Не та температура

…Отца долго не было — черно-железистая махина титана в начале вагона не работала и за чаем ему пришлось пойти в вагон-ресторан, отстаивая в буфете неизбежную очередь не успевших завернуть себе дома пару бутербродов. Ирина слабо чувствовала растущее время, стеклянным взглядом провожая смазанно мигающие за окном столбы и деревья — словно какое-то огромное существо, не то чёрт не то божок, этими вспышками тонкого и черного выбивало азбукой Морзе неизвестное послание, надеясь достучаться до жителей мчащейся вереницы грязно-зелёных коробков. Но жители были заняты белыми наволочками и бугристыми подушками, буфетами и бутербродами, и никому не было дела до столбов-точек и кустарников-тире. Ирину они тоже не занимали, хоть она и продолжала смотреть на них — нет, это со стороны наблюдателю, наивно готовому положиться на эмпирический опыт, казалось, что она на них смотрит. Но, спроси он, что она видит, пришлось бы ей возвращать взор разума к взору глаз, видя телеграфно-древесные кляксы под свинцовым небом будто впервые. Суд завершился, дело решилось наилучшим возможным образом. Но Ирине было на душе муторно, словно и не удалось ей пламенной речью добиться для своей подопечной условного срока. Никак не выходили из мыслей поникшие худые плечи Валентины, её потускневшие после оглашения приговора глаза, ставшие точно лужами мазута; то, как на улице она то и дело оборачивалась в слабой надежде хотя бы издали увидеть свою любовь и свою погибель, причину мученических экстазов и неподдельной радости — потерпевшего Федяева, которого она звала не иначе как отталкивающе-сахарным “Виталик”. “Что ты в нём нашла?!”, хотелось Ирине закричать, схватить её за плечи, потрясти, образумить, освободить от многолетнего наваждения. Но Валентина не хотела освобождаться и глядела на свою адвокатшу так, как смотрят на ребёнка, топающего ножкой в требовании наконец уж ему объяснить, почему вода мокрая. И, как бы Ирина не излагала перед ней всю очевидную картину гнусности и неблагодарности её любовника, Валентина стояла на своём — на исступлённом и бессмысленном, на всепоглощающем и изничтожающем. “Что тебе, мёдом, что ли, этот Федяев намазан…” ещё во время следствия буркнула себе как-то под нос Ирина, уходя из камеры Валентины. В болезненных измышлениях проходили недели, и сейчас, согревая ладонями источавший струйку кровяно-стального запаха поручень, змеей пролегший вдоль вагонного коридора, Ирина видела, что ничуть не продвинулась в разрешении мучившего её вопроса, а лишь совсем запуталась. Отчего Валентина любила Федяева так? Безрассудно и испепеляюще, жертвенно и всепрощающе. Начальница на почте, помнится, сказала, что он красив. Ирина попыталась навеять в мыслях образ Федяева. Это ей удалось с трудом — подобно маленькой рыбёшке, воспоминание выскальзывало из памяти и трепыхалось, и от переливов чешуи было сложно понять, какой цвет — настоящий. Лучше всего она помнила своё презрение, накатывавшее вязкой волной всякий раз, когда она видела Федяева, но сейчас усилием воли она всё-таки разогнала немного этого тумана, желая за патиной собственного отвращения найти то, что можно оценить беспристрастно. Нет, красивым бы она его не назвала, что бы там ни думали Валентина и её начальница. Нос длинноват, а нижняя губа для такого острого лица пухловата; пальцы напоминают паучьи лапки — кажется, будет липко если дотронется; вихор отросших мышиных волос неряшливо прилизан, а причесанные к ушам пряди плохо скрывают их нелепую оттопыренность. Пожалуй, она могла бы пойти на компромисс и назвать его симпатичным — он был высок, неплохо сложен, симметричен, с ровными зубами и не без вкуса в одежде — но одно отвращало её даже от такой полумеры: его глаза. Маленькие, ищущие, маслянистые и хитрые, они вызывали в Ирине острое чувство брезгливости с самой первой их встречи, когда Федяев, пользуясь гостеприимством Руслана, непрошенно заявился к ним в квартиру, играя фальшь заботы о Валентине. Ирине казалось, что Федяев не умеет смотреть никому в глаза. Даже когда он глядел прямо, встретиться с ним взглядом оказывалось невозможным — словно исподтишка блестели водянисто-серые, извечно прищуренные глаза, смотря куда-то сквозь собеседника с причудливой, невозможной смесью застенчивости и подспудного нахальства. Его глазам вторил его голос, словно паучий кокон — вкрадчивый и заискивающий, мягкий до дурноты и всё же то и дело вспыхивающий резкой сталью. До омерзения ярко ослепил её этот контраст на суде, когда она неверящими ушами, в которых от гнева зашумела кровь, слушала речь Федяева; его слащаво-нежные вопросы несчастной, запутанной и смущенной его появлением Валентине, за приторной безобидностью которых сверкал безжалостный упрёк — волчий оскал, готовый молниеносно впиться в жертву и обескровить её. Но Валентина уже давно была обескровлена, самозабвенно кидаясь в смертоносные челюсти раз за разом — и всё же продолжала любить, что бы она ни вкладывала в это слово. Чем больше Ирина разговаривала с Валей, тем меньше понимала его значение и тем яростнее силилась зацепиться за какой-то из смыслов, всё глубже уносящихся в водоворот её сомнений. Валя отвечала ей с жаром и уверенностью, удивляясь непониманию того, что в её сердце было непреложной истиной, и Ирина злилась на неё за эту губительную простоту и на себя — за неспособность в эту простоту проникнуть. Ирина дождалась отца, спешно выпила принесенный им чай, поцеловала в щёку и, тщательно минуя юрких проводников, выпрыгнула на первой остановке. В глазах отца, когда они прощались, она видела осторожную надежду на то, что она вернется в Москву, к Руслану, брошенному на тонко припорошенном перроне. Ирина не стала огорчать отца — она действительно возвращалась в Москву, но мысль о том, чтобы видеть Руслана сейчас, пробиралась по душе холодком постылого болота. Она точно знала, каким голосом и какими словами он будет расспрашивать её об этой выходке, как наклонит голову в идеальном и ожидаемом укоре, подожмёт идеально-ровные губы, как вздохнёт и заключит её в объятия, которые словно в его институте рассчитали для эффективного успокоения нерадивых невест. Тошнотворная идеальность как в кукольном домике, когда у всех на губах улыбки, а за ними — вечный пластмассовый сон. И она спала, годами спала, с самого университета, а проснувшись, оказалась тем стариком из прочитанного в детстве рассказа Ирвинга, вокруг которого всё другое, новое и непонятное. Одно стало ясно: она не может возвращаться к миражам старых снов, пока не разберётся хоть капельку в том мире, который ей открылся с делом Валентины. И оставался только один человек, которого она могла спросить, как ни была омерзительна ей сама мысль о том, чтобы удостаивать его своим присутствием. Ирина поехала на Новопесчаную. *** Дверь ей открыла не юная хозяйка 78-й квартиры, а сам Федяев. Ирина заметила, что он, похоже, только недавно пришёл: с руки его свисал галстук, рубашка была расстегнута на две верхних пуговицы, а по её смятым рукавам было видно, что они много часов находились под пиджаком. - И вправду дружба домами, - всплеснул он руками, расплываясь в приторно-фальшивой улыбке, - вам повезло, я только из университета. Вы же ко мне, полагаю, а не к моей спутнице? - К вам. - Проходите. Чем обязан? Признаться, Ирина Петровна, - ухмыльнулся он, вешая её пальто, - после ваших пламенных обличений в суде я думал, вы меня и видеть не захотите. - Я и не хочу. Но мне нужно с вами поговорить. - Суду нужно ещё что-то от меня? - Нет, суду ничего от вас больше не нужно. Они зашли в гостиную, и Федяев бросил продолжавший болтаться у него в руке галстук на край журнального столика. - А вам? - А у меня есть к вам вопрос. - Разве не прошло время вопросов? Прошу, садитесь. - Спасибо, я постою. Не вижу нужды затягивать наш разговор. - И всё-таки вы здесь… - Федяев сел в кресло и, опершись на подлокотники, соединил тонкие пальцы в задумчивом жесте под подбородком, - ну, я слушаю. - Скажите, Федяев, - начала Ирина, внезапно чувствуя, как глупо звучит вертящийся на уме вопрос, - что же в вас такого нашла Валентина? Федяев мягко усмехнулся: - Вы бы её спросили, как-никак, чувства-то Валины. Да и вы, мне кажется, из тех женщин, что считают мужчин неспособными понимать вас в принципе. - Легко вы выводы делаете. - Был опыт, знаете ли. Ирину внутренне передёрнуло от показушной елейности его улыбки, но она продолжила, не показав виду, лишь подкрасив голос ноткой презрения: - Да, Валентина говорила, что опыта с женщинами у вас…предостаточно. - Ханжество не к лицу такой прогрессивной женщине, как вы. - Что мне к лицу я сама уж как-нибудь разберусь, - огрызнулась Ирина. - Не сомневаюсь, разбирательства ведь ваша профессиональная стезя. Должен сказать, на суде вы были очень убедительны…И всё-таки, неужели Валя не дала вам ответа? - Она не посчитала нужным его озвучивать. Федяев рассмеялся: - Ну неужели! А вы так и не поняли? - Валентина бывает раздражительно неточной, - ответила Ирина, чувствуя, как страх собственной некомпетентности закрадывается на уголки её уверенности, - ей кажется очевидным совсем не очевидное. - Есть у неё такое, это да, - добродушно закивал Федяев, - но ведь вы, как женщина, должны были её понять. - Только мужчины считают, что женщины все одинаковы. - Ну вот и вы нас обобщаете, - с деланным укором заметил Федяев, - но я не обижаюсь, нет. Все люди непременно мыслят обобщениями, так или иначе. - Не уходите в философию, - осадила его Ирина, - что же такого я должна была понять в Валентине? Федяев внимательно смотрел на неё исподлобья своим ищущим, вечно насмешливым взглядом, потом наконец встал с кресла, оказавшись от Ирины в нескольких шагах: - Помню, у вас есть жених — Руслан, кажется? Так вот, Ирина Петровна, что вы в нём находите? - Это вас не касается, - льдисто процедила Ирина, - но Валентина в вас находила точно не это. В вас этого нет. - Интересно, интересно, - Федяев в задумчивости прикусил нижнюю губу; в глазах его плясала лукавинка, - может, всё-таки, расскажете, чего во мне нет? - Совести, - ответ как плевок. Федяев криво ухмыльнулся: - Что ж вы, жениха за совесть любите? Очень по-комсомольски. Может, вам совесть и страсть заменяет? - Страстью обычно прикрываются негодяи и глупцы. - Вы бы очень обидели Валентину. Неужто получается, что в ваших глазах она негодяйка или дура? - Ума ей действительно не хватает, иначе она бы гораздо раньше увидела, что вы такое, Федяев. - Она-то как раз всё обо мне знала давно — я и не скрывал. А вот вы не видите того, что видит она, - он снова указал на кресло, - может, всё-таки сядем? Не хотели, а разговор-то затягивается. Могу вам чаю сделать. - Чая не надо, - отрезала Ирина, компромиссно опускаясь в предложенное кресло. Федяев снова сел напротив, закинул ногу на ногу и посмотрел на Ирину своим проницательным взглядом искоса, будто украдкой: - К вашему вопросу, Ирина Петровна, - заговорил он ещё осторожнее и мягче, чем обычно, - ведь вы же такая красивая женщина, и знаете, чего хотите. Скажите, ваш жених, он…будоражит вас? Ирина нахмурилась: - Что это вообще должно значить? - Доводит ли он вас до потери разума, до дрожи под коленками, чтобы сладко и изнемождённо, чтобы хотелось кричать, чтобы там, внизу… - Прекратите! - возмущённо прервала его Ирина, чувствуя как под волосами у неё от услышанных непотребств краснеют уши, - не ваше дело! - Это действительно не моё дело, - неспешно и обстоятельно, словно успокаивая больного, подтвердил Федяев, - но если вы хотите понять Валентину, то ответьте на эти вопросы хотя бы для самой себя. Ирина смотрела на него исподлобья, силясь не опускать глаза — его же взгляд, наоборот, казалось, стал более уверенным и прямым. - Можете не отвечать вслух, - добавил он, - просто сами поймите, чего вы лишены. - С чего вы решили, что я вообще чего-то лишена? - По вам видно, - добродушно объяснил Федяев, - не обижайтесь, но…женщина, которая такое испытала…у неё в глазах будет совсем иное. - В глазах Валентины я видела только глупую щенячью преданность. И боль предательства. Федяев пожал плечами: - Не туда смотрели, выходит. Валя-то ох какая горячая штучка!. Не на шутку меня утомляла, бывало дело, - он захихикал, - а как она ротиком умеет, это, знаете ли… - он многозначительно оттопырил языком щёку. - Вы отвратительны, - свинцом отчеканила Ирина, подавляя желание скривиться. - Я её не просил и даже упирался поначалу — неловко, знаете, немного было, - Федяев застенчиво рассмеялся, - но она-то девушка убедительная! Сами видели, какая она бывает. Вот, не смог отказать, а там к хорошему и привыкнуть недолго, - он развёл руками, будто картинно оправдываясь. - Меня не интересует, к чему вы там привыкли. - Ах да…вам же интересно, к чему Валентина привыкла, - протянул Федяев, запуская пальцы в волосы и убирая упавшие на лоб пряди. - Стелиться под желаниями негодяя, как я вижу. Федяев помрачнел: - Вы меня можете во многих грехах обвинять и вольны считать подлецом, но одного не смеете…Никогда я Валю ни к чему не принуждал. Ирина изогнула бровь в сомнении. - Ваше неверие очень показательно, - заметил Федяев, - но мне этого не нужно было. Не та температура! Не страдаю жаром, как она. Но я всегда её ценил и был готов ей помочь…справиться. - Как трогательно. - Зря язвите, - Федяев поднялся с кресла и нацепил пошловатую улыбку, - уж в чем, а в постельной невежественности меня не обвинить. - И я должна поверить, что Валентина годами делала ради вас всё, и на смерть была готова, и до сих пор убивается, просто потому что ей было приятно…в постели? Федяев, принявшийся прохаживаться по гостиной, уперев одну руку в бедро под ремнём брюк, зашёлся бархатистым смехом. - Эх, Ирина Петровна, вы же умная женщина! Совсем это не просто. Не могу знать, какими именно словами это бы описала Валя, - он вдруг шагнул к Ирине и наклонился к ней, оперевшись рукой на подлокотник, - но точно могу сказать, что “приятно” — это непозволительное преуменьшение. Ирина настороженно покосилась на Федяева, нависшего у её плеча. Он смотрел на неё с ласковым укором, но за этой уже привычной до омерзения фальшивой мягкостью таилось что-то неизведанное, опасное — стальной блеск лезвия в густой темноте, сладкий дурман ядовитых цветов в безветренную ночь, хищная челюсть в глубокой и мутной воде… Оно страшило и завораживало, отвращало и вызывало жгучее любопытство. В напряжении это губительное смешение чувств отразилось на лице Ирины, и Федяев его сразу увидел, схватился, сверкнул на мгновение акульей улыбкой: - Неужто я вам настолько неприятен? Не возражаю, можете закрыть глаза, и я расскажу про Валю, как надо. Ирина смерила его взглядом холодным и затравленным. - Не доверяете, - вздохнул он, - обижаете, конечно, Ирина Петровна, но ваше право. - Я не вижу единого повода вам доверять. - Разве я в чем-то был с вами нечестен? - Вы были нечестны с Валентиной. - А вот это уже моё дело, - в его голосе невзначай лязгнуло железо, но он быстро исправился, вернувшись к своей традиционной елейности, - давайте сделаем так. Он дотянулся до журнального столика, взял брошенный на него галстук и опустился на колени у кресла Ирины. - Вы боитесь, что я коснусь вас против вашей воли, не так ли? Вам хочется всё и всегда контролировать и страшно, когда не можете. Это решаемо, - успокаивающе заверил Федяев, кладя на её плотно прижатые друг к другу колени полоску галстука. Ирина, не в силах произнести ни слова, наблюдала за ним взглядом острым и потемневшим, медленно, словно в густой патоке осознавая, что ей предлагают. - Вам на откуп, Ирина Петровна, - он протянул вперёд сложенные вместе запястья и и примирительно улыбнулся. Ирина попыталась заглянуть ему в глаза, но это было невозможно — как и всегда, его взгляд искрился и ускользал, и ничего, кроме обычной приветливой насмешливости и подчеркнутой вежливости, давно оказавшейся на поверку фальшивкой, в нём было не разглядеть. - Что вы от меня хотите? - спросила она, и ей казалось, что язык её еле ворочается, словно каменный. - Чтобы вы послушали меня. Вы же хотите ответа на ваш вопрос. Может, перестанете постоянно сюда незваной гостьей заходить. А то моя дама скоро ревновать начнёт, - он засмеялся. - Кстати где она, эта ваша дама? - Гостит у родителей, - пояснил он с обезоруживающей простотой. Ирина взяла галстук и повязала его вокруг худых запястий Федяева. Когда она закончила, Федяев было потянул руки назад к себе, но она внезапно схватила их и крепким, повелительным движением прижала к своим коленям. - Останетесь здесь. Федяев восхищенно цокнул: - Настолько не доверяете? Ей-богу, вы переоцениваете мои злодейские способности. - Рассказывайте уже, - приказала Ирина, надеясь, что за показной жесткостью удастся спрятать терзавшую её растерянность, и закрыла глаза, уставшие постоянно искать отсутствующую опору в переливчато-рыбьем мире Федяева. Федяев вздохнул и поерзал на ковре, устраиваясь поудобнее. - Конечно, как вы сами понимаете, без особенностей её характера не обошлось. Больно уж в ней огня много, выплескивается очень далеко и на всё. Но ведь этот жар…хоть одной маленькой капелькой, но он есть в каждой женщине, если вы позволите такое обобщение. Если кто…Когда мужчина умеет с ним работать, женщина расцветает. Уж Валя, вы знаете, цвела так, что и не скрыться от этого буйства. Намучился я с ней. - И что же в этом хорошего? - Для Вали? Она была счастлива, вы же видели. - С таким счастьем и несчастья не надо, - бросила Ирина, чувствуя, как в её ладонях противно согревается атлас галстука. Федяев коротко засмеялся, и Ирина представила мгновение нагловатой улыбки на его угодливом лице. - Вы так категоричны. И всё-таки вы здесь — всё ещё, попрошу заметить. - А вы говорите по делу, и закончим уже на этом, - сказала Ирина, внутренне сокрушаясь, что без взгляда сверху вниз её повелительность может оказаться менее убедительной. - По делу, значит…Боюсь, придётся услышать список упрёков в сторону вашего жениха. Впрочем, вы бы и не пришли сюда, если бы…он вас устраивал. - Вы забываетесь. - Да, да, простите, - залепетал он извинительно и тут же переменил тон на аккуратный и пытливый, как у дотошного следователя, - но… разве я не прав? Можете не отвечать, просто подумайте. Вспомните, как он вас целует. Его поцелуи, они вас успокаивают или будоражат? Или вам от них скучно? Вале никогда не было скучно. У неё есть такое место на шее — прямо под ухом слева, я бы показал, но увы — так вот если её туда поцеловать, она сразу вспыхивает. А уж если чутка прикусить — пожар, хоть воду неси. Знает ли ваш Руслан, где такое у вас? Вы сами-то знаете? Разум с услужливой язвительностью подкидывал осознание, что нет, не знает, и подстёгивал тягу к тому неизведанному, о котором так соблазнительно рассказывал медвяный голос, рисуя в дымке неразборчивые, но пленительные образы чего-то восхитительного, волшебного в своей недоступности. - А целует ли он вас там? Наверное, даже не знает, что так можно, а ведь это для женщины самое сладкое. Если уметь, конечно. Бережно, как к цветку, и жадно, как к живительному ручью — вот что надо. Смятённая этим странным сочетанием непотребства и очарования, околдованная голосом, словно на мягких кошачьих лапах крадущимся через её мысли, Ирина едва приоткрыла глаза, сквозь щёточку ресниц смутно видя склонившегося у её ног собеседника. Почти с испугом подумалось ей, что он был красив — будто в замысловатом стекле преломилось всё то, что было в нём ей отвратительно, игрой света создавая прекрасные черты. Его глаза оказались не болотисто-серыми, а пронзительно-небесными, и в их благородной сини плескалась волна спокойной уверенности и чуткого ума; нос был аристократически тонким и правильным, припухшая и зарозовевшая, словно спелая малина, нижняя губа казалась невыносимо чувственной; на высоких скулах светился легкий румянец, а вновь упавшая на бледный лоб прядь играла сребро-золотистыми перецветами. - Надо так, чтобы захотелось сорвать голос, чтобы до дрожи и испарины…Многие гнушаются, а зря. Зачем грубости всякие, насилие, когда есть рот, пальцы…всякая женщина сама потянется, если уметь. Не хочу хвастаться, но у Вальки, как сказать, что-то вроде даже и зависимости было. Вцепится, бывает, в волосы, - он усмехнулся, - и ходу не даст, пока не насытится. Вот и пропадай, пока язык не отсохнет! А всё-таки приятно, знаете ли, смотреть и слышать, как она…Боже, - он шелковисто рассмеялся, - Ирина Петровна, как у вас захолодели руки, ну нельзя же так волноваться. И, насколько позволяли связанные запястья, большим пальцем пригладил внутреннюю сторону её ладони в успокаивающем жесте. Ирина отдернула руку и моргнула. Замысловатое стекло разбилось, наваждение рассыпалось. Она широко распахнула глаза, горевшие помесью смятения и возмущения, знакомым омерзением смеривая приторную улыбку на вновь ставшем неказистым лице. - Что за нелепое представление! - она резко встала, скидывая с колен чужие руки, - устроили тут балаган. Я ухожу. - Что ж, всё-таки без чая? - с притворной жалостливостью спросил Федяев, поднимаясь и выпутывая запястья из слабо повязанного галстука. - Дома попью, - отрезала Ирина, выходя в коридор и спешно надевая сапоги. - Вот и отлично. Посмотрите за чаем на жениха своего хорошенько, о словах моих подумайте, может, и найдёте себе ответ. Ирине не хотелось принимать от него пальто, но она не успела — Федяев снял его с крючка вперёд неё и галантно раскрыл перед ней. Она нехотя позволила себя одеть. - Позвольте, у вас тут немного…волосы застряли, - он осторожным движением поправил воротник и выпростал зажатые под ним волосы, на мгновение раскрывая за ними шею. - Кстати, место, о котором я говорил, - сказал он буднично и вдруг поцеловал её — мимолётно и невесомо — прямо под левое ухо. Ирина обернулась к нему разъяренной рысью, и рука её вскинулась, но Федяев на удивление ловко перехватил её запястье, не давая удару претвориться в жизнь. Впервые за их знакомство смотрел он ей прямо в глаза, и напрягшаяся синь его взгляда была морозной и пугающей. - Ну же, Ирина Петровна, давайте не будем портить неплохой день, - заговорил он с мягким укором, но хватка его длинных и цепких пальцев была безжалостно-стальной, - вы гораздо лучше меня знаете, какими муторными и неприятными бывают судебные разбирательства. - Вы мерзавец, Федяев, - выплюнула Ирина горячо и ядовито. Не отводя с неё змеиного взгляда, он прижал её руку к своим губам и быстро отпустил. - А вы очень настойчивы в своих оскорблениях. Но я не возражаю, если вам от них теплее на душе…и в других местах. - Ваша пошлость уже изрядно мне опостылела. До свидания. - Хлопать было совсем не обязательно, - пробурчал Федяев себе под нос, стирая с лица надоевшую улыбку и с холодным презрением глядя на закрывшуюся дверь. *** Во дворе дома в начале Новопесчаной улицы дул пронзительный ветер, и под его холодными укусами Ирине на мгновение показалось, что на её шее — чуть пониже левого уха — вспыхнуло пламя. Она нахмурилась, подняла повыше меховой воротник и спешным и злым шагом по скрипучему от свежего снега тротуару направилась к метро. fin