Раз[очарование]

«...рядом с тонущим он остался бы стоять на берегу, твердя, что уважает чужую волю» Кавех.

      -Не хочешь мне ничего объяснить?       -А у тебя есть чувства, чтобы это понять?       Преломленный свет падает сквозь изогнутое стекло, окрашивая алое вино в отблески янтарных пятен.       Это не больно.       Глаза Кавеха горят кровью, сочатся выдранной цедрой капсул с божественным знанием, полыхают пламенем спрятанных под абажуром свеч.       Его губы блестят — лак, нанесенный на красное дерево — и расходятся в едкой улыбке. Каве весь ядовитый, его сердце пульсирует белладонной, черным горем стенает в забитых венах.       Альхайтам выдыхает легко, но тяжесть багровеет над бокалом со жгучей водой, выпарывающей что-то отвратительное из его трезвого разума.       -Я не страж руин, Кавех.       Кавех усмехается, задумчиво откидывается на спинку дивана, подставляя темноте свое бледное горло, прежде чем начать громко смеяться.       Не искристый — колкий и жесткий смех, напоминающий стекло бьющееся, опрокинутое на кафель. Он раздается в комнате, эхом ударяясь о тишину сомкнутого пространства.       Его голос сладок, поет из бездны стихи черствые, призванные разрушать:       -Хотя такой же бездушный,- он перекатывает бокал между тонкими пальцами, хмурясь в легкой задумчивости.- Неужели тебе так тяжело позволить мне просто расслабиться, Хайтам? Я даже не собираюсь шуметь.       Кавех изгибается, склоняется криво в сторону, недовольный давлением тени писца, спадающей от высоких витражных окон.       Закатное солнце выжигает цвета медовые на мандаливидных стеклах.       Альхайтам складывает на груди руки, читать его бывшего друга, изучать дворец истин, что он построил и залил вином, невыносимо, и сердце тускло бьется в ответ на его несчастье.       Кавех идеален как архитектор.       Чертеж его разума виден насквозь в руках бывшего Мудреца, и взгляд на гниль его сбитой конструкции приносит ему лишь горечь потери и тоскливое разочарование.       Отголоски искромсованной жизни скрипят над кривыми досками, вбитыми гвоздями зажеванными в узкий и тесный гроб.       Ему хочется рассмеяться.       -Клиент снова недоволен твоим предложением, верно? Разве ты ничему не научился после того раза с путешественницей?       Кавех смотрит на него из-под ресниц, жжет в нем дыры злости и крайней ненависти. Хрупкий, тронь сильнее и сразу треснет.       Альхайтам не знает великодушия.       -Или тебе всегда нужен кто-то, кто заменит мать, чтобы что-то сделать?       Бокал разбивается о стену за его спиной, не оставляя на писце ни царапины. Он не ощущает вины, не перед разлегшимся на своем надгробье Кавехом, мечтающим о несбыточном.       -Ты сукин сын.       Лучший, архонты, свет Кшахревара.       Для Альхайтама он останется дураком, не способным быть жестоким к миру, который размазал его по дивану в чужой гостиной, пьяного вдребезги и с перемолотыми мозгами.       Ему интересно, как он может желать уйти, делая все, чтобы навсегда остаться на ровном месте — на месте пустом и безличном, пару десятков метров над корневищем Великого Древа, в доме, где никогда ничего, кроме тишины и его самого, не было.       Эта спившаяся фигура нескончаемой доброты.       Кавех поднимается, спотыкаясь, делает к нему шаги дрожащие, вызывающие лишь прах сочувствия, которого у выпускника Хараватата, видящего бесчисленную грязь мира, запчатленную в документах, нет.       Плати за творение, что создал.       Его хватают за воротник.       Купайся в своих долгах.       Альхайтам выдыхает, позволяя бросить себя на холодный пол, раскрашенный отражениями ржавых пустых цветов. Они растворяются бликами на сжатых скулах, текут росчерками пера на предоставленную зверю шею.       Каве острый, коснись грубо — и вывернет разрывами наизнанку, но так лучше — лучше бессмысленного взгляда, в дурмане направленного вникуда, лучше, когда Каве смотрит ему в глаза.       Он сжимает ткань кулаками, но ни ударить, ни причинить вред не способен: лишь бить словами до самого сердца, ударять по артериями, пускать кровоподтеки в щемящую душу — туда, где Альхайтам почувствует чужеродное его разуму чувство вины.       Кавех говорит что-то о том, что он сволочь, ублюдок и тварь последняя, но он лишь смотрит в лицо, подернутое пеленой, отмечая изящный изгиб блеклых губ, ресницы, отливающие пыльцой золота, и глаза, вобравшие в себя киноварь красную, сколотую с руин.       Это искусство, милосердие облеченное в красоту, недоступную его пониманию.       Кавех прекрасен, и голодное очарование скребется в глотке сводящим с ума желанием.       Альхайтам следует ему, касается пальцами светлых прядей, тянется к лику, исполненному греховной святости, заставляя архитектора падать ниже. Их губы сталкиваются, разрывая цепь хаоса в голове. Они мягкие, слегка остреют на искусанной злостью плоти, вяжут обветренными порывами.       Язык писца лижет кромку, тащит в недры собственного безумия чужую опустошенность, и Каве поддается ему, вгрызается в оболочку гневным существованием, растирает по небам грусть, борясь за личное превосходство.       Их ценности не соответствующие дисбалансом трещат на сомкнувшихся кончиках пальцев: ирро и рацо, эго и альтро, заставляя рыдать чувства в несходящимся удовольствии.       Зубы стучат, и Кавех прикусывает губы Альхайтама, растирая сосуды в клочья, они лопаются металликом, размазываются в уголках, оставляя вязкую кислоту. Спирт жжет надрывы, впиваясь контрастом к забвенному наслаждению, когда Каве вдавливает его в пол, ладонями толкая плечи.       Дыхание смешивается. Осколок бокала впивается над лопатками, уродуя тело и вызывая надтреснутое шипение. Кавех смеется ему в жаркий рот, в прерванный поцелуй, и Хайтам обводит по узорчатым ребрам руки, чтобы вцепиться крепче в чужую спину.       -Ты так пытаешься отучить меня пить?       Это даже не флирт — преднамеренное нападение, потому что Альхайтам не спаситель и не герой, чтобы препираться с жертвой и ползать в ее ногах.       -Учу расслабляться.       Альхайтам из тех, кто ткнет мордой в свою беспомощность и прикажет выбираться, чтобы больше не ждать спасения и не играть с ним в угнетение вечное, преисполненное громкой жалостью.       Но Кавех кривой и зябкий, тонущий в каждом слове, не в силах ни двинуться сам, ни сдаться, о помощи не просящий, но в ней нуждающийся, самоотверженный, отреченный — замкнувшийся в испорченной скорлупе высеченных идеалов.       Они расходятся пеной над легкими, не позволяя ему дышать.       Вино тлеет забвением на обороте.       -У тебя неплохо выходит.       Каве наклоняется ниже, сметает осколки в сторону и сгибает колено в пах, заставляя Альхайтама издать приглушенный стон. Изящные пальцы скользят по его щекам, размазывая кровь с оцарапанных неуклюже пальцев.       Архитектор холст расчерчивает гипнотически, удерживая свое творение за подбородок. Линии стекают алым к пульсирующей сонной артерии.       Неясная дымка туманом скребется во мгле зрачков.       Это божественное снисхождение, это печальный свет Кшахревара.       Это пьяный Кавех.       Кавех, которого он предпочел бы таким не видеть.       Альхайтам ничему не сопротивляется, и прикосновения к его лицу вызывают дрожь, которую он скрыть не может.       Его руки ослабевшие опускаются с изогнутых плеч, падая рядом с несброшенными наушниками, предлагая больше пространства для трансцендентного созидания.       -Это третий раз.       И Кавех беззастенчиво падает в него снова, сжимая в ответ подставленные ладони, кончик его носа щекочет шею, оставляет нежный шлейф губ и мокрый след горячего языка.       -Третий раз, когда их что-то, блять, не устраивает.       Хайтам молчит, брань мерзких слов цепляется за его сердце, обозначая дно наказания за вину, которую его мысли цикличные испытывают перед Кавехом из-за любви.       Если бы не это.       Зубы саднят кожу, впитывая застывшее возбуждение, глотают до боли нервы, сжеванные под кадыком.       Он бы снова заперся в комнате и отвернулся.       Кавех оставляет засосы на едва заметной цепочке вен.       -Каве,- его голос тих, едва шелестит над собственным размеренным сердцебиением.       На Альхайтама смотрят пылающие глаза, их окровавленные рубины распарывают то, что зовут бездушием, и это почти смешно.       Он молится Кусанали, чтобы Кавех помнил, помнил сегодня, на рассвете завтра и до конца своих дней, потому что никогда не сможет произнести их снова, временем проклятые слова:       -Я люблю тебя.       Это больно, слова рвут из тела нервную сеть, вырывают с корнями чувства, вынуждая ломаться и гнить в тишине.       Могила тесна и уютна, и Альхайтам закрывает глаза. Спирт каленый разъедает негу в темноте чернильной на холодном полу гостиной.       Но его божество молчит, молчит Властительница Кусанали, и смех горький беззвучной скорбью клокочет в глотке.       Он сожалеет, что не ушел, оставив великого архитектора Сумеру с ароматом вина в одиночестве, и здесь бы не падал бокал, не рисовалась кровь и в забвении не тонул Альхайтам, но Альхайтам тонет, росчерки архитектора ощущая на тонкой коже и скольжение вязкое исцарапанных пальцев на его запястьях.       Он лежит на дне, ожидая пока вина переполнит легкие, пригвозденный святым к старым могильным доскам.       Альхайтам почти не дышит, и в момент, когда он решает отбросить себя и сдохнуть, открыв глаза пред расколотым небесным знанием,       О, архонты.       Кавех касается его губ в поцелуе.