Тьма поглощает свет

      Слыл местный пьянчужка и гуляка совершенно скверным человеком; прохожие шарахались от него, словно таилось в нём что-то особенно отталкивающее и населяющее страх. Может, черное одеяние так боялись люди, все время одетые в светлые, элегантные костюмы, а может и аура, которая рвалась наружу, чувствовалась всем живым нутром. Мужчина, впрочем, совершенно не обращал внимания на косые взгляды, полные такого ужаса и осторожности, сродни глазам жертвы, которая укрывается от погони. Иногда, в сторону этой, между прочим, интеллигентной личности летели обзывательства, которые больше походили на изгнание нечистого, точно на манер молитв были произнесены выражения. Сквернословие порицалось в высшем обществе, оттого на улицах, где чаще всего ошивались знатные люди, относились к мрачной фигуре нейтрально, но стоило только переступить по перекрестку на другую улицу, как тут же свора, обделенных радостями жизни, накидывалась с жутким гневом.       Настолько было привычным видеть всю несуразицу вокруг своей персоны, что мужчина, в скором времени, и вовсе перестал удостаивать взглядом обнищавших людей, чьи лица больше походили на обезьяньи. Родословная у простого люда смешалась, и ныне они походили не то на негроидную расу, не то на монголоидную, всё это вызывало отвращение и хотелось харкаться кровью. Почему пьянчужка заглядывал в поросшую грязью часть города? В той части, где процветала и наслаждалась жизнью знать, были действительно стоящие внимания рестораны, манили своими блюдами, из разных уголков планеты, но насытится пленник осуждающих взглядов не мог. Пища была безвкусна, имела привкус земли и вовсе вызывала тошноту. Только выпивка могла задержать мужчину на часок-другой, да и та не брала сознание под свой контроль. А у тех, кто выглядел прескверно и имел точно такой же характер, возможности разгуляться и нажиться пищей хоть отбавляй. Никто и не вспомнит о том, кого в подворотне высушили до скукоживания кожи на костях.       Вернувшись домой заполночь, мужчина стягивает черный костюм, который слишком надоел и приелся, но ничего другого ему не светит. В лавках, где продают искусную одежду, привозимую откуда-то из-за границы, выпирают на выход и покрывают на чем свет стоит; там, где одежда схожа на половую тряпку и стоит бесценок: затариваться желания нет, не для этого судьба еще держит его личность на грешной земле. Поэтому остается фланировать по улицам в старом, но все еще идеально сшитом костюме, дорогом и ценном. Черный цвет отражает мглу, порождающую в себе нечто богохульное, бесконечную бездну, в которой обрывается всякий крик; белый же, в который объят люд, неважно какого уровня, выражает свободу, возвышенность и совершенную невинность, которая бывает только у монашек. Да и те продаются красивой внешности и сладким речам, ничего святого не осталось.       Зеркало в светлой комнате, с ажурными занавесками на окнах, небольшими декоративными колоннами в потолок и этими трофеями, висящими на идеального белого цвета стене — занавешено иссиня-черной тряпкой. Выделяется на фоне всей идеально девственной картины царства небожителя пятном, которое порождает зло. Так хозяин дома показывает и доказывает сам себе, что в каждом добре, пусть даже исполинском, размером с вселенную, есть капля порока, которая обязательно разрастется. Сдернув тряпицу с зеркала, мужчина надеется, что сегодня он сможет вновь увидеть себя, но все остается привычным; отражается только комната, а сам он, будто призрак, что-то нематериальное. Черное пятно снова налегает на отражение; кресло скрипит под весом, и в этот же момент, одиноко стоящая фотография, смотрящая в душу с округлого столика напротив, вызывает прилив ненависти.       — Проклятое место, — отзывается мужчина, завидя тот особняк, на фоне которого стоит он сам. — Лучше бы ты никогда не приходил туда, Миша. Остался бы полноценным, а не чертовым выродком Дьявола.       Кажется, память снова разыгралась, в воспоминаниях мутными отрезками всплывает юношеская жизнь, наполненная радостью, беззаботностью и любовью. Те добрые дни давно канули в лету, от них остался только прах, развеваемый предрассветным ветром. Даже не прах, а пепел, только лишь пепел, ведь прошлое сгорело, а не выцвело, его подожгли бесчестные твари, которые совершенно не имеют понятия, что значит человеческое счастье. Когда все случилось, Михаил не верил в поставленный тем мутным лекарем, — похожего лицом на полежавший трое десятилетий на солнце изюм, — диагноз, хотел заткнуть уши и выбежать прочь. Но все встало на свои места, когда родной отец, под покровом ночи, направил на его беззащитное, израненное сотнями ударами плетью тело револьвер, в котором покоились серебряные пули. Тогда и была первая жертва на счету молодого вампира; вязкая кровь оседала на белоснежных клыках, расползалась сладким привкусом по гортани и наполняла желудок.       Удалось ли кому-либо выжить в ту кровавую ночь — Михаил не помнил. Он впал в безумство, почувствовав как голод наконец утоляется, как в его конечности возвращаются силы, приумноженные благодаря новой перспективы жизни. В тот день от небольшой семьи ничего не осталось, как тогда показалось самому Мише, но спустя несколько десятилетий, как гром среди ясного неба, на его существование впервые покусились. И никто иной как его брат, который все еще признавал вампира своей родней, но сын нечистой видел в нем лишь очередную жертву, охотника, который слишком много о себе возомнил. Чувства и эмоции к тому времени ослабли, ныне вовсе не проявлялись, убить последнее человеческое поколение некогда семьи, Михаилу не составило труда — ни морального, ни физического. Его связи с людским родом давно утеряны.       Но ненависть все же нашла укромный уголок в оледеневшем сердце. Она не унималась ни на секунду, всегда напоминая о том как обращаются к нему люди, что видят в нём и почему отзываются скверно. За всю жизнь пришлось сменить не мало городов, даже небольших деревень, и в каждом новом обиталище Михаил выбирал себе титул пьяницы, который помогал влиться в общество. Однако, все пошло крахом, когда популяция кровососов выросла в несколько раз, теперь у каждого джентльмена есть в кармане серебряные «безделушки». Слишком многое о ранее малоизвестной расы пронюхали люди, засунули свой нос куда не стоило бы и распространили открытия по прессе. Миша все еще помнит эти яркие заголовки, которые пестрели в каждом, даже изжившем себя, журнале, а в переходах и на досках с разного рода объявлениями висели плакаты, призывающие вступить в ряды охотников на вампиров. Глупость, а жизнь тогда действительно сделала сальто назад и перестала казаться более менее спокойной.       Пожирать себя самого от ненависти и отвращения к себе стало привычным, даже родным. Михаил ненавидел то, кем он стал, слишком большой ценой ему пришлось позже заплатить. Он вовсе не хотел стать тем, кого ему показывали как тварь с самого детства; помнил, как отец возвышался башней над ним, когда ему в руки, по чистой случайности, попала вампирская реликвия. Ссадины от отцовских ударов ремнем долго не сходили с нежной подростковой кожи, но Михаил был всего лишь ребенком, который совершенно не знал о существовании тех, кого уже на то время начинали презирать. В те минувшие годы, еще не так процветала охота, о вурдалаках мало что знали, но уже тогда в домах начали приучать детей к ненависти к отродьям. И Миша, будучи уже юношей, меньше всего хотел хоть как-то пересекаться с ними, чтобы вновь не схватить от отца, но ему повстречался занятный и смышленный парень.       Михаил в тот день отправился в городскую библиотеку, кажется, за книгами про историю родного города, который уже давно был стерт с карт. Изучая один пыльный и захудалый экземпляр, Миша не заметил юношу, чье лицо было белым, как полная луна, утонченные черты, волнистые темные волосы, лежавшие на хрупких плечах и мягкий голос. Парень, заглянув в текст, сразу же произвел впечатление, сказав, что сам родом из опустевшего, скрывшегося во мраке, города. Глаза Миши заблестели от восторженности, он был крайне счастлив, когда слышал из чужих уст те прекрасные описания узеньких улочек, меж готичными домами, той открытой площади, которая вечно купалась в лучах солнца и луны. А природу, которая всегда показывала свои верхушки на линии горизонта, Михаил навечно оставил в прошлом, в то время, когда он еще не познал всю наглость вампиров.       Особняк на фотографии — дом того самого белолицего юноши; Михаил долго уговаривал его сделать снимок на память вместе, но тот все отнекивался, находил оправдания. В пылкие юные годы, Миша не предал значения этим туманным подтекстам, которые были так видны, что сами говорили за себя. Человек, который выглядит словно настоящий дар божий, чья кожа фарфоровая, как у куклы, а яркие голубые глаза, обведенные контуром пышных ресниц, смотрят прямо в душу, — просто не может не любить внимание к себе, не может не появляться на фотографии, озаряя снимок своей красотой. Всё же, Миша от чистого сердца поблагодарил друга, что тот показал ему настоящее произведение искусства — особняк, выполненный полностью в белых оттенках, так явственно отражающий тот готичный стиль сгинувшего города. Вернувшись обратно в свой дом, который был лишь тухлым бараком, что дышит на ладан, Михаил долго любовался снимком, рассматривая здание позади себя, по-настоящему восхищался, только легкая грусть закрадывалась в сердце, когда он смотрел только на себя самого, а рядом с ним никого не было.       Роковой день настал спустя два года, с момента знакомства с парнем голубых кровей, как сам называл его Миша, хотя носитель титула шутливо отрицал свою причастность к знати. Михаил тогда начал писать стихи, его друг стал для него музой, которая рождала в глубине души вдохновение такой силы, которую никто никогда не видел во всем белом свете. Казалось, что еще немного и он начнет поклоняться своему случайному знакомству, словно настоящему божеству, создаст не то культ, не то веру и начнет проталкивать свою религию в люди. И больше всего, его восхищали произведения, которые изящно рождались на холсте под худой белоснежной рукой, кисть плясала в умелых пальцах, как дама кружилась в танце. Михаил подолгу наблюдал, как его возвышенный друг писал свои шедевры, твердил после, что такие картины нужно обязательно продавать, но ему вновь отказывали.       — Как думаешь, — Михаил отвлекается от своего дневника и прикусывает конец карандаша, — почему люди так обозлены на вампиров? Они, по сути своей, не выполняют никаких противозаконных действий, да, возможно они идут против морали божьей, но это ведь полный бред — прикрываться религией. Я помню, как отец тогда отпорол меня за то, что я подобрал манящую меня сверкающую безделушку; позже оказалось, что то была реликвия вампиров. — Он обращает свой взгляд на задумчивого друга. — Даже после такого, я не испытываю ненависти к ним, они не принесли мне несчастья. Неужели люди слепы и не понимают, что лучше вступить в согласие?       — Путь зрячих — людям жить давать, участь слепых — убивать, — юноша убирает темные волосы за уши. — Зрячие дают людям бессмертную жизнь, слепые — легкая нажива, которая пытается пойти против зрячих. Людской род узколобый, вампиры же умны и крайне проницательны. Хотя, мы любим людей, что бы там охотники не твердили, люди для нас еда, способ восполнить энергию и иметь возможность к регенерации. Так что не верь всем эти глупым помыслам, которые слетают с уст слепых и глупых охотников.       — Подожди, — Миша замирает, к горлу подкатывает ком, — в каком смысле мы?       Михаил встает с кресла и ударяет по стене, с нее срывается трофей — голова какого-то особенно зазнавшегося охотника — внутри все свербит, неясное жжет каждый сантиметр оледенелой кожи. Он знает, что теперь и сам стал зрячим, но все повернулось в то русло против его воли, не хотел он быть нечистым отродьем, навеки заключенным в этом грешном мире. Такое превосходство над человеком, вся эта власть дана не по закону, она должна быть истреблена полностью, но пока Михаил все еще вампир — чертов отброс — он продолжит быть зрячим, находить тех слепых, которые убивают его древний род. Размеренно продолжит наслаждаться алым солнцем, что уже скоро вновь подымется над горизонтом. Ненавидя себя, все свое существо, он продолжит быть зрячим, продолжит даровать людям бессмертие, которое когда-то, против воли, даровали ему.