строительных или восстановительных работ при надобности. Он подходит к Кастиэлю, который, молча наклонив голову, вглядывается через одну из щелей, потом он ставит свечу на пол, и в выхватываемом светом пространстве Дин видит под полом край строения. — Как видишь, опоры фасада крепятся в самой башне, — низко произносит Кастиэль. — Если снесете башню, фасад тоже придется убирать. Посмотрев вниз, Дин хмурится. — Захария знает об этом? Кастиэль пожимает плечами. — Я не знаю. — А ты как узнал? Какое-то время взгляд Кастиэля отстраненно и рассредоточенно блуждает вокруг. — Как я уже говорил, я всю свою жизнь прожил в этой башне. Дин пытается прочувствовать окружение. В башне холодно, слегка влажно и гуляют сквозняки. Солнце не смогло бы пробраться внутрь, а вот дождь — вполне. Здесь наверняка темно даже в дневное время. Дин замечает в углу небольшой соломенный тюфяк с одеялом и самодельной подушкой, и пораженно осознает, что Кастиэль именно там и спит. Рядом с подушкой гнездится небольшая стопка книг, ведро с чем-то похожим на воду, тарелка и буханка хлеба. — Ты действительно здесь живешь? — спрашивает Дин, что с его стороны довольно нелепо, ведь Кастиэль только что ему об этом сказал. — Да. Башня — мой дом. «А Захария планировал снести ее, даже не сказав тебе об этом», — мелькает у Дина мысль. — Конечно, будучи младенцем, я жил с сестрами, но как только достаточно повзрослел, Захария позволил мне жить здесь, — уточняет Кастиэль. — И сколько тебе было? — Семь. Дин знает, что ему не удастся скрыть перекосившее его лицо выражение. — Семь? Жить одному? — Я никогда не был истинно одинок, — отвечает Кастиэль. Дин в замешательстве склоняет голову набок. — Это как? — Бог всегда со мной. — А Бог всегда заботился о том, чтобы ты вовремя лег спать и не замерз насмерть? — саркастично, язвительным тоном спрашивает Дин, хотя злится при этом совсем не на Кастиэля. Кастиэль, потупившись, с отчаянием отводит взгляд. — Мое… уродство таково, что не приходится волноваться насчет холода. Полагаю, в какой-то странной манере, Бог сделал так, чтобы я не замерзал. Дин чувствует себя распоследним мудаком и засовывает руки в карманы, чтобы не сжать в кулаки. Он наблюдает, как нахмуриваются брови Кастиэля. — Тем не менее, раз уж я скорее проклят, чем благословлен, вероятно, Бог к этому не имеет никакого отношения, — заканчивает Кастиэль. Дин бесцельно расхаживает по небольшому кругу, чувствуя зарождающийся, кажется, в самих костях гнев. «Организованная религия», — качает он головой. У него возникло ощущение маслянистости, нечистоты в присутствии Захарии, когда они впервые встретились, но здесь явно что-то еще. Он подходит к стоящей рядом с маленькой кроватью стопке книг и, присев на корточки, рассматривает корешки. Фома Аквинский соседствует с Томасом Пейном, Аристотель примостился поверх Гомера, и, конечно же, Библия. Дин ощущает, что Кастиэль нервно маячит рядом, словно боится, будто Дин коснется его книг. И тут Дин понимает, что они, похоже, все, что есть у Кастиэля. — Любишь читать? — спрашивает Дин. — Да, — осторожно отвечает Кастиэль. — Мне повезло, что прихожане часто жертвуют книги, которые уже прочитали сами. — Это Захария научил тебя читать? — Нет. Я сам научился. Дин встает и смотрит на Кастиэля. — Как? Кастиэль взмахивает рукой в сторону лестницы. — У меня есть Библия, и я просто отслеживал слова во время месс. — Ух ты, — чуть дернув головой, говорит Дин. — Это… впечатляюще. Полагаю, с соображалкой у тебя все в порядке. — Захария говорит, что мне, похоже, умеренно повезло, ведь мое физическое уродство пока что не проявило себя в отношении моего разума, хотя это, скорее всего, вопрос времени. — Господи, — бормочет Дин. У Кастиэля округляются глаза. — Тебе не следует богохульствовать. Мы в доме Господнем. — Точно, прости, — быстро говорит Дин. Не столько потому, что действительно сожалеет о своих словах, сколько из-за того, какую реакцию они вызвали у Кастиэля. Он наблюдает за совершенно спокойно стоящим Кастиэлем. Если взглянуть на него, стоит когда он не сутулится, ни за что не скажешь, что с ним что-то не так, но стоит ему даже чуть пошевелиться, и Дин мельком замечает выпуклости и какие-то формы под плащом Кастиэля. У Дина возникает нестерпимое желание спросить, что именно с Кастиэлем не так, но он все же как-то умудряется сдержать свой язык. В башне зябко, холод просачивается в самые кости, и Дин размышляет, как же Кастиэль это выдерживает. Он думает, что тот, похоже, другой жизни и не знает. Он представляет себе Кастиэля долговязым и худым мальчишкой, проводящим свое существование в этой темной башне. Мать Дина погибла в пожаре, когда ему было всего четыре, а его отец вкалывал на странных работах. Иногда их с Сэмми оставляли с соседями или местным пастором, Джеймсом, добрым человеком, который был не столько человеком церкви, сколько человеком духовным. Пусть такое детство не идеально, но оно определенно не было ужасным. Были времена, когда ему было холодно и голодно, но у него всегда был Сэм, с кем можно было крепко обняться — для тепла или общения. Похоже, что у Кастиэля не было никого. Кажется, Кастиэлю в присутствии Дина немного неловко, но и не слишком неуютно. Он вежлив, хоть и осторожничает. Его взгляд постоянно возвращается к Дину, а потом — в сторону, словно ему хочется знать, что происходит, но при этом страшно, что поймают за наблюдением. Дин даже удивляется, когда Кастиэль снова заговаривает. — Мне нужно работать. Тебе стоит уйти. Почему-то это не звучит ни жестко, ни резко — лишь просто и спокойно. — Что? О, да, конечно, — запинается Дин, поняв, что все еще стоит посреди того, что вроде как считается спальней Кастиэля. — Может быть, мы потом еще поговорим. На этот раз Кастиэль смотрит прямо на Дина, глаза у него ярко-синие, даже в полумраке. — Это было бы… Я бы с нетерпением ждал этого. — То есть ты будешь, — несколько нетерпеливо говорит Дин. — Это не воображаемая встреча. Ты будешь ждать этого. Кастиэль, слегка колеблясь, отводит взгляд в сторону, и Дин видит, как по его щекам расползается легкий румянец. — Я… да. Я буду.

~~~

На следующее утро Кастиэль убеждает себя, что разговор с Дином был лишь приятной случайностью, и дает обет не разочаровываться, если этого больше никогда не случится. Вечером, когда собор снова погружается в темноту и молчание, он наблюдает, как Дин собирает свои вещи, а потом замирает в нефе, смотря наверх. — Кастиэль? — тихо зовет он. Его голос эхом отражается от каменной кладки, и крылья Кастиэля по собственной воле начинают неистово дергаться, пока он не успокаивает их силой мысли. Дин произнес его имя. Кастиэль так давно не слышал его из чьих-либо уст. Он наклоняется со своего насеста в башне, чтобы его лицо было видно в бледном свете, падающем с тусклого канделябра, и, как по волшебству, видит улыбающегося Дина. — Здравствуй, Дин. Кастиэль ныряет обратно в башню и чуть ли не бегом спускается по лестнице. Он не осмеливается слететь вниз, как сделал прошлой ночью, ведь тогда покажутся его крылья, и Дин, увидев их, придет в полнейший ужас. Спустившись и подойдя к Дину, он видит, как тот залезает в сумку и вытаскивает оттуда книгу. Дин протягивает ее Кастиэлю, который только и может, что пялиться на нее. — Что это? Дин насмешливо фыркает. — А я-то думал, что ты вроде как гений. Это книга. — Да, естественно, это книга, — решительно отвечает Кастиэль. Сарказм Дина каким-то образом от него ускользнул. — Это тебе, — Дин машет книгой перед Кастиэлем. Кастиэль в удивлении делает шаг назад. До сих пор ему ни разу ничего не дарили. Его одежда, еда, кров… все эти вещи были ему предоставлены, да. Но это необходимость. Книги, которые он читает, жертвуются церкви, а не лично ему. Он протягивает руку, так и не касаясь пальцами страниц. — Почему? — еле слышно спрашивает Кастиэль. Дин пожимает плечами. — Не знаю. Потому что тебе нравится читать. А у меня была книга. Кастиэль застенчиво касается книги, обхватывает пальцами края, приняв ее из рук Дина. Прекрасный бордовый переплет, практически идеальное состояние, хотя он понимает, что ее читали как минимум несколько раз. Кончиками пальцев он благоговейно обводит название на обложке. «Робинзон Крузо». Он беззвучно проговаривает слова, уставившись на книгу, и вздрагивает, стоит Дину произнести: — Я, м-м-м… В смысле, это наверняка отличается от того, что ты читал, но мне… мне она понравилась. Кастиэль чувствует, что его одолевает… что-то. Он не уверен, что именно, но от этого ему сложно протолкнуть слова через вставший в горле ком. — Спасибо, — он кидает быстрый взгляд на Дина, замечая, что тот улыбается. — Пожалуйста. Работы в соборе идут полным ходом, и Дин делает все возможное, чтобы встретиться с Захарией насчет колокольной башни. Он просмотрел чертежи и замеры. Кастиэль прав: если необходимо оставить фасад собора в целости и сохранности, колокольную башню трогать нельзя. Дин уверен, что как только пояснит причины изменения в планах, проблем не возникнет. В конце концов, епископ должен быть разумным человеком. Постучав в дверь кабинета Епископа, он, услышав какое-то ворчание, воспринимает его как позволение войти. Он просовывает голову за приоткрытую дверь. И стоит только Захарии поднять взгляд, его глаза загораются, отчего внутри у Динп все сжимается от неприязни. — Дин, — Захария так и светится. — Входите, — с энтузиазмом машет он рукой, приглашая Дина. — Ваш секретарь сказал, что вы сегодня днем свободны. — Вам не нужно записываться на прием, чтобы встретиться со мной, Дин. Для вас мои двери всегда открыты. Дину удается растянуть губы в напряженную гримасу, надеясь, что она сойдет за нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Он стучит свернутыми чертежами по ладони. — Я хотел поговорить с вами о соборе. — Садитесь-садитесь, — Захария показывает на стул напротив стола. Стоит Дину усесться, Захария встает и, обогнув стол, усаживается на его край. Такая рокировка позиций оставляет между ним и Дином слишком уж мало места, чтобы последнему было комфортно, и Дин поспешно отодвигает стул подальше. — Вам нравится наш прекрасный собор? — Гм, конечно, — с легким кивком отвечает Дин. — Прекрасная… работа с камнем, — добавляет он, не зная, что еще сказать. Ему и правда очень нравится здание, его широкие арки и шлифованные камни, но вот особого интереса в том, чтобы вести пространные беседы с Захарией хоть на какую-то тему, у него нет. — На самом деле, как я и говорил, мне бы хотелось поговорить с вами насчет чертежей. — Конечно. Чем могу помочь? Напряженность взгляда Захарии пугает, и Дин встает просто для того, чтобы больше не ощущать, как тот нависает над ним. Он подходит к столу и раскатывает чертежи, сосредотачиваясь на плотной бумаге. — Как оказалось, ваши планы насчет колокольной башни неработоспособны, — Дин чуть наклоняется, чтобы указать на башню в схеме. Взглянув на Захарию, он резко замирает. Дин знал, что ощущает от епископа какие-то жуткие эманации, но убеждал себя их игнорировать. Однако, обернувшись и поймав человека Церкви за рассматриванием собственной задницы, сложновато закрыть на это глаза. У Захарии хватает наглости поднять взгляд на лицо Дина и улыбнуться, словно тот только что не застукал его за похотливым разглядыванием своей задницы. — Уверен, что смогу все вам объяснить, — Захария медленно подвигается ближе к Дину. Дин отступает на шаг назад. — Дело не в том, что я не понимаю чертежей. Дело в том, что если убрать башню, то же самое придется делать и с фасадом над входом. После этого Захария наконец-то прекращает смотреть на него этим жутким любящим взглядом и хмурится. — Невозможно. — Боюсь, что возможно, — отвечает Дин, снова поворачиваясь к чертежам. — Фасад сделан из мрамора и, для поддержки его веса, закреплен в структуре башни. В которую, опять же, встроено несколько несущих арок, распределяющих нагрузки, — он прерывается, указывая на упомянутое место в чертеже. — Башню нельзя сносить. Захария возмущенно разглядывает чертежи. — Я никогда раньше не видел этих чертежей, где вы их взяли? — Это изначальные планы собора. Они были поданы в ратушу. — А вы уверены, что в них все верно? Должно быть, они древние. — Они точны. Я сам поднимался в колокольную башню. — Когда? — резко спрашивает Захария. — На днях, — уклончиво и несколько настороженно отвечает Дин. У него внезапно возникает мысль, что Захария не хотел бы, чтобы кто-нибудь поднялся в башню и увидел, в каких скудных условиях живет Кастиэль. — А что? — добавляет он из чистого духа противоречия. Захария изображает безразличие. — Не уверен, слышали ли Вы о нем, но у нас есть свой несчастливец. Десоло. Он живет в башне. — Кое-кто из прихожан упоминал о нем. — Да, ну… Он довольно… жалок. Едва разговаривает. Может быть… трудно общаться с ним. Лучше вообще держаться от башни подальше. — И правда, — тянет Дин. — Ну, полагаю, тогда ему будет только счастье, что башню не снесут. — Прошу прощения? — Ну раз уж он живет там и все такое. — Да. Полагаю, так и будет. Избави нас Боже от такого счастья, — категорически заявляет явно недовольный Захария. — Будет лучше, если вы не станете с ним связываться. «Для кого лучше-то?», — размышляет Дин. — Буду иметь в виду. — Что ж, с делами всё? — выпрямляясь, спрашивает Захария. Дин кивает и скатывает чертежи. — Угу. Улыбка Захарии уже тут как тут, зубастая и диковатая. — Вам нужно прийти сегодня на ужин, — заявляет Захария, положив руку Дину на предплечье. От этого прикосновения у Дина тут же прошивает напряжением позвоночник и волосы на затылке встают дыбом. — Спасибо, но у меня, гм, есть планы. — О? — Мой, гм, брат с женой. Ну, вы же понимаете, семья. — Конечно, — бурчит Захария, и хотя улыбка не исчезает, она не отражается в его глазах. — В другой раз. — Договорились.

~~~

Кастиэль слышит, как Захария поднимается по лестнице. Шаги епископа невозможно перепутать. Грузные, жесткие. Жуткие. Он прячет свою скудную коллекцию книг за расшатанный камень кладки. Там спрятаны все тома, которыми он владеет, за исключением новой книги. Той, которую подарил ему Дин. Для нее он вырезал отдельное место под одной из половых досок, не желая рисковать ею наряду с другими книгами, которые несколько отсырели из-за постоянного хранения в толще каменной стены. Книга Дина драгоценна. И хотя в владении Кастиэля она пребывает всего ничего, он уже прочел ее один раз, замечая, где Дин сам по мере прочтения загибал страницы. Кастиэль касается пальцами сгибов на тонкой бумаге, представляя в каком-то странном смысле, что может практически коснуться Дина. Он убирает книгу в безопасное место и оборачивается к двери, опустив голову в ожидании Захарии. Дверь распахивается без стука, но этого и следовало ожидать. Захария с самого раннего возраста четко дал понять Кастиэлю, что тот отделен, отличен от людей в целом и потому не может — не смеет — ожидать подобной предупредительности. Он этого не достоин. Кастиэль прекрасно это понимает и благодарен Захарии за проявленное терпение в обучении его манерам. Как еще он смог бы узнать про все сложные и запутанные обычаи мира? — Десоло, — низко зовет Захария. Он никогда не зовет его Кастиэлем. Раньше звал, много лет назад. У Кастиэля также остались смутные воспоминания, как сестры звали его по имени. Но в какой-то момент, когда прихожане узнали о нем и начали называть его Десоло, этому примеру последовали все обитатели церкви. — Ваша милость, — отзывается Кастиэль, не поднимая головы. — Дин Винчестер проинформировал меня, что был в колокольной башне. Кастиэль застывает. Он не знает, что сказать. Да, Дин был в колокольной башне. Но это было для блага собора. Кроме того, это была ужасная ошибка. Захария четко дал понять, что никто не должен приходить в колокольную башню. Больше никого, кроме Захарии, нельзя обременять деталями жизни Кастиэля. — Я сожалею, ваша милость, и смиренно прошу у вас прощения. Да. Мистер Винчестер был в башне. Захария расхаживает вокруг него. — И ты не посчитал нужным сказать. Сообщить мне об этом? — Я… — он не знает, что сказать. Потому что не уверен, почему Дин рассказал Захарии или что именно рассказал. Но он не желает лгать. Он и так уже проклят и изуродован. Несомненно, стоит ему соврать божьему человеку, и его покарают. Если не епископ, так Бог самолично. Но рассказать Захарии о визите Дина, о пребывании Дина в башне… от одной мысли об этом все внутри сжимается и скручивается в болезненном спазме. Это его. Его тайна. То, что он при желании сможет взять и держать рядом. У него не получается заставить себя произнести ни слова. — Я сожалею, ваша милость, — повторяет он. — На колени. Кастиэль падает на колени, ударяясь о грубый камень, отчего суставы простреливает резкая боль. — Обман умалчивания все равно остается обманом, Десоло, — произносит Захария жестким и холодным тоном. — А поскольку ты и так уже обременен грехом, такая прибавка наверняка обеспечит тебе еще более ужасное место в Аду. — Да, ваша милость. — Как могу я спасти твою душу, Десоло, если ты не способен следовать простейшим правилам? — Я… — Не говори, это не был вопрос, на который я ждал ответа. Я хочу, чтобы ты подумал об этом. — Конечно. — Твоя епитимья — неделя в башне, — просто, без пауз, говорит Захария. — Твои обязанности по собору внизу будут переложены на сестер. Я дважды буду приносить тебе воду и хлеб, не более того. Можешь использовать это время, чтобы поразмыслить о своем положении, хамском отношении и неблагодарном поведении. — Да. Конечно, — отвечает Кастиэль, повесив голову. О, его пристыдили. Солгать, пусть даже путем умолчания епископу, после всего того, что епископ сделал для него. А худшее в том, что епископ даже не знает всей тяжести его прегрешения. Не знает, что Кастиэль разговаривал с Дином, назвал ему свое настоящее имя. Принял подарок. На сердце у него тяжесть. — Ты хочешь что-то еще сказать мне, Десоло? Тебе к тому же будет запрещено разговаривать всю следующую неделю. — Я бесконечно благодарен его Преосвященству за дарованную доброту и милосердие. Спасибо. — Хорошенько все обдумай за эту неделю, Десоло. Кастиэль молча кивает еще раз, неодобрительный взгляд епископа тяжелым грузом давит на него. Захария протяжно и страдальчески вздыхает, прежде чем покинуть башню, заперев за собой дверь.

~~~

В первый вечер не встретив Кастиэля, Дин не особо об этом задумывается. Он не слишком представляет себе, как проходит день Кастиэля, или как часто необходимо выполнять определенные действия в соборе. Увидев, как одна из сестер убирает старые свечи с обетного алтаря — за той же самой работой он застал Кастиэля в их первую встречу, — Дин думает, что, возможно, тут все так и заведено. Колокола все так же звонят вовремя, каждый божий день, а это является достаточным доказательством присутствия Кастиэля где-то рядом. Во второй вечер он признается себе, что слегка разочарован. Хотя и не может назвать точной причины этому. На самом деле Дин совершенно не знает Кастиэля, но находит его странным образом привлекательным и, хотя говорил с ним всего дважды, с нетерпением ждет возможности поболтать еще. Вот только не знает, когда. Вечером третьего дня хорами в соборе занимается другая сестра из монастыря, умиротворенно улыбаясь Дину, как могут только монахини. Он видит, как она поднимает взгляд на колокольную башню и крестится, а на ее лице появляется грустное выражение. Дин хмурится. Прежде чем понять, что вообще творит, он подходит к монахине. Заметив его приближение, та поднимает взгляд. Она пожилая, лет сорок или пятьдесят, наверное, у нее мягкая, в легких складках, кожа. Морщинки выдают, что она проводит большую часть своей жизни с выражением невозмутимого спокойствия на лице. — Здравствуйте, сестра, — неловко произносит Дин. Говоря с ней, он до странного нервничает. Дин не нервничал, когда разговаривал с Захарией. Скорее он презирал этого человека, но глядя на стоящую перед ним крошечную женщину в темных одеждах и с открытым лицом, ему страшнее, чем когда-либо за всю его жизнь. — Здравствуй. — Гм, я тут подумал, не знаете ли вы… Десоло? — заминается он. Она грустно улыбается. — Да, конечно. — Эм, я просто подумал… в смысле, я видел его как-то вечером… ну и… — Он вас беспокоит? — осторожно, с опасливым выражением на лице, спрашивает она. — Да, в смысле, нет, в смысле… — путается он. — Чем я могу помочь, дитя мое? — она кладет руку на предплечье Дина, и в отличие от ощущающегося склизким прикосновения Захарии, ее ладонь дарит тепло и свет. — Я… в смысле, я просто подумал… потому что увидел, как вы делаете ту же работу. Со свечами, и я видел, как он работал здесь, и я подумал, что он… но я не видел его. Она кивает. — Да, я так понимаю, он в своей башне. — Но он выходит. В смысле, я видел его вне башни. Только не… в последнее время. Выражение ее лица спокойное и задумчивое. — Епископ Захария просит сестер, время от времени, подменять Десоло. Обычно тот сам занимается ведением собора и очень хорошо с этим справляется. Но… — она замолкает, подняв взгляд к башне. — Но? — подталкивает Дин. И снова, сухонькая монахиня медлит, и Дин видит, что она очень осторожно подбирает слова. — Я живу, чтобы служить. Господь — мой господин, и мне должно отвечать на зов, будь он произнесен, хотя и могу не всегда понимать. Я могу лишь верить, что исполняется его воля. Задайте мне другой вопрос. Дин совершенно сбит с толку. Он в открытую таращится на нее, понятия не имея, к чему все это было. — Э-э-э, сестра? Я и понятия не имею, о чем вы говорите. Она медленно кивает, а затем сжимает его руку. — Тогда вопрос задам я. Вам же вверены работы в соборе, так? — Э-э-э, да. Она снова кивает. — Тогда, возможно, в ваши обязанности входить проверять все здание собора. — Естественно. — Включая башню. На мгновение длиной в стук сердца он встречается взглядом с ее, спокойным, карим, и до него доходит. — Да. Да, конечно. Она наклоняет голову к нему. — Я уверена, что у Господа есть преданный и верный слуга в вашем лице, мистер Винчестер. Дину не удается сдержать фырканье. — Сестра… — Розетта. Сестра Розетта. Дин кривится в улыбке. — Сестра Розетта, я ценю ваше мнение, но я на самом деле не особо по всем этим штукам с Богом. Она, проигнорировав возражение, похлопывает его по руке. — Уверена, именно поэтому он и избрал вас. А теперь, прошу меня извинить, подошло время вечерни. Она уходит прежде, чем он успевает ответить.

~~~

В соборе уже пусто, когда Дин начинает подъем по темнеющей спиральной лестнице. Небольшая свеча в руке освещает ему путь, и он все так же удивляется, насколько же малы ступеньки, насколько там тесно. Он пытается не думать о том, что не может даже нормально выпрямиться, и просто концентрируется на преодолении по одной ступеньке за шаг. Когда он достигает самого верха, то обнаруживает, что ранее распахнутая дверь теперь закрыта, но из старого грубого замка торчит ключ. Дин сначала пытается просто надавить на дверь и с удивлением обнаруживает, что та заперта, не понимая, как такое может быть, если ключ — снаружи. С металлическим скрежетом он поворачивает ключ и, нажав на скрипучую ручку, открывает дверь. На этот раз там не горит ни одной свечи, в маленькой колокольной башне темно и холодно. Дин просовывает голову внутрь и осматривает помещение. — Кастиэль? — тихо зовет он и, не получив ответа, входит в башню, положив ключ в карман и притворив за собой дверь. Несколько неуверенных шагов вглубь комнаты, и он видит Кастиэля, вытянувшегося на своем маленьком тюфяке и накрытого темным одеялом. Нет, не так. Дин, подойдя поближе, понимает, что это не одеяло. Он хмурится, сводя брови вместе, и подходит еще ближе, со свечой в руке приседает возле Кастиэля. Перья. Темные, изумительные перья. Они кажутся черными, но мягкий свет, падая на их гладь, придает им оттенки. Легкий отсвет фиолетового, черного, синего, оранжевого и зеленого. Дин представляет, насколько завораживающими они будут на солнечном свете — глянцевый черный, оттененный темнеющими радугами. Перья накрывают Кастиэля подобно одеялу, едва движутся в такт его дыханию. Дин чуть поводит свечой, высвечивая перья вдоль всего тела Кастиэля до того места, где из-под них торчат его ноги, кажущиеся такими бледными и хрупкими. И внезапно Дин понимает. Крылья. Это крылья. Они потрясающие. Лежащий там, спящий, с бледно-розовыми губами, алебастровой кожей, темной копной волос и еще более темными перьями, Кастиэль прекрасен. Неземной и загадочный. Сам того не осознавая, Дин протягивает руку, чтобы коснуться перьев. Они мягкие и гладкие, чуть прохладные на ощупь, и стоит Дину провести с нажимом, как крылья чуть вздрагивают. Осмелев, Дин скользит пальцами под перья и обнаруживает мягчайший нижний слой, теплый и шелковистый. Кастиэль издает тихий звук и моргает, сонно в первый раз, а потом снова, уставившись на Дина, и тот улыбается. Моргнув еще раз, Кастиэль округляет глаза. Шквал черного, перьев, громких хлопков и стрекота проносится вокруг. Свеча тухнет от порыва воздуха, и внезапно становится темно. А потом тихо. — Кастиэль? — вновь тихо зовет Дин, вытягивая руку перед собой и не находя под пальцами ничего, кроме быстро остывающего матраса. В этой тишине Дин слышит, как бьется его собственное сердце, а прислушавшись, еще и тихое дыхание Кастиэля. — Я не хотел напугать тебя, — оправдывается Дин. — Прости. Тишина. А потом: — Тебе не следует здесь находиться. Дин тут же устремляет взгляд к углу, откуда услышал голос Кастиэля. — Я беспокоился. Потому что не видел тебя, — у Дина возникает внезапная мысль. — Почему дверь была заперта? — Пожалуйста, тебе не следует быть здесь. Я… никому не позволено находиться здесь, наверху. Дин сопоставляет это со словами сестры и удивлением Захарии при упоминании Дином своего визита в башню. — Это Захария запер тебя здесь? — Я… я не рассказал ему, что ты был здесь. Лгать — грех. Я должен подумать над этим и отбыть свою епитимью. Дин скрипит зубами. — Твоя епитимья — сидеть запертым в башне? — Для размышлений и молитв. — И как долго? — Неделю. Дин ставит свечу на пол и вытаскивает из кармана коробок спичек. Чиркнув одной из них, Дин снова может что-то видеть. Не поднимая свечи, он зажигает ее и, все еще сидя на полу, поворачивается в ту сторону, откуда слышал голос Кастиэля. Кастиэль весь сгорбился, его крылья сжаты за спиной в положении явно болезненном и неудобном. Учитывая то, как он сидит, за его спиной точно недостаточно места, чтобы вот так вот стягивать их. Его взгляд устремлен в пол, на лице серьезное и мрачное выражение. Он без рубашки, вероятно, из-за крыльев. Свернувшись в комок, даже подогнув под себя босые ноги, он выглядит так, словно пытается исчезнуть. — Прошу прощения, — глухо произносит Кастиэль. — За что? — Что тебе пришлось увидеть мое отвратительное уродство, — на этих словах его крылья, слегка дернувшись, опадают, словно Кастиэль пытается притянуть их еще ближе. Дин на мгновенье лишается дара речи, не имея понятия, что собирается сказать, пока не открывает рот, из которого вырываются слова: — Они прекрасны. Кастиэль еле заметно вздрагивает, пряча лицо и сильнее вжимаясь спиной в каменную стену. — Я — чудовище. Дин, не вставая с корточек, припадает на колени и плавно пододвигается чуть ближе к Кастиэлю, подбираясь к нему, словно к раненому животному в лесу. Кастиэль подается назад, напрягаясь всем телом. — Захария говорит… — Да срать мне, что там Захария говорит, — обозленно обрывает его Дин. Он становится на колени напротив сгорбленной фигуры Кастиэля, протягивая к нему руки открытыми ладонями вверх. На лице Кастиэля отражается замешательство, когда он смотрит на руки Дина, словно те живут сами по себе, отдельным существом. Дин заставляет свой голос звучать ровно, успокаивающе. — Ты не чудовище. Ладонью Дин тянется вверх, застывая над изгибом крыла, где из-за положения Кастиэля несколько мелких перьев вылезают вверх, торча под неудобным углом. Дин поднимает руку на сантиметр выше, заметив, что Кастиэль с подозрением наблюдает за ней. — Можно? — Никто… даже… Я всегда прикрываю их, за исключением ночного времени… это… Я замерз. Они нелепы. — Я не думаю, что они нелепы, — мягко произносит Дин. Кастиэль наконец-то встречается с ним взглядом. Даже в полутьме Дина поражает синева его глаз. Распахнутые, испуганные, они серьезно смотрят на Дина. Тот, не разрывая зрительного контакта, осторожно опускает руку и на пробу поглаживает крылья. Дин отводит взгляд от напряженного лица Кастиэля и концентрируется на ощущении перьев под собственными пальцами. Он пробегает рукой по шелковистому оперению, а потом, ободренный тем, что Кастиэль не отстраняется, не сдвигается ни на дюйм, запускает пальцы в перья и касается теплой кожи под ними. Дин подвигается, чтобы перенести вес с коленей и сесть на пол, а Кастиэль, отстраняясь, дрожит. — Прости, — выдыхает Дин, быстро убирая ладонь и поднимая руки, словно признавая поражение. — Просто хотел присесть. Спустя секунду Кастиэль кивает, переводя взгляд с рук Дина на кончики своих перьев, а потом снова на лицо Дина. Дин медленно подается вперед и снова начинает касаться перьев, приглаживая те, что встопорщились, когда он убирал руку. — Ты можешь летать? — Дин спрашивает все так же тихо. — Не знаю. — Ты никогда не пробовал? — голос звучит удивленно. Дину кажется, что, будь у него крылья, он бы еще в юности беспрестанно бросался с крыш, просто чтобы узнать, получится ли. — Они… Я не… я всегда надеваю плащ, когда выхожу отсюда. Не хочу никому внушать отвращение. Дин плотно сжимает губы, даже не сомневаясь, откуда у Кастиэля такие убеждения об уродстве и ужасе. — А в башне, — продолжает Кастиэль, немного подрастеряв пропитывавшую голос настороженность, — тут недостаточно места. Чтобы распахнуть их. И… — Кастиэль прерывается, отводя взгляд от рук Дина, от самого Дина. — И? Кастиэль резко опускает подбородок. — И я их ненавижу. Слова едва слышны. — Они невероятны, — Дин скользит взглядом по тем участкам, что может различить, и проводит пальцами по мягкой поверхности. Сидя в тишине, не двигая ни единой частью тела, за исключением поглаживающей перья руки, не говоря ничего, он видит, как Кастиэль расслабляется. Крылья чуть опускаются и обмякают, больше не зажатые до боли позади него, но расправляться начинают медленно, едва-едва. На Кастиэле потрепанные тонкие штаны, без рубашки и покрывала собственных перьев он дрожит на сыром ночном воздухе. В башне царит холод. Вездесущий, пронизывающий, вытягивающий все тепло из самых костей, отказывающийся позволять телу согревать самое себя. Крылья Кастиэля наверняка спасли ему жизнь, множество раз не дав замернуть до смерти. Дин полностью одет, но все равно чувствует прохладу, проникающую под одежду и в тело, словно не желающий уходить незваный гость. Кастиэль снова вздрагивает, и Дин с изумлением смотрит на крылья, слушает издаваемый ими вибрирующий звук, по мере того как они распускаются. — Здесь холодно. Кастиэль пожимает плечами. — И наверняка становится еще холоднее зимой, — добавляет Дин, и Кастиэль снова поводит плечом. Дин может лишь представлять, насколько холоднее каменные стены в зимнее время, когда нет и надежды на то, что солнце прогреет их в течение дня. Он думает, что у Кастиэля было весьма мрачное существование. Один в этой башне, и общение только с таким человеком, как Захария, если это вообще можно так назвать. — Ты счастлив? — спрашивает Дин. Кастиэль смотрит на него странным взглядом, словно сам вопрос ему непонятен. — В смысле, — проясняет Дин, — здесь, в башне, жить в соборе, тебе разве никогда не хотелось уйти? Кастиэль несколько раз моргает. — Куда я пошел бы? Дин пожимает плечами. — Куда-нибудь. — Да меня сразу же забьют камнями. Или сожгут заживо, или, возможно, утопят в колодце. Мне очень повезло, что епископ в своей бесконечной… Дин прерывает его, подняв руку. — Я понял, — он рассматривает Кастиэля. — Но если бы смог уйти? Ты бы хотел? — Я… не знаю, — Кастиэль окидывает взглядом темную башню. — Здесь я в безопасности. Дин задумчиво кивает. И думает, что понимает. Проведи он всю свою жизнь спрятанным подальше ото всех, по сути заключенным, вряд ли у него были бы сомнения насчет того, что в таком положении дел что-то неверно. Особенно если кто-то вроде Захарии неустанно говорил бы ему, насколько он проклятый и жалкий. Дин сам не понимает, что делает, когда подвигается поближе к Кастиэлю. Тот смотрит на него огромными глазами, пока Дин подползает к нему, устраиваясь рядом. Он оказывается настолько близко к Кастиэлю, что даже при таком тусклом освещении мог бы сосчитать каждую его ресничку. Когда Дин наконец усаживается сбоку Кастиэля, тот не издает ни звука, не подвигается ни на дюйм. — Холодно, — просто говорит Дин. — Твои крылья кажутся теплыми. Он чуть покачивается, прижимаясь плотнее и усаживаясь прямо, чтобы оставить за спиной пространство для крыла Кастиэля. Он терпеливо ждет, словно пытается выманить дикого кролика из норы, и в каком-то смысле, пожалуй, так и есть. Кастиэль робкий, и вспугнуть его легко. У Дина возникает мысль, что случись ему сейчас сделать резкое движение, и Кастиэль сбежит от него, выпрыгнув в окно. Поэтому Дин терпеливо ждет, не двигаясь, дыша медленно и ровно. Осторожно, настолько осторожно, что сначала Дин думает, будто ему это кажется, крыло Кастиэля расправляется и скользит по спине Дина, время от времени замирая, словно ожидая упрека, а потом движется дальше. В итоге оно устраивается на плече Дина, обхватывая руку, и это дает ощущение благословенной теплоты, разительной перемены после беспредельного холода. Дин снова чуть подвигается, прислоняется к Кастиэлю, ощущая, как тот сначала напрягается, а потом расслабляется. Его крылья расправляются сильнее, окутывая Дина своей чернильной темнотой. Кастиэль все так же отворачивается от Дина, даже когда тот прислоняется к нему, на его лице лишь отрешенность, опасение. Дин чувствует себя необъяснимо довольным, здесь, в звонкой прохладе колокольной башни, сидя на каменном полу бок о бок с Кастиэлем, будучи обернутым его крылом. Он ощущает умиротворение и спокойствие. Дин закрывает глаза и засыпает.

~~~

Захария замирает с протянутой к двери рукой. Ключ пропал из замка. Захария ставит принесенный для Кастиэля кувшин воды на ступеньку и медленно поворачивает ручку. Сначала он просовывает внутрь свечу, держа ее прямо перед собой в качестве талисмана защиты от злых сил. Поскольку это самое малое, чего он ожидает. Вряд ли он может сказать, какая эмоция первой овладевает им при виде того зрелища, что разворачивается у него перед глазами в колокольной башне. Ревность, ярость, ужас, отвращение, гнев, неприязнь — все это скручивается и переплетается в нечестивом накале страстей, спиралью вьющемся вокруг его разума и тела. В углу башни сидит Кастиэль, подогнув под себя ноги и склонив голову набок. Прислонившись к нему, сидит прекрасный в своем сне Дин Винчестер. Крылья Кастиэля обхватывают их обоих, медленно поднимаясь и опускаясь в такт их дыханию в унисон. Не успев даже подумать, что делает, он несется обратно на лестницу, хватает керамический кувшин с водой, а потом швыряет его им под ноги. — Мерзость! — шипит он. Они просыпаются, едва их окатывает ледяной водой и осколками кувшина. Маленький кусочек проскальзывает по лицу Кастиэля, и кровь яркой краснотой расцветает на бледной коже. Дин резко выпрямляется, и выражение его лица в одну секунду сменяется с сонного замешательства на праведный гнев. Кастиэль тут же складывает крылья, сначала в качестве реакции на холодную воду, а потом, увидев лицо Захарии, пытается еще плотнее сложить их за спиной. — Демонское отродье! Я всегда знал, что ты был дьяволом среди нас! — насмехается Захария, швыряясь обвинениями в Кастиэля, который уже и так съеживается все сильнее. — Я пытался указать тебе путь Божий и спасти твою душу, и все же потерпел поражение. Твои черные крылья всегда будут подтверждением скверны в тебе. Ты — проклятье этого собора, и мне надо было утопить тебя в тот же миг, как нашел тебя. Да одна святая вода выжгла бы плоть с твоих костей, и это стало бы окончанием твоего разложения. Сатана смог бы забрать тебя и делать то, что посчитал нужным. — Хватит! — выкрикивает Дин, поднимаясь на ноги. — Господи боже, хватит! Лицо Захарии покрывается краской гнева. — Да как ты смеешь богохульствовать в доме Господнем! В моем праведном присутствии? — Ага, ну, если Богу это не нравится, он всегда знает, где меня найти, не так ли? — с ухмылкой отвечает Дин, широко разводя руки. Он делает шаг в сторону Захарии, становясь практически нос к носу с ним. Улыбка Дина становится больше похожей на звериный оскал. — А если это не нравится тебе, что ж, ты же прямо здесь, так ведь? Они оба смотрят вниз, когда Кастиэль, на коленях и с неловко прикрытыми плащом крыльями, тянет Захарию за подол рясы. — Я сожалею. Пожалуйста, пожалуйста, простите, — шепчет он. И глядит на Захарию, словно тот — ответ на все вопросы, которые он когда-либо хотел задать. — Нет, Кас, — встревает Дин, скользнув ладонью под его руку. — Давай же, вставай. Кастиэль не отводит взгляда от Захарии. — Пожалуйста, простите меня, я сожалею. Я так сожалею. Захария усмехается. — Ты — пятно на ткани человечества, — Захария хватается за свою рясу и резко выдергивает ее из рук Кастиэля, отступая назад. — Нет, пожалуйста, если вы назначите мне наказание, я все сделаю. — Кас, не надо. Он… он не… Ты не можешь слушать его, — спорит Дин, когда Кастиэль начинает ползти за Захарией на коленях. Дин тянет Кастиэля за плечо, но тот непреклонно наблюдает за епископом с паникой в синих глазах. — Ты покинешь этот собор, эту башню, — голос Захарии звучит властно и низко. У Кастиэля округляются глаза. — Но, я… я не могу… это… это мой дом. — Это священный дом господень, и я больше не могу пятнать его твоей скверной. — Он все равно не хочет здесь жить, — кричит Дин. — В твоем лицемерном доме с твоим надменным Богом, твоим фальшивым состраданием и лживой набожной задницей! — Пожалуйста, нет! — умоляет Кастиэль, игнорируя ладонь Дина на своем плече. — Я исправлюсь, я буду усерднее молиться и… я буду голодать и никогда больше не покину башню. Лицо Захарии остается неизменно мрачным и непроницаемым как перед мольбами Кастиэля, так и перед ядовитым гневом Дина. — Ты покинешь это место и никогда не вернешься. С этим жестким приказом Захария, высоко подняв голову, разворачивается и покидает башню. Дверь за ним остается открытой, и становится ясно, что он прогнал их обоих из своих мыслей, освободил от своего присутствия. Дин хватает керамический осколок от разбитого кувшина с водой и кидается за епископом, с проклятьем швыряет черепок вниз по лестнице. Негодующе фыркнув, он оборачивается к Кастиэлю. И застывает от открывшегося перед ним вида. Кастиэль сиротливо смотрит в землю, на лице неопределенное выражение, кровь из пореза на щеке сочится по бледной коже. Глаза — синие и пустые. Он все еще стоит на коленях, а на крылья накинут плащ. — Кас? — нерешительно начинает Дин. — Ты в порядке? Пальцы и крылья Кастиэля чуть сжимаются. — Меня отринули. Дин делает еще шаг в его сторону. — Это хорошо, Кас. Ты все равно больше не хочешь здесь оставаться. Запертым в башне до конца своей жизни. Ты… тебе не надо бояться. — Я прожил здесь всю свою жизнь. Мне некуда пойти. — Идем со мной. Дин протягивает Кастиэлю руку. Тот чуть поднимает голову и смотрит на ладонь Дина, словно в ней заключены все секреты мира, незнакомые и фантастические, непостижимые для смертых. — Куда мы пойдем? — голос Кастиэля звучит слабо и робко. — Куда-нибудь. Куда угодно, — пожимает плечами Дин. — Куда только захочешь. Взгляд Кастиэля скользит вдоль руки Дина, по плечу, шее и, наконец, останавливается на глазах. Выражение его лица серьезно и насторожено. — Я… мне знакомо это место. Этот город. Люди… Люди на меня теперь особо не таращатся. — Тогда мы останемся здесь. Поблизости от собора. Кастиэль снова переводит взгляд на ладонь Дина, рассматривает ее, а потом начинает поднимать руку. Дин пытается стоять спокойно, словно увидел дикого оленя в лесу. Медленно, неимоверно медленно, Кастиэль вкладывает свою сухую прохладную ладонь в ладонь Дина. Тот тянет его на ноги, пока они не встают лицом к лицу. — Давай соберем твои вещи, — предлагает Дин. Кастиэль поворачивает голову, продевая руки в рукава плаща. Под тканью его крылья напрягаются, нервно подрагивают. — Есть только одна вещь, которую я хочу сохранить, — пальцы Кастиэля выскальзывают из некрепкой хватки Дина, он идет к тайнику под полом и, отодвинув доску в сторону, вскрывает его. Засунув туда руку, он вытягивает на свет книгу «Робинзон Крузо» — ту самую, которую Дин подарил ему на следующий день после их встречи — и крепко прижимает ее к груди. Он подходит и снова встает напротив Дина. — Это все, что я хочу сохранить. Дин не доверяет собственному голосу, поэтому лишь кивает, тяжело положив руку на плечо Кастиэля и чуть сжав его. Они покидают башню, не оглядываясь.

~~~

Эпилог После Сестра Розетта посвятила свою жизнь Господу и ни разу не усомнилась в нем. Она сомневалась в себе, в реальности написанного в Библии, в катехизисе церкви, в священниках и епископах, под чьим началом усердно и верно работала, но она никогда не сомневалась в Боге. Однажды ночью, много лет назад, ей приснилось, будто она шла по длинному темному коридору, держа в руке лишь маленькую, тонкую свечку. Стены были темными и влажными от чего-то, что ей никак не удавалось опознать, и она дрожала, но продолжала идти, зная, что не одна. «Не бойся, я всегда иду впереди тебя». С самых юных лет это был ее любимый псалом. «Не бойся». Она повторяла текст про себя даже во сне. И вот, в самом конце коридора, она обнаружила дверь и, войдя в нее, оказалась в роскошном красивом лесу, какого никогда в жизни не видела. Посреди всей этой зелени и листвы, окруженная птицами, жуками, ящерицами, змеями, оленями, цветами, рядом со слоном стояла молодая женщина. Она выглядела здоровой и уверенной, и, стоило ей улыбнуться, как Розетта непроизвольно улыбнулась в ответ — настолько полным тогда казалось ее сердце. — Надеюсь, ты не боишься, — произнесла женщина. Ее голос был словно патока, текущая вниз по теплому холму. — Никогда. Ты всегда идешь впереди меня. — У меня есть задание для тебя, Розетта. Розетта подумала, что ее сердце может взорваться от радости. — Да, Господи. Все, что угодно. — Сегодня вечером, когда к тебе подойдет Дин Винчестер, пожалуйста, направь его в башню, но причины ему не называй. Розетта твердо кивнула. — Будет исполнено. Спасибо, спасибо тебе за веру в меня. Женщина протянула руки, и Розетта упала в ее объятия. Которые оказались сильными и теплыми, крепкими и все же… нежными. — Это мне стоит благодарить тебя за веру в меня. Розетта проснулась со все еще игравшей на губах улыбкой, по ее лицу струились слезы счастья. Тем вечером, когда Дин Винчестер подошел к ней, как ей и было поведано, она приложила все усилия, чтобы направить его в башню, ее сердце болезненно сжалось от ликования при виде того, как Дин направился к лестнице. Даже сейчас, столь много лет спустя, она помнит, как Десоло, нет, Кастиэль, прижимая к груди единственную книгу, словно та была самой драгоценной вещью в мире, на следующий день покинул собор, ведомый Дином Винчестером. Через неделю он пришел на рынок, вместе с Дином, который представлял его по имени и подчеркнуто поправлял любого, кто слышал его неверно. А много лет спустя, много позже того, как Захария уехал на столь желанную должность в Риме, Кастиэль впервые пришел на рынок без своего плаща. Мир словно замер, когда он застенчиво шагнул вперед, чуть наклонив голову, его пальцы были переплетены с пальцами Дина. Никто не произнес ни слова, и Кастиэль замешкался, пытаясь отнять руку у Дина. Но тот стоял твердо и неподвижно. Тишина была нарушена, когда восьмилетняя Мэри-Элизабет Рорк проковыляла к Кастиэлю и уперлась руками в бедра. — У тебя есть крылья, — заявила девочка, оценив их размах. Темные, чернильно-черные, блестящие на солнце искрами цвета. Они изогнулись, ютясь ближе к телу Кастиэля. — Да, — единожды кивнув, тихо подтвердил он. — Ха, — обрадовалась Мэри-Элизабет. — Мне бы такие. Кастиэль взглянул на Дина, который лишь пожал плечами, а потом снова на Мэри-Элизабет. Девочка драматично вздохнула, как могут только восьмилетние девочки. — Так и знала, — проворчала она, а потом воскликнула: — О, смотрите, ватрушки! — и унеслась прочь, заметив, что Том Кэрнс выставил корзины со свежими ватрушками охладиться на свежем воздухе. Рынок с секунду был погружен в молчание, а потом, словно сломилась какая-то печать, все вернулись к своим прерванным делам. Ну а теперь сестра Розетта устала, очень устала. Она думает, что пора идти домой. Дыхание вырывается с хрипами, а легкие сжаты, и все вокруг ощущается каким-то далеким и разрозненным, словно она смотрит на мир с огромного расстояния через маленький телескоп. Коридор все тот же, и на этот раз она бежит по нему, беззаботно и безоглядно, смеясь, когда достигает двери и широко ее распахивает. Она все еще там, спокойно стоит среди деревьев. Когда Розетта подходит к ней, Она улыбается. — Я дома, — говорит Розетта. — Да. — Пожалуйста, Господи, могу ли я… — Да? Розетта медлит с мгновение, вопрос застывает на ее губах. Женщина улыбается, притягивая к себе Розетту и приподнимая ее подбородок. — Да. Он ангел.

Fin