Silentwood

Сильные или слабые люди решаются на самоубийство? Этот вопрос, кажется, будет актуален всегда. Насколько надо сломать личность, чтобы сделать такой шаг? Ведь никому не известно и вряд ли станет, что будет потом. Почему думают, что станет проще? Вдруг по ту сторону вовсе нет никакого Ада с Раем, а просто... ничего? Запертый в собственном теле не сможешь двигаться, а всё, что потом останется перед глазами – крышка гроба. Следом жучки, черви. Не почувствуешь боли, но будешь смотреть, как они разъедают, и когда глаз уже не станет – наступит конец, заполненный сплошной тьмой и тишиной. Это страшно, но Чонгук предпочёл не думать о том, что произойдёт после, когда вдевал шею в натянутый к люстре поводок. Ему было пятнадцать и он чертовски устал. Многие взрослые считают глупостью подобные суицидальные мысли у подростков, ведь что у них может быть такого сложного? Это не торчать на работе до вечера каждый день, а потом тратить последние силы на то, чтобы хотя бы успеть принять душ и поесть. Вот только тяжело бывает всем, независимо от возраста. Да, может в те же пятнадцать лет ты не успел повидать и восьмидесяти процентов жизни, но, а как дойти до них, если сейчас происходят вещи, которые не выносишь? В случае Чонгука это был постоянный страх и невыгодность собственного положения. Пару часов назад небольшая группа, в которой он состоял почти два месяца, состоящая из мужа, жены и девочки подростка на год старше Чона, были разорваны на его глазах. Засохшая кровь Джиён до сих пор осталась в области щеки до нижней части шеи: паук пронзил её грудную клетку в нескольких сантиметрах от парня. Единственное, что осталось в памяти: жжение в лёгких и дикая боль в ногах от скорости бега. Визги двух пауков, их лап, преследовали парнишку около десяти минут, пока Чонгук не смог найти зоомагазин и запереться там. Он не знает видели ли его твари и как скоро они проломят эту хлипкую дверь в подсобку. За год он думал, что сможет привыкнуть, но сейчас, стоя на стульчике, пока дрожащие руки сжимают тонкий поводок, взявший шею в плен, он считает, что такая смерть намного лучше. Разорваться на две части от паучьих лап перспектива не привлекает. Один шаг. Нога в воздухе задевает стул, который сразу с грохотом падает на пол, а комнату заполняют хриплые звуки от нехватки воздуха и горящей боли в шее. Чонгук борется с двумя мыслями сразу: сдаться и попытаться перетерпеть эту боль, чтобы тело осталось неподвижно висеть, пока не свалится, не сгниёт, пока его кто-то найдёт. Или дать себе ещё один шанс, ведь по наступлению утра твари сбегут в свои укрытия, и будет возможность вернуться в убежище. Только он не учёл одно: думать о втором варианте следовало стоя на стуле, а не в воздухе без опоры под ногами. Кислорода катастрофически мало. Лицо постепенно начинает приобретать бледно-синеватый оттенок, дёрганья дарят ещё больше боли в области шеи и тогда последние ещё живые клетки мозга вспоминают о ноже на бедре. Дальше за три секунды происходит три действия: Чонгук выхватывает нож, разрезает верёвку одним движением и падает на пол, схватившись за горло и начиная кашлять. Всё ещё ночь, пауки могут прибежать на любой шум, так что он быстро зажимает себе рот, пытаясь отдышаться через нос, но этого воздуха так мало, что накатившая на глаза пелена выливается наружу. Сдерживая желание как можно быстрее набрать недостающего кислорода, Чонгук переворачивается на спину и, закрыв веки, словно рыба на суше, бесшумно хватает воздух ртом, поглаживая грудь в попытках немного унять боль. Легче становится через десять минут. Этот выбор подарил ему сплошные проблемы. Когда он получил рану практически на всю спину во время побега, думал, что не стоило резать верёвку. Когда не мог долгое время спокойно лежать, испытывая невыносимую боль каждой клеточкой тела, думал о том же. В любых ситуациях, стоило жизни оказаться на волоске, он проклинал себя за то, что испугался. Не смог продержаться жалкую минуту, чтобы сейчас страданий не было. Глупые мысли, ведь он жив до сих пор, что чертовски удивительно. Но были в том выборе и хорошие стороны. Когда Чонгук встретил Бомгю, каждое «я должен был умереть в тот день» превращалось в «я хочу жить». Просыпаясь не в одиноком убежище, а с парнем рядом, милым видом его растрёпанных волос, впервые за такое время улыбка трогала губы Чонгука. С каждым разговором, проведённой вместе минутой он всё больше убеждал себя, что поступил правильно. Будто так должно было произойти, а позже даже стал забывать о самоубийстве. Длилось это не так долго по сравнению со всем пережитым, ведь умер Бомгю, умерло и всё хорошее. Мысли снова начали крутиться по кругу, и он понятия не имеет почему продолжал держаться. Всех тварей не убить, как бы не пытался. Проблема в том, что у людей должен быть смысл, чтобы существовать, и Чонгук пытался найти его в спасении других. А убивать тварей по ночам с помощью ловушек или лука должно было хоть на один процент уменьшить количество пауков. Своего рода тоже мера помощи тем, кто жил в других частях города, верно? Вчера Чонгук окончательно понял, что обрёл то, что потерял два года назад. Когда мокрота с чужих глаз заливала его грудь, пальцы до боли сжимали его кожу, а рыдания заполняли палатку, он думал о странных вещах. Как бы Чимин улыбался, вернувшись к своим родным? Как выглядят его родители? Он больше похож на отца или мать? Есть ли альбомы с детскими фотографиями, как у самого Чонгука? Он помнит как мама впервые показала полароиды годовалого голого малыша с милым львёнком в руках – любимая игрушка. Чон тогда со стыда горел, а родители смеялись, в шутку уговаривая повторить это фото сейчас. Тогда никто не подозревал, что будущее преподнесёт смертоносный сюрприз. Парень просыпается от жары за спиной, полуприкрытыми глазами замечая чужую руку, перекинутую через свой бок. Чимин проплакал достаточно долго, даже не отпускал бы, если бы кто-то из жителей не нажаловался, попросив быть потише. Но тише не хотелось. Хотелось громче, чтобы связки разорвало, грудь прострелило от боли, но так Пак не мог от собственной слабости после долгих дней стресса, голодовки и отсутствия нормального сна. Потом пришёл Хосок и отвёл в их уже постоянную дом палатку. Не такая большая, но основная часть вещей имеется. Старший попросил сдвинуть кровати друг к другу, а у Чонгука вопросов не возникло. Они уснули вместе несколько часов назад. Тепло чьего-то тела не приходилось ощущать долгое время. Чон соскучился по этому. Готов лежать неподвижно сколько потребуется, лишь бы Чимин смог отдохнуть. Головокружение ещё чувствуется, тошнота тоже. Сокджин, с которым Чон успел познакомиться ещё до ухода с той палатки, заходил проверить состояние и оставил на тумбе нужные для лечения таблетки. Их необходимо принимать в определённое время, которое парень заранее установил на наручных часах. Как раз их писк – то, отчего он окончательно просыпается, стараясь без резких движений аккуратно убрать руку Пака с себя, дабы не нарушать его сон. Получается не очень, ведь тот убирает её сам, начиная потягиваться. — Таблетки? — сонно хрипит, укладываясь на спину. — Таблетки, — повторяет Чонгук, высыпая две в ладонь и, закинув в рот, запивает рядом стоящей водой. — Скажи по правде, это ты попросил Джина подсыпать мне успокоительные в воду? — вспоминает прошлый вечер, когда даже по пути в их палатку не мог долго успокоиться. Врач тогда принёс стакан, отчего позже стало заметно легче. Чонгук ставит кружку обратно на тумбу, ложась точно так же: на спину, а руки в замок на животе. Вместо слов тихо мычит, подтверждая, хотя ожидает осуждения со стороны парня. Но его не следует. Чимин благодарит. Искренне. Будто это была необходимая мера, потому что уверен – сам бы очень долго не смог прийти в себя. Вчерашний день сделал их немного ближе. Чимин это ощущает. Может, он поступает эгоистично, ведь знает о страхе Чонгука к кому-то привязаться, но людям нужен кто-то, чтобы держаться. Нужен маяк среди тьмы безграничного моря. Часть обиды на младшего осталась, но Пак не считает её важной. Извинений и обещания так не поступать вполне хватило. Лежат они ещё несколько минут в тишине, пока Чимин не тянется к ножке кровати, где стоит рюкзак. Достаёт свой телефон с наушниками и протягивает один парню, который он без раздумий вставляет в ухо. Весь плеер Пак успел прослушать, а Чон знает плейлист подавно. Ну и так как телефон без связи с интернетом стал обычным кирпичом, появилась идея показать Чонгуку музыку, которую создают во «внешнем мире». На самом деле Чимин ещё после третьей песни понял, что за десять лет изменилось очень многое и большинство потеряли смысл, а артисты скатились. Всё же, пока есть свободное время он решает воспользоваться моментом и показать лучшие. — А ничего, что при сотрясении нужен покой? — поддразнивает с лёгкой ухмылкой Чонгук, пока парень листает плейлист. Всё-таки скачивать песни старым способом, а не слушать в приложениях было гениальной идеей. — Заметь, у тебя было право отказаться, — парирует в ответ, сразу округляя губы от, видимо, желаемой песни.

Untitled – Lil bo weep

Глаза закрываются автоматически. Они лежат на сведённых друг к другу кроватях, один с сотрясением, а другой с перебинтованной ногой. Комичная картина, но в ней ощущается спокойствие. Так как у каждого по одному наушнику, полностью погрузиться в песню не удаётся, но этого предостаточно, чтобы оказаться где-то далеко отсюда. Где-то в безопасности, нормальных человеческих условиях и почувствовать себя хоть на время полноценно. Чонгук заслушал свой плеер до дыр, а новое звучание будто дарит ему кусочек внешнего мира. Его преподносят на руках и говорят: «бери, смакуй, чувствуй». И он принимает, глубоким вдохом наполняя лёгкие. Когда-то в фильмах казалось романтичным поступать так: делить плейлист на двоих, сигарету или бутылку вина. Чонгук никогда не мечтал об отношениях, как большинство подростков в его возрасте, но на экране завидовал героям, представляя, что они испытывают, когда, например, целуются, касаются друг друга, даже просто пересекаются взглядами. В те моменты это хотелось ощутить. Хотелось ощутить с Бомгю. Хочется... и с Чимином. Глупо ли он поступает, когда аккуратно касается его запястья на животе и спускает на матрас: между их телами? Чимин открывает глаза с непониманием смотря в не сдвинувшийся профиль, а потом снова переводит на их руки, с пальцами, сплетёнными в замок. Первые мысли скидывались на сотрясение, ведь получать такие неожиданные действия от парня непривычно. Он может обнять, поддержать словами, но такое... нечто слишком близкое. Для кого-то даже интимное. Но раз Чон усердно делает вид, что совсем не стесняется, то Чимин не сдерживает слабой улыбки, чуть сильнее сжимая его ладонь в ответ и вновь прикрывает глаза. — Какой у тебя первый поцелуй? — озвучивает мысли вслух Чимин, ведь этот вопрос почему-то мучает не первый день. Ему правда интересно. Слышится смешок. — Вот так вопросы, даже боюсь сказать. — Всё настолько плохо? — убирает вторую руку под голову. — Нет... Это было в двенадцать, летом, под деревом старой яблони, — на время замолкает, проходясь языком по губам, — с парнем. Сначала Чимин думает, что ослышался. Распахнул глаза, резко повернув голову в сторону Чонгука, а его лицо всё так же спокойно с закрытыми глазами смотрело в потолок. — Тебе нравятся парни? — Даже если так, — он впервые за это время открывает глаза, повернув голову набок, — это делает меня другим человеком? — Нет, нет, — тараторит, боясь, что наговорит лишнего. Он помнит как в школе издевались над одним парнишкой из-за ориентации. Всегда было его жаль, — я толерантен, просто не ожидал. И... Как оно было? — Страшно, — без секунды раздумий звучит ответ. Было много вариантов, но этого Пак не предвидел от слова совсем. — На следующий день мы перестали общаться. Людям свойственно совать нос в жизни других, и сам часто слышал от родителей подобное. Такие, как я – нелюди. Уверен, что даже здесь есть те, кто приравнит меня к монстрам из-за предпочтений. Грустно это слышать и осознавать. Почему людей волнует кто с кем спит? И почему ярые гомофобы среди друзей сами пускают гейские шутки как ни в чём не бывало? Чимин ещё в подростковом возрасте узнал о существовании однополых отношений. И надо же, как ему было всё равно. Никаких мыслей, что это ненормально не возникало. Он и не имел права осуждать, ведь кто он такой? На него даже девчонки не смотрели, а об отношениях оставалось только мечтать. В себе он никогда не замечал тяги к парням, но сейчас ловит на мысли, что с Чонгуком хотел бы попробовать всё. — А твой? — встречный вопрос младшего выбивает из мыслей. Чимин на секунду поднимает уголок губ, но тут же опускает. — Ничего необычного, просто с одноклассницей в школьном кабинете. Было неплохо. — Ты наверное покорял сердца с такой-то внешностью. Либо сотрясение ужасно повлияло на Чонгука и открыло его иную сторону, либо Чимин настолько погрузился в звучание песни, что просто ослышался. Смелость в нём тоже внезапно стала зашкаливать, так что уточнить не постеснялся. — Это комплимент? — Чонгук почку поставит, что парень произнёс это с улыбкой. Отыграться вышло, Пак не просто улыбнулся, а даже тихо посмеялся. — Нет, я был грушей для битья, пока не прославился в интернете. — Здесь у нас есть что-то общее. Моменты, когда возникает молчание, будто давая обоим обдумать новые факты друг о друге, Чимин очень ценит. Чонгука хочется узнавать больше, хочется слушать его голос или просто находиться рядом даже в такой тишине. Его палец медленными круговыми движениями скользит по мягкой коже чужой руки, что заставляет парня чувствовать себя важным. Ценным. Значимым. Чимин правда надеется, что не станет для Чонгука больным воспоминанием, которое нанесёт очередную травму. Смерть в любой момент никто не отменял. Он просто хочет... Стать тем, кто будет мотивировать жить. Он хочет спасти Чонгука от нескончаемых страданий. Песня подходит к концу или уже играет другая – никто не заметил. Желания вставать нет, но надо снять швы, обработать рану на ноге и что-нибудь перекусить. Желудок пустел долгое время, а губить себя заболеваниями ЖКТ в такой ситуации было бы глупо. В этот момент он как раз о себе напоминает: негромко урчит, сначала вызывая у парней тихий смех, а потом и взгляд Чонгука на чужом лице. Они смотрят друг другу в глаза, и только сейчас парень осознаёт какие они на самом деле красивые. — Ты давно ел? — Я могу не отвечать? — первым отводит взгляд в сторону, но что-то вынуждает вернуть обратно. Кивает. — Тогда идём в столовую вместе. Чонгук начинает подниматься, но Чимин сразу же останавливает, положив руку на грудь и надавив. — Тебе нельзя вставать, — напоминает. Назначенный постельный режим на минимум три дня решил взять на себя. Чонгук может быть упрям, но на удивление слушается. — Значит принесёшь сюда. — Юн... — «..ги занесёт» хочет сказать, но замолкает, быстро поправляя. — Хорошо. Мысленно Пак ударил себя ладонью в лоб. Хосок, по просьбе Мина, просил не упоминать о нём ближайшее время. Чонгуку надо прийти в себя, не нагружать голову чем-то слишком эмоциональным, а встреча, со считай мёртвым по твоему мнению другом, точно не оставит равнодушным. Чимин вытаскивает наушники и убирает обратно в рюкзак вместе с телефоном. Поднимается, оперевшись о край тумбы, чтобы восстановить равновесие и, секундно взглянув в глаза Чонгука, с коротким кивком начинает хромать к выходу. Учится ходить без костылей, да и боль сдержать уже намного проще. До палатки Сокджина недалеко, так что Чимин добирается за семь минут, уже аккуратно заглядывая внутрь. — Заходи, я уже всё подготовил, — не отрываясь от микроскопа говорит Джин, небрежно указывая рукой куда-то в сторону кровати. — Поразительно... — Что именно? — осмеливается поинтересоваться, хромая к указанному месту. Садится там, где вчера обрабатывал рану. Получить ответ не надеется, ведь Джин молчит, продолжая что-то увлечённо рассматривать под микроскопом. — Мы питаемся не только мясом животных, как ты успел заметить. Всё, что лежало столько лет на прилавках магазинов тоже входит в рацион. Так вот, — поднимается, опираясь копчиком об край стола, — срок годности истёк, но пища абсолютно свежая. Это относится и к медикаментам, да и вообще всему, что может испортиться. Поэтому никто не отравлялся. Время будто... застыло. В голове складываются частички пазлов. Ведь правда. Чонгук не смог бы продержаться столько лет на однообразной пище. Его шрамы могли превратиться во что-то ужасное, используй он просроченные медикаменты. Значит ли это, что время в городе не только идёт странно, а просто стоит на месте? Не еда же вдруг стала волшебной и застыла в этой петле, сохраняя свою свежесть. Тогда откуда вообще появляется солнце? Почему не бесконечная ночь? С каждой секундой находиться здесь становится всё страшнее. Понятие времени придумал человек, во Вселенной его не существует. Чимин всегда придерживался этой теории. Город ломает не только законы физики, но и законы Вселенной. — Тем более я заметил, что с недавнего времени каждый месяц время здесь увеличивается на несколько минут, — задумчиво поглаживает подбородок. Странно, что этого никто не замечал. — Примерно через пол года ночь будет идти на час дольше, значит тут пройдёт месяц, а за пределами два. А это чертовски пугает. Вдруг случится чудо и получится выбраться, но через, допустим, пять лет? Кто знает сколько пройдёт снаружи. Вдруг десять, двадцать или вовсе пятьдесят? Родители так и не узнают, что именно случилось с сыном, Тэхёну, в крайнем случае, будет под семьдесят лет, если какой-нибудь случай не унесёт жизнь раньше, а что останется Чимину? С подбитой психикой только смирительная рубашка, да белые стены. Мысли о таком угнетают, заполняют горло и сдавливают, что каждый вздох даётся с трудом. Так жаль, что не существует кнопки, способной всё заткнуть и устроить в голове тишину. Чимин бы ради такого свой канал продал. — Ладно, займусь этим позже, — подходит к кровати, усаживаясь на стул. — Как там Чонгук? — В порядке. — А ты? — только Пак открывает рот, опустив взгляд на ногу, перебивает: — Я не про рану. Вчерашнее кажется слышала половина лагеря. На это ответ не находится. Чимин сжимает губы в тонкую полосу, давая Киму понять, что ожидать слов не стоит. Хорошо, что он понимающий: кивает, решая уже заняться делом. Бинт снимает самостоятельно, в этот раз ножницы не пригодились. Рана выглядит такой же запачканной засохшими корочками крови. Ватный шарик, смоченный перекисью, помогает размягчить и убрать всё лишнее, а сухой следом полностью подготавливает к снятию швов. Боль стала слабее, да и Чимин приноровился. Пинцет захватывает узелок, а небольшие ножницы срезают нитки. С каждым узлом меньше Чимин замечает неплохо затянувшуюся часть кожи в некоторых местах. Шрам останется бесспорно, но парень не смеет возражать. Он жив, а это самое главное. Через пару минут Сокджин в таком же молчании дошёл до последнего узла. В итоге вышло под сорок. Чонгуку стоит отдать должное. Если Ким до начала катастрофы был на третьем курсе медицинского универа, то парень не имел особого понятия и научился всему сам. Достойно уважения. Напоследок обработав йодопироном, Ким одёрнул штанину и отпустил обратно в свою палатку, так как очень воодушевлённо желал быстрее донести Юнги новую информацию. Она практически ничего не поменяет, разве что использовать более опасные продукты в просроченном виде теперь станет не так страшно. В магазинах мало что осталось, найти простой шоколадный батончик может стоить жизни, так что для дальнейшего выживания нужен план. А составлять его нужно с лидером. В столовой очередь большая. Парень чувствует в желудке пустоту, спазмирующую боль, требующую малейшего кусочка в рот. Он хромает в самый конец «змейки» состоящей из десяти человек. Напоминает школьную. Приличного размера помещение со столами, бóльшая часть пустеет: много кто ест в своих палатках. Еда на подносах состоит из супа, риса с мясом и сока. Хоть очередь двигалась не быстро, после пятого человека Чимин не успел понять, когда уже стоял напротив мужчины в фартуке, прожигающего его взглядом. — Снова ты, — голос груб, он презрительно осматривает парня, уже не замечая костылей, один из которых недавно отнял и выбросил на землю. И всё же выполняет работу: накладывает порции, только, кажется, меньше необходимого количества. — Не знаю, какие отношения ты имеешь с Юнги, но вечно спасать он не будет. За свои поступки надо отвечать, — протягивает поднос, но когда Чимин берёт, сжимает крепче. Не отдаёт, лишь приближает лицо к чужому и шепчет: — иначе сожрут похлеще тварей снаружи. На собственное удивление, Чимину плевать. Несильным рывком вытягивает поднос и, слабо усмехаясь с того, как ноздри Ли расширились от гнева, уходит. Он бы попросил порции для Чонгука, но не хочет развязывать конфликт. С мужчиной, судя по недовольным взглядам в спину с задних столиков, дружит много кто. Состояние не позволит дать отпор, тем более вряд ли драка осталась бы безнаказанной. Суп похож на простой куриный бульон с маленькими кусочками лапши: Чонгуку как раз в первые дни реабилитации такое необходимо. Может доверие жителей быстро заслужить не получится, главное, что доверие есть у Юнги и Хосока. А так как они занимают самую вершину, чувство безопасности становится в несколько раз больше. Конечно, всем людям свойственно ошибаться, Чимин ведь просто делал догадки. Не думал уж, что кто-то схватит сзади, заставив выронить поднос, и потащит к стенам: там обычно пусто и всё прикрыто палатками. Ни единой души, если быть точнее. Падать на землю было неприятно, до этого ещё удар спиной в твёрдый бетон неплохо заставил пошатнуться. Чимин не хочет поднимать глаза, не хочет видеть как довольная улыбка будет расползаться по чужому лицу и как удары один за другим не прекратятся, пока он не превратится в отбивную. Так Пак поступал в школе. Никогда не смотрел, тем самым показывая слабость, но сейчас осмеливается и врезается зрачками в шоколадные глаза незнакомца со шрамом на половину лица. Страха нет. Нет абсолютно ничего. Впервые перед обидчиком Чимин ощущает себя по-настоящему сильным. Внутри что-то сломалось ещё тогда, в лагере Уинстона. Чимин больше не хотел показывать слабости, но перед Чонгуком не смог. Он плакал, считая, что это последние слёзы, которым позволит вырваться наружу. Если бы не остро возникшая боль в ране, парень поступил как в школе. Поднялся и ударил в ответ. К сожалению сейчас он может только смотреть как мужчина хватает за воротник, поднимает и прижимает к стене. — Тебя старших уважать не учили, да? — его лицо слишком близко, Чимину приходится отвернуть голову вбок, но грубая хватка на щеках заставляет смотреть в глаза. — Я это исправлю. Боль пронизывает лоб, а причиной является резкий вброс адреналина, заставивший Чимина использовать всеми известную тактику: «лучшая защита – нападение». Да, он смог застать мужчину врасплох, даже от себя оттолкнул, вот только ярость в чужих глазах будто пригвоздила ноги к земле, за что Пак сразу получил сильный удар в нос, тут же оперевшись на стену. Кровь начала заливать губы, подбородок, толстыми каплями пачкать одежду. Рукавом он пытался зажать рану, но мужчина решил не останавливаться. Видимо сильно понизилось эго после того, как какой-то «инвалид» смог нанести мощный удар. Он снова прижал парня к стене и надавил предплечьем на горло, с наслаждением смотря как тот сквозь окровавленную нижнюю часть лица и зубы начинал задыхаться. — Здесь тебе Юнги не поможет, никто не поможет, — тихо смеется, открывая вид на золотистый вставной зуб. Ему забавна не только сама ситуация, а и попытки Чимина его остановить. Дать отпор, хоть силы в руках не ощущается никакой. — Только языком трепать можешь. И этими словами Чимин помог себе выловить нужную секунду. Мужчина ослабил хватку, тут же получив удар костяшками по рёбрам. Времени откашливаться нет, поэтому следующий пришёлся ребром прямой ладони в шею, заставив мужчину полностью отпустить и отшатнуться на шаг. Останавливаться на этом Чимин не собрался. Он в гневе. Внутренний огонь, всю жизнь сидевший в клетке, вырвался наружу, желающий сжигать и разрушать всё вокруг, каждый миллиметр. Сейчас эта буря будет отправлена только на одного человека, который не подозревает на что Чимин способен. До этого момента он и сам не подозревал. Кулак в лицо, и вот тот лежит на земле. Корчится от жгучей боли в челюсти, не успевает даже открыть глаза, как за ворот немного приподнимают и наносят снова. Чимин бьёт безжалостно. Усаживается на незнакомца сверху и уже третий, нет, пятый раз подряд встречает руку с его губой. Косточки счёсываются, прозрачная жидкость с кровью покрывает кожу, но это не сравнится с тем, что творится на чужой физиономии. До скрежета сжатые зубы с остатками алых разводов превращают Чимина в дьявола. Через полуприкрытые глаза и мешающей прилипшей чёлкой на лбу от крови у мужчины виден страх. Его губы шепчут неразборчиво, беззвучно, хотя с уверенностью можно сказать, что просит остановиться, чего Чимин не делает до тех пор, пока тот не теряет сознание. Это произошло три удара назад. В тяжёлом дыхании постепенно приходит осознание. Чимин должен бояться себя, должен бояться того, что натворил собственными руками, до запястий испачканных кровью. Но этого не происходит. Ему мало. Недостаточно. И он хочет ещё, потому что не может заглушить в себе то, что выпустил наружу. Именно это и начинает пугать. Рука отпускает воротник, чужая голова гирей падает на землю, так и продолжая лежать неподвижно. Чимин не собирается проверять дыхание, пульс, звать на помощь. Если сдох, такова судьба. Сам нарвался, сам получил. С такими мыслями Пак вытирает новую порцию крови из носа рукавом(хотя больше размазывает) и поднимается, несколько секунд пытаясь устоять на ногах и удержать равновесие. В таком виде выходить в люди не лучший вариант, ещё и солдаты поймают. Несмотря на то, что Чимин был жертвой, полутруп, валяющийся на земле, заинтересует куда больше. Идти он решает вдоль стены. Их палатка через пять отсюда, может повезёт проскользнуть, пока спереди никого не будет? На это надежды и остаются. Парень идёт с одной мыслью: хотелось убить. Размозжить голову об стену, чтобы не осталось живого места. Всадить десятки пуль в лицо, зарезать, разорвать, всё что угодно, лишь бы принести ту боль, которую постоянно испытывал он. Чимину плохо в этом городе, он не может справиться с окружением, а сейчас начинает терять контроль над собой. А лишиться возможности себя контролировать – главный его страх. Когда Чимин добирается до палатки, удача играет хорошего полицейского. Зайти удалось практически без лишних глаз. Только какой-то паренёк на секунду пересёкся с ним взглядом, но тут же отвёл. Не по себе стало, ведь Чимин выглядит хуже трупа, да и похож на того, кто может причинить боль. Пак предположил, о чём думал парнишка, все они здесь настроены против. За спиной точно шепчутся или это в голове? Раздражает. Чимина невероятно сильно раздражает то, что он сходит с ума. — Долго ты... — следа от бывшей ранее улыбки не осталось. Чонгук застыл сидя, большими глазами бегая по внешнему виду парня. Только собрался встать, как тот молча подошёл сам, присев на край кровати и опустив голову. — Что случилось? Ответ на довольно логичный вопрос не звучит. Чимин в ужасном состоянии и пугает то, что взгляд его пуст. Вроде смотрит в пол, а вроде сквозь. Не слышит повторный вопрос Чонгука и только когда тот кладёт ладонь на плечо, резко одёргивает, с красными глазами крича: — Не трогай меня! Чонгук испугался, потому что впервые красные они не от слёз. Дыхание старшего тяжёлое, лопнувшие сосуды придают ещё более устрашающий вид, а посмотрев чуть ниже: на руки, с успевшей застыть жидкостью, по позвоночнику пробегает холодок. Где тот Чимин, которого он встретил в торговом центре? Да даже где тот, который лежал с ним, разделяя наушники и держась за руки буквально час назад? Тот, кому он раскрылся в своих предпочтениях не боясь осуждения? Напротив сидит абсолютно другой человек. — Прости, — поднимает руки в примирительном жесте. Тяжёлый вздох слетает с губ, и парень кладёт руки на колени, думая как продолжить диалог, если он вообще планирует продолжаться. — Просто оставьте меня в покое. Все, — просит сквозь зубы. Именно просит. В Чонгуке нет и никогда не было угрозы. Рядом с ним сдержаться получается, пока в голове по сотому кругу пробегают мысли сбежать, чтобы не сделать хуже. Чтобы своим состоянием не причинить парню боль. — Чимин, — а он не сдаётся. Пак игнорирует, опустив голову, чтобы дальше прожигать глазами несчастный пол, но Чонгук не позволит оставить всё так. Ему знакомо это чувство. — Посмотри на меня. Не смотрит и не планирует. Потому что подобного обращения Чон не заслуживает. Что мешает уйти? Ничего на самом деле, если не считать половину окровавленного лица и рук. — Чимин, — ещё тише, только теперь на щеках появляется тепло. Парень хочет отстраниться, но внезапно стал так слаб. У Чонгука руки горячие, немного дрожащие. Не получается привыкнуть к подобным моментам, эта близость всегда ставит Чимина в тупик. Он знает, что младшему нравятся парни, но какого чёрта начинает чувствовать спокойствие и... смущение, когда тот поступает так? По недавней просьбе он всё-таки смотрит прямо в глаза, а затем прикрывает, ощущая как собственный лоб нежно касается чужого. Они сидят в этой тишине минуты, и снова желание отрываться испаряется. — Я устал, — шёпот Чимина болезненный. Голос надломлен, но никаких слёз нет. И не будет. — Знаю, — и прекрасно понимает. Все стадии пройдены на личном опыте. И Чонгук не позволит дойти до мыслей о суициде. — Надо держаться. — Ради чего, Чонгук? — вопрос, который Чон задавал себе тысячи раз. Каждый божий день. Так ради чего? — Хотя бы ради друг друга. Ещё вчера Чонгук решил, что будет продолжать пытаться быть сильным, пока Чимин здесь. Пока есть ради кого таким быть. Как бы не старался отталкивать, мысленно хотел быть ближе. Теперь нет смысла держать расстояние. Уже стало поздно. Чонгуку плохо не от возникшей привязанности, а от того, что последует дальше. Он отстраняется, медленно поднимает веки и позволяет себе рассматривать лицо близко. Руку не убирает, большим пальцем вытирает тонкую дорожку алой жидкости из носа, а глаза останавливает на губах. Долго. Более пяти секунд – слишком долго. Они поглощают настолько, что Чон не замечает, как чужие зрачки смотрят на его собственные губы. Чимин сокращает расстояние первым. Он не понимает, что творится в голове, грудной клетке, когда смотрит на Чонгука, но там ощущается комфорт и безопасность. Чонгук — его защита, он – его дом. Тёплые лучи солнца среди полного неба туч, цветок, стремительно растущий из покрытой бетоном земли. Перечислять можно до бесконечности, но Чимин предпочтёт сделать ещё один шаг самостоятельно, так как ощущает страх парня поступить неправильно. Их губы близко, секунда и... — Вот, это он! В палатку врывается мужчина в фартуке с солдатом, быстро заставляя парней отстраниться. — Он убил моего брата! — продолжает кричать, указывая пальцем на Чимина. — Убил? — среди общего шума Чимин слышит только поражённый шёпот Чонгука рядом. — Чимин, ты... Как-то Пак размышлял на эту тему. Чону в тот день было плохо после впервые запачканных рук людской кровью, и он думал, что оказавшись на его месте сразу бы рехнулся. Но... Почему внутри ничего не возникает? Нет истерик, криков, дрожи в теле. Он буквально десять минут назад лишил человека жизни одними кулаками, а сейчас просто опускает голову, перебирая пальцы – с давних пор привычка при волнении. Возникло оно только из-за реакции Чонгука. Будет ли он теперь ненавидеть? Вот что на самом деле страшнее, чем прибить какого-то ублюдка. — Убийство грозит изгнанием, — мужчина в форме подходит к парню. Не целится, но и автомат не убирает. Чимин решительно поднимает взгляд в незнакомые глаза солдата, а затем переводит на пропитанное ненавистью лицо повара. — Дайте поговорить с Юнги. От услышанного имени сердце Чонгука, кажется, остановилось.