Ангел с чёрными руками

Я шла к нему во тьму. Для него я стала тьмой.

      Она чувствует нежное и ласковое прикосновение к своей щеке. Как чужая ледяная рука обжигала расцарапанную в кровь кожу. С большим трудом она подняла тяжёлые веки, чтобы наконец-то взглянуть на незваного гостя. Она застыла статуей, когда увидела это знакомое бледное лицо с острыми скулами и эти пустые тёмно-синие глаза, которые гипнотизировали и соблазняли. Эти глаза разбивали все мысли вдребезги, и, хватая осколок стекла, изрезали плоть. Словно один из её кошмаров стал явью, но с другим дьяволом. Он с ухмылкой сидел на кровати рядом с ней, аккуратно проводя рукой по обнаженной коже, которая была покрыта синяками, ушибами и гематомами. Взгляд его был бесцеремонным и пожирающим, а его плавные прикосновения были подобны огню. Внутри неё всё замирает от боли и страха, а искалеченное тело трясется в немой истерии. Она нервно сжала руки в кулаки, словно готова напасть на заклятого врага.       Он не враг ей.       Совсем не думая о последствиях своих действий, она грубо убирает холодную руку мужчины и резко принимает сидячее положение на кровати, собираясь высказать невразумительные слова. Однако попытка, во благо ей, была сорвана мгновенно, даже не дав понять, как это произошло. Это случилось так быстро... Нацистская Германия закрыл рот Палестине, достаточно больно нажимая ладонью. Ненавистный и раздражённый взгляд бывшего фюрера вызывал в сердце девушки гулкие удары в грудной клетке, от чего ей стало дурно и больно. — Какая нервная mädchen.., — довольно насмешливым тоном произнёс Третий Рейх, уже расслабляя свою ладонь и чуть отпуская цепку. Походу он немного переборщил, раз побеспокоился насчёт того, что на личике Палестины останутся синяки. Этого он не хотел. — Слушай, тебе не стоит меня злить. Лучше успокойся и поспи. Утром обо всём поговорим. — Ах да, вот ещё что. Я не собираюсь сжигать тебя вместе с этим бедным домом. Даже не переживай об этом. Сладких снов, meine Süße, — гадко улыбается Нацистская Германия и покидает покои Палестины, оставив после себя гнетущую атмосферу.       Эта ночь была самой длинной, мрачной и тревожной, как и предыдущие в её жизни. Не хотелось бессмысленно гадать, что нацист приготовил для неё. Всякие попытки заснуть проваливались. Когда в очередной раз она с облегчением прикрыла свои глаза, то зачем-то вспоминала нежные прикосновения Третьего Рейха. Они казались такими сладкими, но после каждого такого случая оставались всё большими и большими шрамами на теле. Но мысли о нежности этих шрамов убаюкивали её. Они были такими аккуратными и заботливыми, словно он бинтовал её тело. Никто и никогда её так не касался. Она даже не знала, что нацист может так нежно касаться. Дико пугает мысль, что если он снова нежно прикоснётся к ней, то она утонет в его умелых ласках. Ей так не хватало заботы и тепла от других. Погружаясь в эти щекотливые мысли, она наконец-то заснула крепким сном.       Ей снится очередной кошмар, где снова её насилуют и мучительно убивают. Снова это знакомое чудовище открыто смеётся над её страданием, говоря всякие гадкие слова, продолжая вонзать нож в живот, вырывая внутренние органы и есть, как самый вкусный деликатес. И снова она с пронзительным криком до боли в горле просыпается. Обреченно прикрывая лицо ладонями, она стонет от мучительной боли, от того, как растекается яд по всему телу. Не осталось слёз, что можно пролить. Не осталось сил кричать. Скоро не останется сил просто говорить банальные вещи. Мысль о том, что где-то в другой комнате её ждет бывший фюрер, одновременно отрезвляла разум и заставляла прятать голову в песок. Она не должна заставлять его ждать. С трудом вставая с кровати, Палестина тяжелыми шагами направилась на поиски Третьего Рейха, прокручивая у себя в голове разные сценарии.       В воздухе витал приятный запах приготовленной еды, что вызвало громкое урчание в животе у девушки. Очевидно, что она давно не ела чего-то нормального и съедобного. Зайдя в кухню, она увидела на столе вкусный омлет с беконом, простой салат и чай. Она шумно сглотнула, что можно было услышать даже самому глухому человеку. Вот ещё чуть-чуть и может показаться, что с уголков рта у неё стекает слюна. На другой конец стола спокойно себе сидел ариец и смотрел куда-то в окно, попивая, кажется, крепкое кофе. Переводя свой взгляд на потерянную Палестину, Третий Рейх без всякой усмешки и ухмылки улыбнулся ей, просто находя её милой и забавной. Она не знала, что он умеет так искренне улыбаться. — Присядь, Liebling, — произнёс он, приглашая рукой сесть на стул, что заставило девушку немного вздрогнуть.       Слова эти прозвучали как приказ, и она должна была повиноваться ему. Смущает ещё то, что он к ней обращается ласкательными словами, словно она его возлюбленная. Или он ко всем так обращается? Палестина ничего не стала говорить что-то в протест для своего же блага, а просто молча села на стул, не собираясь трогать аппетитную еду. Урчание в животе её позорно выдавало, но есть еду, приготовленную главным кошмаром двадцатого века, она не собиралась. А вдруг она отравлена? — Почему Вы пришли ко мне? — хотелось спросить уверенно, но голос Палестины предательски дрогнул. Чёрт! — Ну, я в тебе заинтересован. — Не думаю, что Вам интересны страны, у которых нет ни экономики, ни военной мощи, — слепо верить в слова Третьего Рейха девушка, конечно, не собиралась, однако ей было приятно такое внезапное внимание. Даже от нациста. Он всегда вызывал в ней странные и щекотливые чувства. — Я ничего дать Вам не могу. Я полностью разрушена и обворована другими странами. Думаю, Вы сами это всё знаете. Далеко ходить не надо, просто достаточно глянуть в окно. У меня нет абсолютно ничего, что могла бы Вам дать. Кроме тела… — Тело? Ты за кого меня принимаешь? И да, ты права. Мне нечего взять у тебя. С тобой мне невыгодно сотрудничать, а ещё я недействующее государство, — резко загрустил Рейх. — Обращаться плохо я с тобой не хочу, брать твоё тело против твоей же воли тоже не хочу. Мне это всё неинтересно. — Тогда зачем Вы пришли ко мне? — Возможно… Одиночество? Я уже сказал: ты меня заинтересовала. Хочу немного скрасить твою страдальческую и одинокую жизнь. Ты же совсем одна, я вижу. У нас есть о чём поболтать, — воодушевленно выдал Рейх. — На другие личные вопросы отвечать больше не буду. Может потом как-нибудь, а пока поешь, остынет скоро. Не бойся, еда не отравлена.       Хотелось поблагодарить за такой приятный завтрак, но Палестина во время закрыла рот. Может показаться, что Рейх был очень искренен с ней, но она предпочла не верить таким сладким речам. В былые времена она безоговорочно верила ему, особенно в его обещание защитить её, что он освободит её от британского гнёта и в его победу во Второй Мировой войне. Сейчас она сильно сожалела об этом. Для неё страны Европы были все на одно лицо, как для них азиаты. Обещают, а потом воруют, грабят, насилуют. Исход всегда был одинаковым. От подобного отношения она сыта по горло. Удивительно, но она почему-то не испытывала к Нацистской Германии ненависти и других негативных чувств, даже после того болезненного предательства. Возможно, это связанно с тем, что она не считает его главным источником зла и проблем. Да и у неё есть некоторые личности, которые вызывает в ней больше страха, неприязни и ненависти, чем национал-социалист и его ужасы во время Второй Мировой войны. Она готова признать всем, что ей откровенно плевать на все эти геноциды и концлагеря, которые были в прошлом. Она понимала, зачем нацист всё это делал. Нет в ней осуждения в его сторону, но и не было одобрения его действий. Стоит держаться начеку. — Когда Вы меня покинете? — рискнула спросить Палестина. — Никогда, — с веселой усмешкой ответил Рейх.       Она безоговорочно приняла ответ нациста, проглотив тяжелый ком в горле. Если раньше враг просто жил рядом с ней, то сейчас он будет жить с ней в одном доме. К этому вряд ли кто-то будет готов. Каждый шаг будет шагом по лезвию ножа, потому что с Рейхом по другому нельзя. Эти США, Европа, Израиль, остальные — ничто по сравнению с ним. Вот кто до сих пор несёт угрозу всему миру. Кажется, что самый настоящий ад пришёл к ней только сейчас. Остаётся только терпеть и выживать. Страх, что жил в ней, был сильнее.       Третий Рейх был подозрительно спокойным и тихим, словно не собирался вытворять что-то аморальное. Нацист не подавал никаких признаков жизни в доме, из-за чего Палестина порой даже совсем забывала, что он вообще живёт с ней. Они вообще не разговаривали, только перекидывались пару слов. Иногда они неловко встречаются взглядами и улыбками, что выглядело так странно и неправильно. Когда Рейх улыбается без противной ухмылки и насмешки, то становилось так спокойно на душе. Приятно ещё думать, что он улыбается так только для неё, что он делает это вообще ради неё. Часто у Палестины просыпается огромное желание с кем-то поговорить. Особенно с нацистом, который может, наверное, во многом её понять и не осуждать. У них много общего, разве нет? Хотелось говорить о личном. Она готова прямо признаться Рейху, что долгое чувство одиночества разрывает её на части, что ей хочется рядом собой видеть сильного и заботливого человека, который сможет её защищать, что она устала жить в постоянном страхе и ждать, когда придёт за ней смерть. Только показывать свои слабости перед Нацисткой Германией было слишком рискованно. Неизвестно, что он помышляет у себя в мыслях. Факт того, что он поехавший, был известен давно. Она так хочет ему доверять свои чувства и желания.       Третий Рейх был подозрительно заботливым, словно любящий муж Палестины. Он занимался уборкой, готовкой и иногда ремонтом чего-то несущественного. На это девушка не могла скрывать свой удивленный и заинтересованный взгляд. Ещё сильнее удивляло, что Рейх ничего не предъявлял ей за это, за её лень, а только молчаливо делал все домашние дела. Палестине очень приятно думать про себя, что он всё это делает для неё, а не для своего личного комфорта. Она помнит, что нацист был чистоплотным и брезгливым. Откуда он брал такие дорогие продукты, ещё и в таком количестве, Палестине было безразлично. Наверное, есть связи. На завтрак, на обед и на ужин теперь всегда была самая вкусная и сытная еда. Дошло до такого момента, что Палестина неуклюже шепотом просила Рейха приготовить что-то из арабской кухни, потому что европейская приелась до тошноты. Она не получила отказов, а только чудную доброжелательную улыбку и немецкое «Gut». Её щечки покрывались легкими румянцами от такой заботы нациста. Она не привыкла, что кто-то о ней так заботится. Мысленно била себя по щеке, когда в голову лезла навязчивая мысль о том, что нацист мог быть её возлюбленным. Она так хотела быть дорогим для него человеком.       Третий Рейх был подозрительно терпимым к любым выходкам Палестины. В какие-то моменты она вела себя и говорила что-то неподобающее, но агрессивная реакция нациста, которая вроде должна была быть, сводилась на нет. Нет, Палестина не говорила оскорбительные вещи в сторону Нацисткой Германии, не самоубийца ведь, но порой она вела себя достаточно истерично, что могла взбесить и злить всех. Чужая боль всегда раздражала людей. Ни с того ни сего Палестина могла заплакать или сломать что-то, а потом кричать от боли, проклинать всех, желать другим людям и странам умереть в страшных муках. Она не жалела о сказанных словах, которые бесконечно вылетали из её уст, потому что это были истинные желания. Она никогда не скрывала, что далеко не святая. Её лишили выбора быть такой. Давно дошло до того момента, что Палестина начала себя резать, а Третий Рейх, перестав наконец-то терпеть весь этот каламбур вечных страданий, дал девушке смачную пощечину. — Так вот как ты решила меня отблагодарить за заботу, — кажется, что ещё чуть-чуть и нацист сорвется на крик, но всеми силами старался сдерживать свой порыв, даже непонятно зачем и для чего. Его ноздри буквально дрожали, словно он готов был ринуться в битву.       Палестина прижала руку к красной щеке, которая ядовито шипела от колючей боли. Подняв свои мокрые глаза, она встретила глубоко синие глаза арийца, которые горели пламенными искрами. Показалось, что в них ещё мелькнула тень презрения. Не выдержав такого взгляда, она, опустив голову, присела на колени, смотря исключительно вниз, замечая, как густая кровь стекает с рук благодаря её стараниям. Внезапно тяжелая рука Третьего Рейха мягко ложится на макушку Палестина. Она предательски дрожит и плачет от страха, ожидая своей участи. Мужчина несильно, но достаточно грубо сжал волосы, но потом мгновенно расслабляет ладонь и начинает по-отцовски гладить по голове. От подобных действий девушка недоуменно моргала. Она думала, что Рейх хотел собрать её волосы в пучок, а после ударить её голову об стену несколько раз, чтобы шла кровь, но видимо решил сдержать свой порыв. Это, кстати, не первый раз, когда он сдерживает себя ради неё. — Зачем ты это делаешь? — в голосе Рейха послышалось какое-то искреннее недопонимание и переживание, но это только может показаться. — Мне от этого становится легче, — раздраженно всхлипнула Палестина. Это фальшивое беспокойство бесило её ни на шутку. — На твое самобичевание тошно смотреть. У тебя прям синдром жертвы какой-то. Тебя даже спасать не хочется, а только добить и оставлять помирать. Я думал, что ты сильнее и мудрее других стран, с которыми обошлись несправедливо, но вижу одно большое разочарование.       Нацист действительно был готов жестко выразить свое дикое отвращение к истерикам и слезам Палестины в своей манере, но решил высказать мягким тонам, словно не испытывает сейчас никакой злости и раздражение. Вышло не очень, но попытаться стоило. Не зная, что дальше делать и куда себя деть, Рейх присел на колени рядом с Палестиной, продолжая поглаживать её макушку. Ему резко почему-то хотелось сказать, что она прекрасна, как спелая земляника в зарослях шиповника, а волосы такие мягкие и красивые, что они светятся как янтарь, но неприятно одернул себя. Это было неправильно смотреть на неё так. — Проваливай с моего дома! — прокричала Палестина, смело взглянув на Рейха, который вздрогнул и убрал руку. От его слов стало только хуже, этого следовало ожидать. Она не контролировала свой гнев, даже не собиралась останавливать себя. Все её эмоции вырвались наружу без какого-либо контроля. Неважно, к каким последствиям могут привести злые слова, что беспорядочно вылетали с её уст. Ей безумно плохо и больно от сказанных слов нациста, что породили в ней новую дикую истерику. Она устала от бесконечных унижений в свою сторону. — Ты оказался таким же, как они. Раз я такая убогая и жалкая, так убей меня и катись к чертям! Забудь, что... Мхф!       Нацистская Германия, собираясь спасти Палестину от побоев с его стороны, решительно закрыл ей рот, снова болезненно прижимая ладонь. Вот тут к ней вернулись старые страхи, которые давно были позабыты. Глубокие синие глаза Рейха вновь стали гореть красными искрами гнева. Говорят, как трудно смотреть на губы, которые ты не можешь поцеловать, но для мужчины было гораздо труднее смотреть на лица, которые не мог врезать. Эта серая мышка совсем забыла, кто с ней жил последние месяцы. Однако, что заставило его сдерживать свою злость? — Какая же ты у меня шумная mädchen, — нацист вмиг стал ласковым и спокойным. — Во-первых, никуда я не собираюсь уходить от тебя. Я уже говорил как-то раз, что никогда не покину тебя. Да, это звучит как смертный приговор, поэтому смирись. Во-вторых, будь я как они, от тебя давно живого место не осталось бы. Я никогда не церемонюсь с этим, думаю, что ты это прекрасно понимаешь. В-третьих, Sei ein braves Mädchen. Нам нужно идти и полечить твои раны, а иначе случиться заражение. — Я Вас не понимаю… — тихо прошептала Палестина, удивлено хлопая глазами. Её гнев как рукой сняло, а ещё резкий переход на «Вы».       Закатив глаза, Третий Рейх грубо притянул руки Палестины к себе, затягивая в неловкие объятия, прижимая к своей груди хрупкое тело, ласково поглаживая темные волосы и расцарапанные щечки. Мгновенный рывок назад на пол, и Палестина неожиданно упала на Рейха сверху. Она почувствовала его тепло и близость. Нервно сжимая черный военный камзол нациста, Палестина услышала умеренное биение чужого сердца. Удивительно, но, как оказалось, у Нацисткой Германии есть сердце. — Я разве не говорил, что мне не интересно причинять тебе боль? — говорил несколько раз, но в эти слова она не поверила, да и сейчас, наверное, не поверит. — Я не хочу быть твоим тираном и насильником, поэтому и терплю твои бесконечные истерики, хотя они безумно меня раздражают. Да, я люблю ломать людей, чувствовать себя властелином, проливать кровь, но больше всего я не люблю лгать. Только с твоего согласия у нас всё будет. — Что Вы имеете в виду? — голос Палестины совсем затих. — Давно замечаю, как ты на меня смотришь. Скажи чего ты желаешь и у нас всё будет, meine liebe, — с интимной хрипотцы проговорил Рейх. — Я не готова! — резко отрезала Палестина, пытаясь отстраниться от нациста, но попытки оказались тщетны. Спустя несколько секунд она поняла, что спалила своё сокровенное желание. — Знаю, поэтому не тороплю тебя, — с глубоким вздохом сказал национал-социалист, уже аккуратно поднимая дрожащую девушку на своих руках. — Теперь пойдём в ванну. Надо обработать твои раны.       Если подумать логически, то Рейх никогда ни с кем не возится. Он не выносит слезливых криков, а сразу перерезает глотки этим нытикам. Но с Палестиной всё вышло ровно наоборот. Он чуток по отношению к ней. Останавливает себя, если это потребуется, и не позволяет лишнего. Теперь она смотрела на арийца иными глазами. Сейчас, сидя в ванной комнате, он аккуратно обрабатывал раны на её руках. На это Палестина глупо улыбалась, чувствуя теплые ладони, которые поглаживали кожу, а не делали больно. Она не возмутилась просьбой Рейха раздеться догола для того, чтобы искупать, а потом обработать другие раны на теле. Она теперь верит, что он не сделает ей больно. Она готова сказать ему о своих неправильных чувствах, но боится, что это может изменить всё, что они имеют сейчас, а он не любит её в ответ. Он просто заботится о ней, а не любит. Её сердце начинает колотиться быстрее, когда он дотрагивается до её обнаженной кожи. Она тает под его черными руками, но не теряет над собой контроль. Он не переступит запретную черту, пока она не попросит об этом. Если бы была возможность кому-то рассказать, что Нацистская Германия заботится о бедной арабской стране, то никто не поверит.       Одиночество сводит с ума по-разному. Палестина ненавидела оставаться одна со своими кошмарными мыслями, которые, как змеи, выползали из всех щелей. Главный её страх был умереть в одиночестве, не имея рядом ни единой души, готовой оплакивать её уход. В такие моменты она по-настоящему сходила с ума. Она в самых сокровенных фантазиях представляла себя в объятиях единственного и надежного друга, который всегда будет рядом, защитит её от зла и сможет понять всю её боль. Кто бы мог подумать, что эти фантазии станут реальностью. Сегодня она тонула в объятьях Нацистской Германии, который стал тем самым другом. Она обнимала его всякий раз, когда желала избавиться от тяжести гнетущих мыслей. Только рядом с ним она находила истинное спокойствие. Необычно чувствовать себя защищенным в объятиях человека, чьи руки проливали кровь. Он был дьяволом, который спас её, как будто был ангелом. Ангел с черными руками.       Палестина просыпается от собственного пронзительного крика, раздавшегося кромешной ночью. Резко приняв сидячее положение на кровати, она делает несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь успокоить бешеное биение сердца в грудной клетке. Успокоившись, она прикрывает лицо ладонями и начинает громко плакать, выкрикивая отчаявшиеся слова. Сперва она говорит что-то невнятное и злое, потом голос становится слабее, и она начинает всхлипывать. Она устала от бесконечных кошмаров, которые терзали её уже несколько лет, лишая спокойного и здорового сна. Теряясь в кромешной темноте, она не переставала что-то моментами кричать в пустоту до срыва голоса. Внезапно послышалось, как кто-то резко садится на кровать рядом с ней. — Палестина! — громко звучал тревожный голос Третьего Рейха.       Убрав массивный пистолет, его холодные руки легли на обнаженные плечи девушки, начиная осторожно ненавязчиво трясти, а после массируя, словно успокаивал и приносил утешение. Палестина, сама того не замечая, затихла и расслабилась, отдаваясь во власть этих любимых рук, которые все крепче обнимали её. В душе сразу становилось теплее и безопаснее. Осмотрев кромешную пустоту, Палестина находит лицо Рейха, который выглядел явно обеспокоенным. — Что случилось? — наверное, это первый раз, когда мужчина по-настоящему до дрожи испугался за неё. — Снова кошмары, — тихо выдает Палестина, готовая снова плакать и кричать. — И что тебе снилось? — Они! Снова они! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!       Она резко набрасывается на нациста, словно утопающий хватается за единственную ветку, заключая в свои крепкие объятия, совсем не смущаясь своей наготы и обнаженного торса мужчины, где прячет свое горячее от слёз личико. Третий Рейх незаметно вздрагивает, удивляясь такой бурной реакции, но не отталкивает Палестину, а только сильнее прижимает к себе, успокаивающе поглаживая хрупкое тело. — Рейх, пожалуйста, останься со мной. Не оставляй меня снова одну с ними. Я сделаю всё, что ты захочешь, только, прошу, не уходи, — порциями выдыхает слова Палестина. — Помоги мне. Мне плохо без тебя. Только с тобой мне спокойно. — Мне от тебя ничего не нужно, — Рейх нежно взял в своим ладони лицо Палестины, вытирая с щёк мокрые дорожки слёз пальцами. — Однако, твоя болезненная зависимость от меня до жути напрягает. — Но не этого ли ты хотел? — Хотел что? — Моей зависимости. Разве не этим ты занимался всё это время? Ты одаривал меня заботой и лаской, зная прекрасно, что никто для меня такого не делал никогда. Ты заставил меня испытывать нужду в твоём присутствии, сделав меня зависимым от тебя. Ты смог убедить, что никто меня не полюбит и не защитить так, как ты. — Я не говорил, что люблю тебя, — сказал Рейх. Произнес таким тоном, словно поздоровался с незнакомцем. — Ты меня не любишь? — Нет, не люблю.       Палестина знала эту горькую правду с самого начала, но надежда, как говорится, в конце концов умирает последней. Но всё равно было ощущение, что ей пронзили кинжалом в сердце. Она была готова снова закричать в слезах и отвесить смачную пощечину Рейху, которому позволила трогать самые интимные места её храма. Сама виновата, что доверилась ему, и решила поступить мудренее — она молча отстранилась от нациста и легла обратно на кровать, уткнув своё личико в подушку. Предательских слёз сдержать она всё-таки не смогла, поэтому комната заполнялась тихими всхлипами. В её груди прозвучал глухой стон. Снова адская боль пронзило её сердце. Она разрывалась на части, но Палестина не могла остановить эмоции, которые некомфортно заполняли её, словно бурный поток воды. Услышав движение матраса, Палестина вздрогнула, почувствовав вновь ласковое прикосновение к своей кожи и теплое дыхание Третьего Рейха над ухом. — Ты по-своему дорога мне, mein Mädchen. Очень. Мне хочется быть рядом с тобой, ухаживать и оберегать тебя. Не могу смотреть на то, как другие прикасаются к тебе. Убью всех, кто причинит тебе боль. Но вряд ли ты дождешься от меня любви. Никто не способен пробудить во мне эти сильные чувства. Даже ты.       Эти слова звучали не сухо и не язвительно, а очень душевно и эмоционально, а самое главное — искренне. Новая волна положительных эмоций переполняла Палестину изнутри, словно невесомые бабочки порхали в животе. Это было не просто признание любви, а что-то большее и ценное, что не может быть выражено словами. Эти слова были как магия, которая заставляет нас верить в чудеса и в то, что все возможно. Вновь приняв сидячее положение на кровати, Палестина вновь взглянула на Третьего Рейха с широкой улыбкой сквозь слёзы, которые неловко вытирала. — Я люблю твою улыбку. Ты становишься краше, когда улыбаешься, — нежно сказал мужчина.       Палестина ощутила, как её сердце медленно замирает, когда Третий Рейх неожиданно обнимает её. Это было уже привычное действие, но каждый раз оно вызывало у неё ощущение безопасности и уюта. Она закрыла глаза и наслаждалась моментом, когда любимые черные руки обвили её тело, прижимая к себе. Палестина теперь верила, что Третий Рейх всегда будет рядом с ней, утешать, поддержать и защитить, а она всегда будет готова отдавать ему всю свою любовь и преданность без всякого сожаление. На этот раз Палестина услышала достаточно громкие стуки сердца Нацисткой Германии в тишине. Это было самое красивое звучание, которую она когда-либо слышала, ведь только настоящее сердце могут биться так сильно и страстно. — Ты говорил, что у нас всё будет, когда я буду готова, — напомнила Палестина. — Передумал? — Я не передумал, — сказал Рейх, укрывая себя и свою девочку одеялом. — Но я понимаю, что без моей любви для тебя это не имеет смысла.       Он безусловно был прав. Секс без любви для неё это либо извращение, либо насилие. Оно не имеет никакого смысла, даже если они сейчас оба до дрожи желают друг друга. Может быть это выглядело слишком смешно, но Палестина не отчаивалась и верила, что когда-нибудь она услышит от Третьего Рейха эти заветные слова. Она была готова ждать сколько угодно, если это принесет ей безграничное счастье, где они вместе. — Поцелуйте меня, mein Führer, — со страстью произнесла Палестина, заглядывая в глубокие синие глаза Третьего Рейха и обнимая его за шею.       Хищная улыбка расползлась по лицу нациста, на котором были отчетливо видны клыки. Давно его так никто не называл, а из уст Палестины это звучало так сладко и соблазнительно, что невозможно было унять возбуждение. Он просто не имел права отказать ей в просьбе, не нарушая выстроенные границы. Он сливается с ней в теплых объятиях, нежно целуя и сминая её сладкие губы, иногда покрывая её лицо множеством быстрых, мягких и теплых поцелуев. Она отвечала с такой же страстью и изяществом, параллельно поглаживая пальцами его острые скулы. Их сердца бьются в унисон, покрывая тело мурашками. Страсть растёт с каждой минутой, словно огонь, разгорающийся в их душах.       Они заснули в обнимку. — Спокойной ночи! — Сладких снов, mein Mädchen…       Больше Палестине не снились кошмары.

Она оказалась в объятиях тьмы, которая манила и ласкала.