ржавчина

      солнце пекло, скарамуш весело перепрыгнул через веревку, натянутую меж столпами веревочной лестницы.       - ка-дзу-ха!       кадзуха рассеянно поднял на него голову. он читал утреннюю газету из местного издания в ли юэ и сладко грелся под лучами.       - ты долго. забрал, что хотел?       скарамуш не ответил. он хитро улыбнулся и покачал головой. кадзуха посмотрел на него с подозрением, и скарамушу ничего не оставалось, кроме как отвернуться. день был хорошим. настолько хорошим, что его подарок, спрятанный во внутреннем кармане хаори под глазом бога, оттягивал ткань одежды.       он мог скрываться от кадзухи вечно, но принял решение не сбегать от своего прошлого.       он мог сделать вид, что не осталось последствий и пережитков неисправленного, а замазанного поверх краской, но не стал, потому что никогда не был трусом.       он мог жить здесь и сейчас, не зная, как обернется его будущее.       скарамуш подставлял лицо ветру и наслаждался жизнью впервые с момента рождения.       они спустились обратно к гавани неспешным шагом и оба молчали. когда-то они встретились, ведомые ветром, когда-то их клинки столкнулись в безудержном танце, когда-то, когда небо еще было настоящим, им было предначертано столкнуться на земле тейвата и коснуться друг друга друзьями.       скарамуш знал ниву, вошедшего в семью каэдехара своим сыном, потомком, или кто там был, сейчас это не имело значения; он знал кузнецов и мастеров искусства фехтования инадзумы. среди тех, кого он знал, многие полегли от его рук. каждый его шаг направлял из бездны в ад наверху, чтобы в конечном итоге столкнуться с каэдехарой кадзухой, рассказать ему неприглядную правду и отправиться сквозь искрящиеся радуги и голые дороги в бескрайний путь без начала и конца.       вечность существовала, но не так, о какой грезила его мать. вечность существовала во встречах и расставаниях, в принятии и отчуждении. история, рассказанная человеком, становится эхом и теряется среди лживых созвездий на звездном куполе над головой.       - прием, меня кто-нибудь слышит? - раздастся голос с небес, и кто-то обязательно услышит тихий шепот умершего мира, распавшегося на мелкие частицы. скарамуш опустился под корни ирминсуля и, даже проиграв бой за свою божественность, сохранил всю украденную мудрость артерий земли.       - прием, меня кто-нибудь слышит? - спросят снова, но не дождется ответа. тогда этот шепот отправится странствовать дальше, сказал скарамуш, отвечая на возникший вопрос кадзухи. кадзуха сказал, что такой путь никогда не закончится, потому что если кто-то ответит, то ответ может не дойти до получателя.       скарамуш говорил, что кадзуха прав.       скарамуш смотрел на кадзуху и видел все его перемены от неоперившегося юнца, как он любил называть молодых и неопытных странников, до грозного самурая, которому в пору осесть, жениться и нарожать детей, чтобы вернуть величие клана своей устойчивостью.       на кадзуху можно было смотреть вечно. также вечно, как хотела бы его мать. скарамуш невольно перекладывал свои грезы в бесплотные мечты своей создательницы, использованные им для убийств и смуты. сейчас правду знали только кадзуха, путешественники и буэр. и больше никто.       совсем никто.       они дошли до причала, солнце все еще жарило в зените. шумели портовые, в судна погружались товары. скарамуш шагал по бордюру, иногда зависая в воздухе ребячливым идиотом. он ненавидел таких придурков, но вел себя также и считал это естественным. кадзуха вырос с их первой встречи. вырос настолько, что скарамуш знал, что ему не повезло в момент их встречи, потому что у него никогда не было опыта привязанности по инструкции. для привязанности нужно было сердце, а вместо сердца у него был только глаз бога, пульсирующий в такт какой-то безумной аритмии. ветер слушался его беспрекословно, но временами забавлялся против своего хозяина. и как сердце, и как проводник - его глаз бога работал ужасно.       или просто соответствовал характеру своего хозяина.       - ты все обещаешь сводить меня в энканомию, пока она открыта, - неожиданно вспомнил кадзуха.       - когда богиня создавала меня, она делала это левой рукой! - парирует скарамуш, протягивая слова в песню.       корабль идущий по каналу вверх увозит от инадзумы их все дальше в сторону драконьего хребта мондштадта, они его обойдут, а скарамуш продолжал смотреть только на кадзуху. кадзуха знал причину его взглядов, знал, и все равно позволял смотреть на себя так.       нет ничего вечного, заверяла старая лиса в противовес своей хозяйке. скарамуш ненавидел лису, но был с ней согласен в этом полностью. вместо вечности могла быть стабильность. в нестабильном скарамуше были всего две вещи, которые никогда не менялись по наличию: ненависть и терпкая любовь.       ближе к хребту кадзуха вернулся к нему на палубу, чтобы подымить паром в холодных водах и посмотреть на льды, крупнее которых они есть только в снежной, и полюбоваться красотами заката. небо переливалось от индиго до светлой синевы и нежных оттенков оранжевого.       - ты знаешь, - сказал скарамуш с усмешкой, - я тебе, наверное уже отдал все, что у меня было.       - правду, да немного своей язвительности?       - даже это - уже много! - засмеялся скарамуш, поправил шляпу и ухмыльнулся. его немного печальной ухмылка растянулась. - но если подумать, я отдал тебе все, даже если ты в этом не нуждался.       волны моря били о бока судна. холодный пар тянулся от земли, а солнце все клонилось к юго-западу. рукава кадзухи касались его предплечий. скарамуш покачнул головой и тихо засмеялся. как так вышло, что он пошел за тенью минувшего. сначала из любопытства, иллюзии чувства вины. а потом внутри все сжалось.       они говорили с кадзухой. о тейвате, о секретах мироздания, о селестии, о богах. перемывали кости умершим и не забывали о живых. скарамуш срывал ему цветы и деревьев, гадал на чайных листьях и сочинял кривые хайку в дни рождения кадзухи. не отмечал свои. лучший дом для странника - человек, странствующий вместе с ним.       в какой момент шарниры перестали скрипеть, а дыра в груди заросла кадзухой, игравшим незамысловатые мелодии на листве, в какой момент их ночи стали бесконечными, а рассветы притягательными. в какой момент скарамушу захотелось жить, а не умирать, и несмотря на это, страх потерь отпустил его.       скарамуш рассказал об этих эмоциях кадзухе, спросил, что это такое.       кадзуха ответил, что это любовь.       ялюблютебя       не всем странникам нужна любовь, не всем блуждающим нужен тот, кто жаждал быть рядом. скарамуш прочел это в его глазах, не дожидаясь того, как кадзуха открыл рот. он только рассмеялся ему в лицо, как делал всегда, когда было больно. ничего, сказал скарамуш. за всю мою жизнь, это не первый раз, когда я не получаю того, чего хочу. я, говорил он, не стал архонтом, хотя был так близок. меня выбросила собственная мать, думаешь, ты ранишь меня.       кадзуха не хотел его ранить. и все осталось как есть. скарамуш ничего не требовал от него и просто продолжил свое путешествие вместе с ним. они больше об этом не говорили. только скарамуш безмолвно демонстрировал свое покровительство и нежность. я взрослый мальчик, шутил кадзуха, я не нуждаюсь в твоем опекунстве. а то не опекунство, возражал скарамуш. ты сам назвал это любовью. а мне можно любить, я свободен, моя жизнь свободна. ты мой дом, так почему я не должен о тебе заботиться.       у кадзухи, огорошенного такой честностью, не было ответа.       они шли, пока дороги не становились проторенными.       - смотри, у меня все же есть сердце, - скарамуш вытянул руку над бортом. две цепочки с плоской подвеской задрожали под ветром. они столкнулись сколами. - и я отдам тебе его часть.       - куникудзуши...       широкий жест для того, кто дорожил сердцем изо всех сил, даже если его у него не было в конструкции. скарамуш знал, что кадзухе нечем его крыть, но иногда приятно шокировать своей любовью ему нравилось. скарамуш не так много проблем доставлял, иначе кадзуха бы нашел способ его отвадить. кадзуха никогда его не щадил и не жалел. за это скарамуш тоже его любил.       - не делай такое лицо. ты можешь его не носить, выкинь, если так раздражает, я не обижусь, - продолжил скарамуш, играя подвесками. - я буду носить свое. до ржавчины, не снимая, пока не будет рваться цепочка. знаешь, за все время, что мы знакомы, я понял одну вещь, и она мне нравится. мать гонялась за вечностью, а я ее нашел совершенно случайно.       он вытянул подвески над собой, на садящееся солнце. они блеснули холодным металлом из белой руды. кадзуха смотрел прямо на них. скарамуш не оборачивался.       - моя вечность - мои чувства. меняется только их сила. но само их наличие - неизменно. даже если мое сердце заржавеет, даже если мои конечности истлеют, даже если от меня ничего не останется.       наконец, он опустил руки и вложил одну из подвесок в руку кадзухи, поправил шляпу и обошел его. скарамуш не утратил своей эгоистичности. иначе не был бы таким откровенным.       - нет ничего вечного, - повторил кадзуха ту истину, которую и сам повторял скарамуш. он улыбался. скарамуш все также на него не смотрел и знал, что тот улыбается.       - нет, - согласился он. - но до тех пор, пока я не истлею.       кадзуха молчал. скарамуш опустил поле шляпы.       - мое сердце заржавеет, покроется корочкой. однажды мой механизм встанет, и никакой глаз бога меня не спасет. я невезуч от рождения и то, что мне нужно, не становится моим по щелчку, кадзуха, а ратовать и бороться, чтобы потом все испортить - надоело. но пускай мой осколок останется у тебя. так мне будет не одиноко. где бы я ни был. не думай об этом. как я уже сказал... - он переступил с ноги на ногу и обернулся. скалился задорно, словно не было пространного разговора. - хотя не так. однажды мне крупно повезло. я узнал правду, а потом встретил тебя. этого достаточно. я не надеюсь на большую милость. а теперь, что там, ужин на этом корабле планируется?       он хохотнул и махнул рукой. кадзуха смотрел ему вслед, сжимая в руках подвеску. он заметил, как в руках скарамуша та уже покрылась желтизной. все свое одиночество, весь свой путь он вложил в крошечный кусочек расплющенного металла.       - вроде курица на пару, - улыбнувшись, сказал кадзуха, пряча свою половинку в карман.       курица на пару, долгий путь на корабле, проторенные дороги. ржавчина на шарнирах, обещанная энканомия в обратной стороне. кадзуха, идущий своим путем, а скарамуш болтающийся рядом без дела. он будет раздражать кадзуху несмешными саркастичными замечаниями, смешивать с дерьмом всех его обидчиков и доставать ему цветы со скал.       пока он жив, пока его вечность продолжается.       пока его не покроет ржавчина с ног до головы.       - звучит вкусно, - скарамуш двинулся в сторону спуска с палубы. вряд ли они поедят наверху при таком холоде и ветре. солнце уже опустилось ниже горизонта.       - ты все равно не любишь есть, потом будешь ворчать, что нужно будет себя чистить.       - не будь занудой, ка-дзу-ха!       его собственная вечность у него на шее и лучший друг, разделивший с ним его путь.       большего не нужно до самого желтого блеска.       скарамуш закрывает глаза. прием, меня кто-нибудь слышит?