Аномия.

Сейчас

Металлическая платформа под ногами дрожит, оповещая о приближающемся ночном составе. Антон делает последнюю затяжку и щелчком отправляет окурок в полёт, провожая взглядом огонёк. Лететь ему недалеко — всего пару десятков метров. Из непроницаемой темноты тоннеля начинает доноситься гул, и ещё слабо, но с каждым мгновением фары поезда светят всё ярче. Антон оглядывается вокруг — один на станции, только на другом конце платформы под навесом на скамейке кто-то спит. Наверное, спит. Антон придерживает капюшон ветровки и поправляет широкие чёрные визоры, когда из тоннеля вылетает подвесной монорельс и со свистом затормаживает. Стоит дверям последнего вагона открыться перед Антоном, он без промедления заходит внутрь и сразу уходит в дальний конец, разворачивается спиной к окну, за которым зияет промозглая мгла тоннеля, и упирается в него спиной. Взгляд устремляется вперёд — в пустой бесконечный коридор вагонов и узких переходов между ними. Жёлтые световые полосы на потолке очень тускло освещают пошарпанные изрисованные стены и местами сломанные пластиковые сиденья. Над потолком начинает скрежетать механизм, и монорельс приходит в движение, а вагоны начинают медленно качаться. Поездка в Центр займёт около часа. Четыре пересадки. Антон опускает взгляд на смарты на запястье, и те мгновенно загораются. 03:27 Значит, примерно в полпятого утра будет на месте. Игнорируя уведомления о пропущенных звонках и письмах в мессенджерах, он лишь убеждается, что его собственное отправленное сообщение остаётся таким же проигнорированным.

кому: ***

03:02

«выезжаю. сиди у себя и не высовывайся»

Медленно перекатывая в ладони небольшой металлический шарик, Антон переводит взгляд в окно по правую сторону. В мутном отражении видит себя, а сфокусировавшись, — Москву. Её крыши. Город кажется ещё совсем тусклым, потому что — окраина. И словно бы столь досягаемым, потому что Эстакада здесь проходит совсем невысоко над домами. Совсем скоро станет очень ярко. И очень высоко. 04:30 Последняя остановка — при каждой пересадке более потрёпанные вагоны сменяются более чистыми и современными. Антон проходит по станции, разительно отличающейся от той, на которую он час назад садился, — вместо ржавой подвесной металлической — железобетонная вытянутая платформа, встречающая автоматическими пропускными пунктами и панорамными окнами. И при взгляде в них своего отражения уже совсем не видно. Москва ослепляет неоновыми вывесками и прожекторами, уходящими на этом уровне на сотни метров как вниз, так и вверх. Антон болезненно морщится, потерев костяшкой пальца переносицу, и поправляет визоры. Несмотря на поздний час, людей на станции достаточно. Кто-то уже по пути на работу, кто-то — ещё только домой. Сплошные серо-бело-чёрные ансамбли, ни одного яркого пятна. Откинув капюшон ветровки, Антон направляется к турникетам, где прикладывает ладонь с сенсорному ридеру. «Максим Рассулов, 38 л., гл. менеджер ПАО «Реликт», башня Меркурий, четвёртый уровень, доступ III категории», — на мгновение загорается на сенсорной панели под ладонью Антона вместе с фотографией человека. Белый, русоволосый, вытянутые точёные черты лица. Таких лиц сотни. Тысячи. Зелёный сигнал загорается, и Антон получает проход на уровень выше. У Антона Шастуна есть проход вообще на любой уровень Москвы. И иногда он добирается до Центра прямо так — на монорельсах, в наглую выгуливая свои бесчисленные альтер-эго и засвечивая их на пропускных пунктах. Поднявшись на лифте и выйдя в стеклянные автоматические двери, Антон глубоко втягивает носом прохладный воздух ранней весны. В зеркальном отражении очков, спасающих чувствительные к мерцающим огням города глаза, отражаются небоскрёбы Центра. Тридцати полосная Эстакада здесь опутывает город не в каких-то двадцати-тридцати метрах над землёй, как на окраине, а на высоте почти четырёхсот метров, разветвляясь и разделяясь на многоуровневые шоссе, съезды, выезды и тоннели, проходящие насквозь прямо через всё те же небоскрёбы. Словно щупальца колоссального осьминога Эстакада раскидывает свои дороги во всех направлениях и обнимает свой Ватикан – отдельное государство внутри Москвы – Москва-сити. Смотровая площадка на одноимённой станции, к ограждению которой иногда некомфортно подходить даже редким коренным москвичам, в буквальном смысле кружит голову. Антон не так часто приезжает в Центр на монорельсе, поэтому каждый раз, стоит матовым створам дверей перед ним разъехаться в стороны, у него спирает дыхание. И каждый раз он делает глубокий вдох, с раздражающим восторгом пробегаясь взглядом по открывающейся панораме. Десять ключевых небоскрёбов — по пять по правую и левую руку, — выглядывая друг из-за друга и мерцая разными оттенками, уходят в даль, а между ними, в метрах ста ниже — простирается стеклянный купол Ядра, окружённый вечнозелёным парком и вечноголубыми водоёмами. Словно же во главе этой перспективы, в дали возвышается Резидент — башни, которые лишь в исключительно ясный день или ночь можно увидеть во всей их многогранной величественности или, по мнению некоторых, пафосности. Три башни, как основы треугольника, устремляются ввысь, буквально переплетаясь друг с другом на высоте метров пятисот и сливаются в единую — медленно вращающуюся. Резидент напоминает собой какой-то космический корабль. «Внепланетная ебанина», — любил называть её некогда друг Антона. На руке вибрируют смарты. Машина скорее всего подъехала. Подождёт. Сильно хочется курить. Но совсем не хочется привлекать лишнее внимание чересчур разумных систем видеонаблюдения, которые уже через несколько минут пришлют штраф на имя Максима Рассулова. А Максим не такой. Максим хороший. Максим вообще не курит и не пьёт. Ответственно работает. Исправно платит налоги. Никогда не превышает скорость на дороге и не паркуется в неположенных местах. У него есть верная жена, которая работает администратором в художественной галерее современного искусства, и трое замечательных детей, которые учатся в частной школе на отлично. Максим Рассулов — примерный семьянин и показательный гражданин Москвы, кому предоставлен доступ аж III категории на четвёртом уровне Москва-сити. Максим Рассулов — не Антон Шастун. Потому что у Антона Шастуна доступ I категории. Пусть и не официально. 04:38 Спустившись со станции на гудящую улицу четвёртого уровня, Антон проходит по вычищенным тротуарным дорожкам к пустующей крытой автобусной остановке, где его ждёт, мигая аварийкой, чёрный мерседес. Забравшись на переднее пассажирское сидение, Антон пожимает руку водителя. — Здравствуй, Ильдар, — говорит он, опуская стекло и закуривая, когда автомобиль плавно трогается с места. — Здравствуй, шеф. — Много людей собралось? Водитель жмёт плечами. — Смотря кого за людей считать. — Наших. — Мало. Антон затягивается и выдыхает. — Петушары всех разогнали? — И они тоже. Там ещё столичные нарисовались. Прикусив кончик сигареты, Антон достаёт из кармана куртки телефон и заходит в один из чатов, перечитывая последние сообщения. от: Лазарь 02:13 «ты где» 02:20 «местные петушары решили ещё и столичных мусоров позвать походу» 02:20 «хз зачем, валя тоже не знает» 02:57 «езжай на моно, дороги перекрыты на въездах уровня, валя говорит лучше не соваться. от станции ещё вроде свободно»

кому: Лазарь

03:08

«где арс»

от: Лазарь 03:09 «я его наверх увел когда только кипиш начался»

кому: Лазарь

03:09

«где он СЕЙЧАС»

от: Лазарь 03:11 «там же, с ним минут 5 всего мусора говорили, потом он нахуй всех послал» Антон печатает новое сообщение.

кому: Лазарь

04:42

«минут через 30 буду»

«что там»

от: Лазарь 04:42 «принято» «пока все штатно, опрашивают. пара персов снова у попова щас. последние полчаса наверное»

кому: Лазарь

04:43

«нахуй ты пустил»

от: Лазарь 04:44 «он их сам позвал» Антон молча убирает телефон вновь в карман, сжимает в ладони металлический шар и затягивается сигаретой, наблюдая за тем, как небо над Москвой начинает медленно просыпаться. Однажды, впервые вообще увидев так много свободного пространства над головой, а не только мозаичными кусками сквозь Эстакаду откуда-то с первых уровней, Антон решил, что небо очень красивое. И что его становится всё меньше. Спустя минут двадцать Ильдар тоже надевает визоры, гораздо более громоздкие, чем у Антона, и мерседес, выключив фары, медленно съезжает на дублёр, ведущий к башне Миллениум — одной из ближайших к Резиденту. Главный вход сотого этажа ожидаемо перекрыт, — ещё издалека Антон замечает ярко жёлтый сигнальный контур на земле, от которого на высоту пары метров поднимается почти невидимая прозрачная проекция, не пропускающая никого без считывающего пропуска. Антон подносит руку к визорам и плавно ведёт пальцем по душке, привычно притупляя яркость огней и фокусируясь, чтобы разглядеть поближе. По ту сторону сине-красно-белыми пятнами мигают полицейские машины. Три, как минимум. И это только ярко зелёные местных законников. Чуть дальше несколько стандартных белоснежных — столичные. «Не дохуя ли», — думает Антон, игнорируя пульсирующий стук в висках. Людей в штатском не видно, сплошные мусора. Либо уже всех увезли, либо ещё никого не выпустили. Антон вновь проводит пальцем по душке визоров, возвращая фокус. Не доезжая до главного входа метров двести, мерседес сворачивает на узкую одностороннюю дорогу, почти незаметную с трассы, затем поворачивает ещё раз и ещё, теряясь в похожих на пешеходные дорожки проездах, и тормозит напротив въезда в железобетонный низкий тоннель. Его промозглая темнота напоминает Антону тоннель монорельса, в который он недавно вглядывался. Со всех сторон ввысь на пару десятков метров устремляются бетонные стены административных зданий без окон. Ильдар стукает пальцем по сенсорной приборной панели и вводит цифровую комбинацию. Антон по привычке отсчитывает про себя, закрывая глаза и давая им и своей голове хотя бы мимолётную передышку. Секунда. Две. Три. Он не смотрит, но знает, что сейчас где-то в глубине тоннеля ярко загораются фары другого автомобиля, словно в приветствии, и быстро погасают. Их свет на несколько мгновений освещает серую облицовку и металлические рамы, преграждающие проезд. По стенам тоннеля у самой земли загораются тусклые световые полосы, и металлические рамы разъезжаются. Мерседес медленно проезжает. Антон пальцами перекатывает металлический шарик. От раздражения. Смарты на запястье жужжат уже не в первый раз, но Антон точно знает, что, если бы это было сообщение, которое он ждёт, то короткий сигнал подал бы и встроенный в ухо передатчик. Но тот молчит. Поэтому Антон не реагирует. Потому что остальные неважны. Он открывает глаза только через несколько минут, когда чувствует, что мерседес остановился. Тёплый приглушённый свет внутренней полупустой парковки словно моментально снимает давление с глаз. По крайней мере, привычное жжение и желание вдавить их вовнутрь пропадает. Вместе с этим начинает немного стихать головная боль. Хотя бы на каких-то несколько жалких минут. — Леший наворотил дерьма, шеф. В этот раз по-крупному. Сколько Антон знает Ильдара, он ни разу не видел на лице и не слышал в голосе этого человека хоть толику эмоций. Интеллектуальная система того же мерса, будь она включена, звучала бы более человечески, чем монотонный и максимально безразличный тон Ильдара. Антон никогда не знает, что на самом деле думает его старый знакомый. Вдобавок, Ильдар никогда и не говорит, что у него на уме. Иногда кажется, что он не говорит в принципе. И это именно то, что Антон любит в нём больше всего. Поэтому, услышав слова Ильдара, когда он уже собирался выйти из машины на встречу группе людей, подходящих к ней, Антон оборачивается. Водитель расслабленно сидит, закинув руки на руль, и смотрит прямо перед собой. Антон и сам всё знает, поэтому не переспрашивает о сказанном. Есть вопрос поважнее. — Сколько лет я уже прошу тебя звать меня по имени? — Не считал, шеф, — отвечает Ильдар, не поворачивая головы. Есть всего два человека в жизни Антона, кто вызывает у него положительные эмоции гораздо чаще негативных. И одному из них он сейчас искренне хлопает по плечу на прощание.

…

Будучи человеком взрослым и повидавшим некоторое дерьмо за свой почти сорокалетний опыт в этом бизнесе, Лазарь понимает кое-что важное — сегодня произошла не просто штатная стычка мелких сошек из двух крупных группировок. Более того, учитывая их ебаные отношения со Вторым рингом, удивительно, что это не произошло раньше. В каком-то смысле они были к этому готовы. Вот только не сегодня, не на сраном великосветском приёме, необходимом для начала важных переговоров и организованном… очень блять важным человеком. Тот самый опыт подсказывает Лазарю, что отношения со Вторым рингом перешли из статуса «ебаные» в статус «ебейшие». Речь теперь идёт не только о делёжке территорий и полномочий. Он спускается на сотый этаж с парой своих приближённых на внутреннюю парковку, где за углом вип-секции уже стоит только что подъехавший мерседес шефа. — Здарова, — хмуро приветствует Лазарь и протягивает свой чёрный портсигар, когда Шастун захлопывает дверь автомобиля. Тот в ответ только кивает, но тонкую сигарету берёт и прячет за ухом. — С кем уже говорили? — Шастун сразу переходит к делу, направляясь к лифтам и накидывая капюшон. — Со мной, Кольским и Забралом. Ещё с бойцами несколькими, — отвечает Лазарь, идя следом, и подаёт знак своим людям, чтоб ехали на другом лифте, те тут же сворачивают в сторону. — Ну и с Поповым. Последнюю фамилию он произносит нехотя. А следующую фразу сквозь зубы. — У него сейчас Шульц. Лифт подъезжает как раз в тот момент, когда Антон резко оборачивается к Лазарю. — Ты не говорил, что у него федерал, — глухо произносит он, не входя в открытые двери лифта. Опять же, будучи человеком взрослым и повидавшим некоторое дерьмо за свой почти сорокалетний опыт в этом бизнесе, Лазарь знает, что важную информацию нужно преподносит в своё время. Зайдя в кабину и занеся руку над сенсорным обозначением «130», он молча смотрит на шефа, — его глаз за очками не видно, но Лазарь точно знает, что они сейчас чуть прищурены из-за слишком яркого белого света лифтовой кабины и слишком взрывного характера. — Не хотел, чтобы ты растратил запал в дороге.

…

Антон Шастун не любит много разговаривать. Но сейчас он этого жаждет. — Каки-ие лю-юди, — чуть ли не напевает он, заходя без стука и по своему пропуску в просторное помещение. Для кого-то — номер люкс с панорамным окном во всю стену с видом на стеклянный купол Ядра и башни Москва-сити, а для других — уютный рабочий кабинет. И какая бы беседа не велась до этого момента, она тут же затихает. Сразу три пары глаз устремляются на Антона. В одних — знакомых — он читает самодовольство, в других — незнакомых — плохо сдерживаемое волнение. В третьих — голубых — злость. Предсказуемо. — Давно не виделись, господин Шульц, — с той же показной вежливостью Антон растягивает губы в подобие улыбки. — Какими судьбами? Он по-хозяйски проходит внутрь, снимая визоры, и подходит к барной стойке. — Антон Шастун, я Вас уже прямо заждался. Пробки? — звучит за спиной напускной услужливый голос, пока Антон щедро наливает себе виски и незаметно закидывает в рот ярко голубую капсулу. — Ну что вы, господин Шульц, какие пробки, — он отвечает в тон федералу, поворачиваясь и пряча одну руку в карман куртки, где сжимает металлический шарик. — Вы же знаете, они мне не помеха. — Не сомневаюсь, — уже в своей обычной холодной манере произносит Герман Шульц, не отводя взгляда. Повисает молчание. Антон отпивает виски и вопросительно изгибает бровь. — Да, — федерал правильно понимает беззвучный вопрос, не зря ведь, наверное, учился всякому мимическому ридерству в своей шараге. — Мы уже закончили. И, отвернувшись, добавляет: — Мы как раз уже всё обсудили с многоуважаемым господином Поповым касаемо произошедшего. — Как жаль, что я всё пропустил, — не сдвигаясь с места, Антон наблюдает за тем, как Шульц поднимается со своего кожаного кресла. — Арсений, — протягивает федерал руку тому, кто за прошедшую минуту не сказал ни слова, — был рад нашей встречи. Надеюсь, в скором времени повторим. — Я держу обещания, Герман. О, надо же, подал голос. И какой сладкий. Актёр. Натянутая улыбка Антона улетучивается, пока он смотрит на псевдо доброжелательное рукопожатие и обмен именами. — Не сомневаюсь, — повторяет Шульц, но в этот раз эти слова звучат совсем иначе, учитывая к кому у они обращены. — До свидания, господин Попов, было очень приятно с Вами познакомиться! Очень жду следующей встречи, — раздаётся ещё один голос. Антон уже и забыть успел, что помимо них в кабинете была какая-то девушка. Молоденькая, миниатюрная, рыжеволосая с высоким хвостом и в строгом костюме. Всё мимо. — Взаимно, Милена. Антон готов вот-вот выплюнуть последний глоток виски, но горечь на языке хоть как-то компенсирует излишнюю приторность в голосе его мужчины. Он провожает парочку взглядом, пока за ними не закрывается дверь, и тут же переводит его на участника торжества. Антон не сомневается, что сам себя тот считает жертвой. И имеет на это право. Как и улыбка Антона, выражение лица Арсения меняется моментально, сбрасывая обворожительность. Он кидает мимолётный пустой взгляд и вновь усаживается в своё кресло, с важным видом раскрывая ноутбук. Да-да, очень занят. — О чём болтали? — наигранно непринуждённо спрашивает Антон, медленно прохаживаясь к тому креслу, где минутой ранее сидел федерал, и заваливается в него. Спину держать тут больше не перед кем. — Герман рассказывал мне о своём отпуске в Танзании. — Интересно, наверное. Показывал фотки? — Нет, но очень хотел. Обещал при следующей встрече. — Жду не дождусь. Арсений, наконец, отрывается от монитора ноутбука. — Тебя не приглашали. Сложно сдержаться, искренне не улыбнувшись, когда Арсений сучит в его излюбленной манере. И выглядит так, что в иных обстоятельствах был бы уже разложен прямо на этом самом столе. Чёрная кашемировая водолазка, заправленная в приталенные высокие брюки, безупречная укладка и тонкое серебряное кольцо на мизинце. Поэтому Антон улыбается. — Великолепно выглядишь, — говорит он, хотя знает, что сейчас это не к месту и будет встречено завуалированным посылом нахуй. Не ошибается. — Выглядел ещё лучше несколько часов назад, пока твои шавки не устроили разгром. — Ещё лучше? Поверх был тот самый пиджак, который ты приметил в Милане пару недель назад? Тот самый пиджак висит на спинке кресла Арсения. — Антон, иди нахуй. С одной стороны, Арсений назвал его по имени — значит, настроен на разговор, хоть и пытается показать обратное. С другой — его голос дрогнул и звучит очень устало. Было бы куда проще, если бы он продолжил язвить, так Антон хотя бы был уверен в том, что Арсений себя хорошо чувствует. Антон отставляет стакан с виски на стол и вновь пробегается, но теперь уже обеспокоенным, взглядом по Арсу. — Тебя не тронули? Лазарь сказал, что увёл тебя сразу же. — Я сам ушёл. — Как рука? Старый тяжёлый перелом до сих пор иногда давал о себе знать онемением и не проходящей болью. — В рот я ебал сейчас твою заботу, — тут же осаждает Попов. — Лучше бы ты так заботился о том, чтобы твои люди не устраивали перестрелки посреди моего казино. Сжимает и разжимает кулак. Значит, всё-таки болит. Антон сдерживается от вопроса об анальгетиках. — Я с ними разберусь. — Ага, иди разберись, они всё там же в главном холле, никуда не уходили. Сложно, знаешь ли, ходить, будучи трупами. — Мы всё ещё не знаем, с чего началась перестрелка, — глухо напоминает Антон. — Так может, пойдёшь и выяснишь уже, а не будешь сидеть здесь? Я устал, и у меня заканчивается запас намёков на то, что я не хочу тебя видеть. — За восемнадцать лет не закончился, так что, уверен, ещё на столько же хватит, — Антон моментально парирует, не желая сейчас уходить. Арс может давиться ядом сколько угодно, тем более, что сейчас это оправданно. — Лазарь отлично справляется пока без меня. Арсений захлопывает ноутбук, откидывается в кресле и проводит ладонями по лицу. Он действительно сильно вымотан, и Антон внимательно ждёт, когда уже можно будет подойти. Ему не нужно было учиться в специализированных институтах, как Шульцу, чтобы уметь читать эмоции людей. Тем более одного конкретного человека. — Могу сделать массаж, — не сразу предлагает он, продолжая всматриваться в лицо напротив. Когда обезболивающие не спасают, это всегда помогает расслабиться, а Арс сейчас сильно напряжён. Предложение массажа игнорируется, как и «намёки» на то, чтобы Антон ушёл. Тем временем рассвет за спиной Арсения уже окрасил небо в блёклые голубой и жёлтый, и солнце теперь прячется не за горизонтом, а за башнями небоскрёбов. Где-то совсем рядом. — Шаст, — спустя несколько минут тишины Арсений берёт стакан Антона с остатками виски, делает глоток и говорит, подчёркивая каждое слово: — Эта ситуация реально очень сильно попортила наши планы. Никто и не спорит, поэтому Антон молчит, а Арсений продолжает: — Горский уже давно мутит это болото на втором кольце, ты знаешь это лучше меня. — Он его мутит последние года три, — не сдерживается всё-таки Антон. — Вот именно! Сегодня было важно провести эти переговоры с Питерским картелем, как бы тебя это не раздражало. И этот замес отбросил эти самые переговоры хер пойми насколько. Не в их интересах участвовать в разборках столичных группировок. А Монаршие нам нужны, и мы с тобой сто раз это уже обсуждали. — Поэтому не вижу смысла делать это в сто первый. — Вот потому я и обсуждал это с Шульцем. И это уже контрольный в лоб. Антон очень хотел отложить обсуждение визита этого федерала на потом. Примерно на никогда. Видимо, не судьба. А раз так, то ему есть что напомнить. — До сих пор удивляюсь, как ты умудряешься с ним ворковать после того, как он назвал тебя моей сучкой. Иногда Антон задумывается, что именно вызывает у него неприязнь в Германе Шульце больше — тот факт, что он — сотрудник федеральных служб, хоть и насквозь продажный, задача которого отслеживать деятельность картелей, или же то, ка́к он некогда отозвался об Арсении. Хотя, ответ очевиден. Вот только, похоже, самого Арсения это волнует меньше всего, потому как он неторопливо допивает виски и неожиданно усмехается. — Анто-он, если бы я обрывал полезные связи с ка́ждым, кто когда-либо называл меня твоей сучкой, то я бы за долгие шестнадцать лет после того случая и словом бы не обмолвился с твоим отцом. Туше́. Антон улыбается. Чувствует — лёд растоплен, можно нырять, где-то там на дне как раз завалялось много историй. В конце концов, если вспоминать давно умершее прошлое, то по полной. — Да уж… семейный ужин в тот вечер прошёл слегка не по плану. — Моя мать до сих пор при упоминании Андрея Петровича тянется за кольтом, — подхватывает Арсений. — За тем раритетным, что я ей подарил на пятидесятилетний юбилей? — Мы подарили. — Ты забыл тогда об её дне рождения. Туше́. У их игры уже давно нет счёта. Будь то виски или сомнительно приятные воспоминания того самого прошлого, это явно быстро помогает Арсению расслабиться не хуже массажа. Голубые глаза больше не обжигают холодом. Но обжигают. Он поднимается с кресла и медленно обходит свой стол. Подойдя вплотную к Антону, который так и остался сидеть, встаёт между его разведённых ног и путается пальцами в русых волосах. Антон утыкается ему в живот лбом и, наконец, дотрагивается в ответ — ведёт ладонями по бёдрам, сжимает и гладит. Без слов говорит: «Я переживал, прости, что всё-таки не приехал». — Понимаю, — шепчет Арсений. Руки мягко массируют голову и перебирают пряди волос. Антон предлагал массаж, а в итоге сам получает его, и слегка поутихший пульсирующий гул в голове окончательно унимается. — Я даже рад, что тебя не было. Иначе пришлось бы долго уверять Монарших, что один из шефов столичного картеля не поехавший социопат, а просто слишком… Задрав голову Антона на себя, Арсений оглаживает большими пальцами его скулы. — …слишком заботливый, — заканчивает он. Антон прижимает к себе, сжимая в ладонях уже не родные бёдра, а родную задницу. — Примерно то же самое мне сказал Лазарь, когда мы ехали в лифте. Такая, значит, моя репутация теперь? — Такая твоя сущность. — Звучит слащаво, таких не боятся. Наклонив голову, Арсений вновь шепчет: — Таких уважают. Это куда эффективнее страха, — подмигивает, выпрямляясь, и крадёт сигарету, про которую Антон уже и забыл за ухом. — Фу блять, не цитируй свою мать, когда моя рука почти в твоих штанах. Арсений смеётся и закуривает. — Моя мама — мудрая. Слегка взбалмошная, но мудрая. А твоя рука ещё недостаточно в моих штанах. Что ж, это поправимо, но Арс хлопает Антона по пальцам, которые уже было начали расстегивать его ширинку, и отходит обратно к своему креслу. — После секса ты всегда слишком довольный и не в фокусе, — дразнится, затягиваясь. — А сейчас нужно, чтобы ты всё-таки спустился к Лазарю. Он уже третий час один отбивается от полиции. Обломавшаяся возможность в который раз хорошенько потрахаться у панорамного окна с видом на Москва-сити, сильно огорчает. Антон полу-стонет полу-рычит, не имея ни малейшего желания уходить. Это сейча́с Арсений не хочет, чтобы Антон был не в фокусе после секса, а обычно-то он сам этим не забывает воспользоваться, чтобы получить то, что хочет. Манипулятор. — Работа так работа, — он через силу всё-таки поднимается, поправляя в штанах член. И Арсений, конечно же, не может не прокомментировать: — Постарайся думать не им сегодня. День будет длинным. — Знал бы ты сколько отличных дел проворачивается именно благодаря нему, — Антон скалится. В конце концов, на поле двое ворот, и не только ему одному пропускать голы. — Осторожно, я могу начать ревновать. — Ты когда ревнуешь, то слишком не в фокусе, Арс. Соберись. Когда Антон уже подходит к двери и тянется к панели открытия, его окликают, и он оборачивается, фокусируясь сквозь облачко дыма на чужих глазах. Арсений внимательно прищуривает ответный взгляд, проводит языком по зубам и молчит. Но раз позвал, значит, есть что сказать, поэтому Шастун ждёт. Чуть склоняет голову к плечу и ждёт. Понимает. Понимает, что Арс его вновь безошибочно прочёл. — Шульц — это не твоя головная боль, — медленно проговаривает, наконец, Арсений, когда тушит остаток сигареты в пустом бокале из-под виски. — Просто напоминаю наш с тобой уговор. Уговор. Да. Как же. Антон помнит. В ладони нагревается металлический шарик. — Помню. — И обещание своё помнишь? В затылке стреляет острой болью, но Антон даже не моргает. — Предпочёл бы забыть. — Шаст, я слишком заебался, чтобы читать тебе сейчас лекции о том, как убийства представителей федеральных служб вредят бизнесу. Антон не глядя прикладывает ладонь к прохладной панели двери, и раздаётся писк. — И слава богу. Знаешь ведь, как я завожусь, когда ты умничаешь. Лазарь бы там совсем заждался. Подмигивает. И выходит.

***

«И-и-и с вами снова ваш обожаемый Ленни, и ежедневный музыкальный трёхчасовой марафон на нашем маленьком ламповом радио Джади FM, к сожалению, подошёл к концу. А значит, нам пора что? Всё верно, мои дорогие радиослушатели! Сейчас ровно двадцать ноль-ноль, и мне придётся на пару минут вернуть вас в скучную реальность, пока вы печально стоите в бесконечных пробках где-то в ебенях Эстакады, и вкратце рассказать о последних новостях нашей необъятной Москвы!.. Хотя мне почему-то кажется, что новости за последние сутки ну вот прям вообще не скучные, как считаете, а? Да-да, я про ту самую перестрелку прошлой ночью в Москва-сити! В двух словах напомню, кучка очень богатеньких и очень незаконопослушных ребят не поделила что-то там с другой кучкой очень богатеньких и очень незаконопослушных ребят! И не просто где-то в глубине развязок Эстакады, а прямо в главном холле казино «Евангелион» башни Миллениум… нет, серьёзно, нашли где меряться своими картельными дилдоками, согласны? Хотя уверен, вы щас сидите и думаете, с чего это Ленни решил, что это картельные плохиши там чудили? Ну а кто ещё? Сами посудите, кто настолько преисполнился при бабле и хуй клал на мусоров? Коро-о-оче, что известно на данную минуту… так… ну я зачитаю эти волшебные пять слов: «Никто не пострадал, ведётся расследование». Точка. Ну то есть есте-е-ественно, нихуя нам и не известно толком. Как неожиданно, да? Кто-то ещё думает, что это просто парочка пенсионеров миллиардеров не поделили молоденькую эскортницу? Ха-ха. И не знаю, как вы, а я ещё посмеялся с этой фразы: «никто не пострадал». Ну то есть, либо наши доблестные служители закона не считают картельных ребят за людей из плоти и крови, либо же те слушки, что я вам рассказывал с утра, о семи чёрных мешках, которые выносили ранним утром из Миллениума, это и впрямь пиздёж… в любом случае, откуда ж нам, простому люду с самых низов Эстакады знать, что там у богачей за бугурт творится, верно? Короче!.. Извините, боюсь, я разбил ваши надежды на хоть сколько-нибудь интересные новости… поэтому переходим к по-настоящему скучному трёпу, и мне стоит поторопиться походу, а не то я что-то больно долго распизделся про тех, в чьи карманы уходят наши налоги, а у нас так-то ещё интерактив обещался… Итак! Наконец-то реконструировали ту несущую опору на Обнинском съезде с Эстакады, которая буквально крошилась и официально считалась аварийной. Напомню, что из-за этого был перекрыт здоровенный участок дороги, и многим из вас приходилось пользоваться объездом в двадцать пять километров по старой автостраде… ну не суть! Это ж свершилось, и спустя всего-то каких-то неполных пять лет… Пф-ф. Михаил Борисович сдержал своё предвыборное обещание, а вы там чё-то жаловались ещё, ну. Мужик сказал — мужик сделал. Ага. Уверен, вы ещё скучать будете по этим лишним трём часам пробок по дороге домой! Так, что там у нас дальше по списку унизительных радостей…».

…

«…и к другим вечерним новостям на Первом канале. Напомню, что минувшей ночью в Москва-сити в казино «Евангелион» произошла перестрелка. Посетители и обслуживающий персонал не пострадали. Казино на данный момент закрыто, а доступы к этажам башни Миллениум, начиная с сотого по сто десятый, перекрыты и находятся под охраной правоохранительных органов. По предварительным данным имела место быть потасовка нескольких лиц под воздействием алкогольного опьянения, которых не пустили в казино. Сотрудники полиции ведут расследование. Слухи о террористическом акте, напомню, были опровергнуты, жителям Москва-сити ничего не угрожает…».

…

« — Кирилл Матвеевич, я сейчас, возможно, задам не самый приятный вопрос, но эта тема уже давно интересует многих зрителей моего подкаста, да и чего греха таить, меня лично… как считаете, насколько правдивы слухи о том, что самый яркий представитель столичного бомонда, один из наследников московского медиаконгломера́та, мультимиллиардер и… наконец, владелец элитарной сети казино «Евангелион» по всей стране, Арсений Попов… считается неофициальным покровителем и спонсором московского картеля, а именно его центральной группировки? — Ох, Алиночка… — Знаю-знаю, сплетни желтушной прессы и сомнительных журналистов нельзя считать достоверными источниками информации, однако на фоне последних событий… — Алиночка, я тебя перебью, пока ты… глупостей не наговорила. Во-первых, с чего все вдруг взяли, что инцидент в Москва-сити как-то связан с картелем?.. — Опять же, слухи, но-… — А во-вторых, моя дорогая, Поповы — это одна из старейших Московских семей. Прапрадед Арсения Сергеевича был идейным вдохновителем и архитектором одной из первых Центральных Башен Москва-сити — Лазурита. Его дед занимался поддержкой и финансированием национальных природных заповедников вообще по всей стране! А когда скоропостижно скончался его отец, многоуважаемый Сергей Александрович, высшее руководство страны из уважения лично звонило вдове — Элеоноре Викторовне, чтобы высказать соболезнования! Да мне не хватит времени, чтобы сейчас перечислить все достижения этой семьи. Москва, и в особенности её Центр, коими мы их сейчас знаем, это заслуга Поповых и их исключительной веры в нечто прекрасное и по-настоящему достойное столицы и не только. — Я ни в коем случае не пытаюсь-.. — Попытки безмозглых желтушников и безработных конспирологов очернить честь их семьи это всего лишь попытки… как вы там говорите, поднять хайп? — Однако, в «Евангелионе» не раз были замечены представители картеля, и некоторым это кажется подозрительным, да и говорят, его часто замечали в Подвал-… — Я однажды имел удовольствие лично пообщаться с Арсением Сергеевичем. Исключительно интеллигентный и порядочный молодой человек. Играет на скрипке, занимается благотворительностью и продвижением художественного и интеллектуального просвещения москвичей. Неужто вы думаете, он стал бы спускаться до уровня этих преступных паразитов? У Москвы недаром четыре уровня! И тем, кто на четвёртом, нет дела до бандитов с первого. Эти слухи оскорбительны не только по отношению к семье Поповых, но и к любым почётным жителям нашей столицы!».

***

~ 15 лет назад.

— Хочешь разъёб? Антон чуть было не подавился глотком воды, когда Арс чересчур громко и жизнерадостно для столь раннего часа заявился на кухню. — Чё, — прохрипел он, откашлявшись, и в следующую секунду подивился собственной быстроте реакции, когда умудрился поймать прилетевший ему в руки смартфон. Бошка гудела с попойки, которая закончилась всего часа два назад, а всё тело мелко подрагивало после парочки охуенных оргазмов пятнадцатью минутами ранее, поэтому соображать категорически не получалось. Антон несколько секунд потратил на то, что тупо вглядывался в разблокированный экран телефона. — Это чё… — пробормотал он, медленно усаживаясь на скрипучую табуретку. Смачно отрыгнув, он продолжал активно тупить, вытирая нос. Арс, всклокоченный, полуголый, шумный и всё ещё очевидно пьяный завалился на Антона со спины, обхватив его поперёк груди. — Это — разъёб, — хихикнул он и лизнул Антона в висок. Отложив причитания о том, откуда у Арса всегда после секса берётся столько энергии (была идея, что он её высасывает — в буквальном смысле — из Шаста, только что ведь лежал распластанной звёздочкой на кровати!), Антон предпринял ещё одну попытку сфокусироваться на телефоне, где был открыт какой-то чат. Очень много букв собрать в слова получилось не сразу, учитывая ещё то, что его постоянно отвлекал игривый настрой разомлевшего котяры позади. Однако спустя пару минут всё-таки удалось. — Да ну нахуй, — сипло расхохотался в итоге Антон, пролистывая диалог и поворачивая голову к Арсу, который свешивался с его плеча и широко улыбался. — Кто тебе это скинул? — Бор-р-рис, — наигранным басом, имитируя чужой голос, произнёс Арс, продолжая хихикать, — ну этот, помнишь, стрёмный такой вчера, плешивый блодинчик. — Который тебя трахнуть хотел? — Не, тот дед после твоего красноречивого «жало вырву» больше не подходил, — котяра довольно сощурился, залезая холодными ладонями под чужую растянутую майку. — А это дохляк, который на Ярика в Подвале работает. — А. — Ага блять, не суть, читай дальше. Покалывание, так внезапно начавшее зудеть где-то в груди, так же резко прекратилось. Антон пролистал диалог ниже, закопавшись пальцами другой руки в спутанных волосах Арса. Суть того самого разъёба сводилась к тому, что пара тройка обиженных маргиналов, некогда со скандалом опущенных и выброшенных из кругов московской молодой элиты, пытались прошлой ночью попасть в клуб, в котором проходила тусовка по случаю дня рождения какой-то там дочки какого-то там депутата. Антон не просто не помнил имён, он их тупо не знал. Ему передали, что его приглашают хорошенько отдохнуть, а нюансы были в общем-то не важны. Важно было только то, что Антон узнал, как туда же позвали и Арса с его свитой. Чуть ниже ещё и видео прилагалось, на котором одного из тех самых маргиналов вышибалы буквально выкидывали из клуба, пока какая-то девица визжала, толпа вокруг гудела, а человек, записывавший видео, громко ржал. — Стопэ, это Архипов, что ли, — Антон мелко затрясся от смеха, а в ухо ему так же довольно фыркнул Арс. — Я же говорю — разъёб. От нахлынувшего в полупьяном мозгу порыва эйфории Шастун сжал волосы Арсения в кулак и притянул его к своим губам. Мокро, грязно и глубоко целуя, он чувствовал такую же отдачу и какое-то по истине животное удовлетворение, собственничество. Нечто непонятное, неописуемое и яростное — желание иметь, не отпускать. Обладать. Каких-то полчаса назад он с таким же чувством буквально вытрахивал из Арса стоны, просьбы и… чужие запахи. Блять запахи. Словно чёртов бладхаунд, он утыкался носом в волосы и кожу и внюхивался. А потом сжимал в своих руках и ебал, пока с последней капелькой пота не выйдет чужой запах. Прикусив Арса за губу, Антон усмехнулся. — Я не пойму, этому идиоту нравится унижаться или чё. — Ну… у каждого свои фетиши. — И все его фетиши ты выучил, пока с ним трахался? — сорвалось. Не сдержался. Опять. Сука. Антон тут же пожалел о том, что не смог промолчать, когда чужие ладони под его майкой перестали его касаться. Обернувшись, он попытался было поймать желанное тело в объятия, но оно ускользнуло. — М-м-м… только парочку, — послышался недовольный, но издевательски самовлюблённый ответ. Как это блять происходило, Антон не знал. В одну секунду он мог обнимать Арсения, чувствовать его тепло, а в уже следующую — холод. Точнее… знал он блять, как это происходило. Скорее даже, почему. Потому что он физически не мог остановить себя и не ревновать. Не мог заставить свой рот не открываться и не произносить никому не нужные лишние слова. Не мог не испытывать горящее где-то под рёбрами желание буквально стереть с лица Земли каждого, кто когда-либо даже просто фантазировал о том, чтобы дотронуться до Арсения. Нечего и говорить о тех, кому в реальности это всё-таки удалось. Поэтому да, смотреть на то, как бывший ёбарь Попова был в который раз опущен на глазах десятка очевидцев — приятно. Разъёбно. Антон всё ждал, когда этого уже будет достаточно. Когда уже это чувство «достаточности» полностью его поглотит и напитает, а не просто на какие-то минуты переполнит и тут же схлынет. Морально подготовив себя к тому, что Арс сейчас молча заберёт свой телефон и выйдет сначала с кухни, а потом и из этой хаты, Антон закусил щёку и задержал дыхание. К чему он готов, однако, не был, так это к тому, что вместо театрального ухода, Арс уселся к нему на колени лицом к лицу, положил его руки к себе на бёдра и внимательно уставился своими не выспавшимися покрасневшими глазами. — Долго ещё мне мозги ебать будешь? Молчание. Каким-то образом Антон превозмог всего себя и не ответил: «Долго ещё ебаться с кем попало будешь?». — Я прям вижу, как ты хуйню какую-то сказать хочешь. Вон аж венка на виске взбухла опять, — шёпотом продолжил Арс, невесомо проводя пальцем от брови к уголку глаза. Молчание. Антон не сводил взгляда с его лица и глубоко дышал, а зубы сводило от того, как сильно он сжал челюсть. «Не делай хуйню, и я не буду говорить хуйню». — Мне напомнить тебе, что мы расстались полгода назад? «Восемь месяцев назад. И я с тобой не расставался, это ты меня бросил». — Серьёзно думал, что я целибат приму после того, как мы с тобой разойдёмся? «Серьёзно думал, мне будет похуй, с кем ты трахаешься, после того, как ты меня бросишь?». — Думаешь, я не знаю, что это твоих рук дело? То, что Архипов неожиданно вдруг слился, месяц нигде не отсвечивал, а потом объявился с переломанным носом и пальцами? «Думаешь, я пытался это скрыть?». — У тебя ведь прям в глазах читается, что ты этим гордишься, Антон… «Похуй». — Дай угадаю. Тебе похуй. Верно? Мне вообще-то тоже. Похуй и на Архипова, и на любого другого, кого ты решишь запугать, если я с ними поебусь. Чуть склонив голову к плечу, Арсений обводил взглядом, как и кончиками пальцев, лицо Антона, затем спустился к шее, выпирающему кадыку и очертил вокруг него татуировку — круг, в центре которого десять линий друг на против друга, по линии на каждую Башню, во главе ещё одна — Резидент. Между ними круг поменьше, закрашенный в чёрный — Ядро. Москва-сити на коже — значимый член Центральной группировки. Красный контур, опоясывающий большой круг — приближённый босса. Закрашенное Ядро — фаворит босса. — Папенькин сынок, — хмыкнул Арсений, надавливая большим пальцем на самый центр Ядра. А Антон не сводил своих глаз с его и задержал дыхание, когда Арсений наклонился и сначала медленно провёл языком по татуировке, а потом прикусил кожу и уткнулся носом за ухом. — Тебе не нужно метить территорию, Шаст. Я тебе не угол, который можно обоссать, чтобы все знали, кому он принадлежит. — Если я кого и обоссу в следующий раз, то это будет твой очередной ёбарь. — Очередной? — Арсений вновь выпрямился и с силой обхватил лицо Антона ладонями. — Ты же в курсе, что Архипов был всего третьим человеком, считая тебя, с кем я вообще трахался с момента нашего знакомства? — В курсе. И не хочу, чтобы их становилось больше. Словно услышав нечто очень нелепое, Арсений нахмурился и усмехнулся. — Не делай из меня гулящую шлюху, Шастун, — покачал он головой. — Не делай из меня куколда. Прикусить бы язык, подавившись кровью, а не продолжать рыть эту яму ещё глубже, но жгучий зуд в груди не позволял снова заткнуться. И, видимо, терпению Арсения пришёл конец. Он попытался встать с колен Антона. Тот сначала не пустил, но, получив удар в плечо, разжал всё-таки ладони и резко поднялся следом, отчего табуретка под ним с грохотом повалилась на пол. Антон не повышал голос, но зашипел, будто аспид, готовый выплюнуть яд в свою жертву. — Ты блять целый спектакль устроил с этим Архиповым. Я по-твоему долбаёб? Да ты терпеть не можешь Подвал, но наведывался туда с этим телко́м чуть ли не каждые выходные-… — А тебе твои шавки всё докладывали, я так понимаю? — А ты будешь делать вид, словно не выёбывался нарочно, чтоб они доложили? Никто из них не делал шаг назад, не уступал и не отводил взгляд. Арсений больше не был похож на разомлевшего котяру, довольного тем, что насрал на ковёр. Теперь он был больше похож на того, кого в его же дерьмо ткнули мордой. Как и Антон, Арсений не кричал. Ему было не нужно — его и без того отлично услышат. Он ткнул пальцем в грудь Антона. — Я третий год уже терплю твою хуйню, Шастун. Тебя и твоего отбитого к хуям папаши. Третий. Сука. Год. Антон только громко рассмеялся прямо ему в лицо. — Ой блять, конечно! Да из тебя терпила, как из меня танцор! Не делай из себя сраного святошу, ёб твою мать, Арс, это выглядит нелепо. Отмахнувшись, Арсений всё-таки отвернулся, качая головой. А Антон больше не смог сдерживать крик. Словно бы вернувшись на восемь месяцев назад ровно в ту же самую точку случайного последнего сохранения — тогда они тоже кричали. — Чё блять, не так? Три года меня, несчастный, терпишь. Так терпишь, что аж каждые полгода съёбываешь-… — Да потому что ты еблан неконтролируемый! Если не пиздишься, объебавшись, в Подвале, то бегаешь за своим папашей, как сраный щенок, стоит ему команду дать! Последний раз я тебя, сука, две недели вообще не видел, думал, ты сдох нахуй. И вот, здрасти, объявился! Контуженый, весь перештопанный нахуй, зато довольный дохера, да? Большой босс погладил по головке за то, что ты почистил за ним его лоток с говном. И да, я в курсе, что там разборки под эгидой моей матери были, так что, не пытайся меня сейчас этим дрочить! Вот только твой папаша никогда не может ничего сделать, не устроив мясорубку, но тебе же только в кайф потакать ему и купаться в блевотне, пока сам он чистенький ходит и не при делах-… Антон ещё в начале этой тирады уже почувствовал, как сердце начало бешено заходиться в груди, дыхание сбилось — как глубоко не вздохни, кислорода всё равно не хватало, а в глазах плавали чёрные мигающие пятна. С каждым новым словом Арсения каждую клеточку тела всё сильнее сводило судорогой. Сжав кулаки, Антон отошёл на несколько шагов назад, зажмурился и сжал челюсть. Заметив это, Арсений резко замолчал, но тишина звучала даже громче криков. — И вот опять… — прошептал он. В голосе не было страха. Разочарование. — Что разобьёшь на этот раз? Стулья из окна уже кидал, двери с косяков срывал, машины топил, соседей пиздил… мне продолжать? Антон упёрся ладонью в стену, а пальцами другой руки надавил на глаза. Сквозь сомкнутые губы произнёс: — Нет. Словно искренне слушаясь и давая Антону время, Арсений и впрямь не стал продолжать. Виски пронзило болью, суставы заломило, и, понимая, что то, что могло бы сейчас ему помочь справиться с приступом — это разбить чьё-нибудь лицо или разнести к хуям всё, чтобы было под рукой, — Антон со стоном впился руками в свои волосы и медленно сел на пол. Потому что единственное сейчас лицо рядом было лицом Арсения. А Антон скорее бы себя пополам переломал, чем сделал больно Попову. Опять. Оставалось только скорчиться от боли и нереализованной вспышки ярости, которая огнём выжигала сейчас каждый дюйм его внутренностей и разносилась по венам, отчего буквально бурлила кровь, достигнув точки кипения. Он бы закричал, но только не мог открыть рот, потому что челюсть словно закрутили болтами, и дёсны начали ныть от давления. Пульсирующий гул в голове закладывал уши. Под зажмуренными веками вспышками взрывались пятна, принимающие пугающие очертания, становясь всё ярче и ярче, всё уродливее и уродливее. Они будто ухмылялись, издевательски насмехаясь над его неспособностью избавиться от них. Мол, что, слабак, настолько раскис, что не можешь даже поставить на место этого самовлюблённого уёбка? Разрешаешь помыкать собой, плевать на твои желания, прилюдно унижать? Что дальше, начнёшь спрашивать у него разрешения на то, чтобы сходить отлить? Ты выполняешь чистку по указкам его мамки, терпишь отцовское презрение ради него, ставишь его прихоти превыше своих собственных, и всего лишь иногда оставляешь себе право на пару недель отдыха. И что ты получаешь взамен? Ебучие капризы, бесконечное нытьё, занудство, будто блять тебе это нужно! Почему он просто не может принимать тебя таким, какой ты есть, м? Почему просто не может прекратить изображать плохо сыгранную заботу? Это смехотворно! А ты так и таскаешься за ним, так и скулишь, и правильно, что он назвал тебя щенком! Уродливые маски скалились, и, уставившись своими чёрными не моргающими глазами, нападали на такие хрупкие и тонкие прутья ржавой клетки, за которой воем разрывалась большая мохнатая тень, шею которой душил тугой металлический ошейник. Сорвать бы его и позволить раскрошить твари каждую мерзкую маску, ведь они всегда были осязаемы. Ведь в ответ на причиняемую ими боль, лишь одно желание — сделать больнее. Саднящий зуд на костяшках пальцев очень хотелось почесать о нечто шершавое, чтобы стереть их в кровь. Минуту, две, десять — Антон не знал, сколько прошло времени, — вокруг будто бы не было ничего, кроме оглушающего нарастающего стука, воя голосов и ослепляющей белизны. Громче, громче, громче. Ярче, ярче, ярче. А потом к горлу вдруг подступила тошнота, и Антон резко распахнул рот, делая судорожный вздох, осознавая, что всё это время не дышал. Где-то на периферии сознания — далёкий вой отступающего монстра. На языке — металлический привкус крови. Прокусил щёку. Сколько там уже шрамов. Не было сил открыть глаза. Они словно слиплись. Но хотя бы прекратились вспышки. Только успокаивающая темнота. Антон прислонился всё ещё пульсирующим тупой болью виском к холодной бетонной стене, и сделал ещё несколько глубоких вдохов, громко выдыхая. Приступ отступал, оставляя после себя только липкое послевкусие, ломоту в суставах и дрожь. Такой мощный выброс норадреналина не нашёл себе применения. Будто жерло вулкана заткнули пробкой, и магма, не найдя выхода, ушла куда-то вглубь, взорвавшись под землёй. Где-то под рёбрами. Отвратительно, больно и раздражающе. Собрав все оставшиеся силы, Антон всё-таки открыл глаза. Всё было мутным. По лбу, щекоча, скатилась капля пота. Сфокусировав взгляд, он увидел у противоположной стены Арсения. Тот тоже сидел на полу, вытянув перед собой ноги и перебирая пальцами шнурок от штанов, хмуро смотрел исподлобья. — Отпускает? — прошептал он с тревогой. И, словно не находя слов, покачал головой. — Сильно болит? Антон только смог прохрипеть: — Как обычно. — Обычно ты не воешь несколько минут так, словно заживо горишь. Такое точное сравнение даже рассмешило, только вместо смеха у Антона получилось лишь непонятное бульканье. Попытавшись пожать плечами, он поморщился — мышцы ныли. — Лучше бы как обычно что-нибудь сломал. Подавлять приступы таким образом — это хуйня полная. Вновь повисло молчание. В коридоре на лестничной клетке их старой многоэтажки послышалось звяканье открываемой соседской двери и тявканье мелкого пса. Видимо, Каримовы вышли выгулять своего шпица. Антон провёл языком по губам, зачем-то пытаясь вспомнить имя вечно галдящего демона. Вроде Шпаня. Вообще милое животное. Только орёт много. Хотя, подумал Антон, этой ночью и утром они с Арсом по любому переорали зверёныша. Не в первый раз. — Полегче? Я могу подойти? Антон вновь перевёл взгляд на Арсения и устало кивнул. Когда-то он попросил не трогать его во время приступов. Будь то мигрень или… ярость. Успокаивать, обнимать, касаться — не надо. Кожа в такие минуты горит, и любое прикосновение лишь делает больнее. Но сейчас уже отпустило. И было холодно. Арсений, не поднимаясь с пола, подполз к Антону, положил голову ему на плечо и перекинул руку через живот. — Если честно, я удивился, когда вчера тебя увидел, — сказал он совсем тихо спустя пару минут. — Не ври. Антон не видел, но ему показалось, что Арс грустно улыбнулся. — Ладно… совсем не удивился. — Хотел этого? — Да, — ответ последовал не сразу. — Всё ещё хочешь? — шёпотом. — Видеть тебя? Да. Терпеть твои неконтролируемые приступы? Нет. Теперь была очередь Антона грустно улыбаться. Никакой хуйни на уме сказать не было. Вообще не знал, что говорить. В голове шумела пустота. Хотелось только слушать голос Арсения. И тот не подвёл. Хоть и в своей особенной манере. — Я-то может, парочку фетишей Архипова и выучил… — медленно протянул он и сразу же добавил: — А вот свои́ми с ним не делился… Антону удалось рассмеяться. Он прижал к себе Арсения и откинул голову на стену позади себя. — Страшно представить тогда, какой скучный у вас был секс. — М-м-м, кажется, я только что узнал ещё один твой фетиш. — О да, обожаю представлять, что никто не ебёт тебя так же хорошо, как я. — Тебе и представлять не нужно.

***

Сейчас

— Шеф. Вместо приветствия пара бойцов кивают Антону, когда он подходит к трёхэтажному кирпичному зданию грязно-серого цвета, и открывают перед ним металлическую, напоминающую бункерную, дверь. Пройдя по короткому тёмному коридору, он оказывается в небольшом помещении, погружённом в полумрак. У стены на табуретке сидит шкафоподобный бугай, хмуро вытирающий тряпкой массивный кастет. С мрачным выражением лица он приподнимается и гулко бубнит приветствие при виде Антона. Тот не отвечает, переводя взгляд. В одном углу — потрёпанный, но уютный диван. В другом — куда более потрёпанный человек. Мужчина полулежит, подтянув одно колено к груди, его левая рука прикована к трубе, а в правой он держит сигарету. Заплывшие от гематом глаза упрямо отказываются закрываться. Когда Антон смотрит на него, тот еле слышно выдыхает и делает затяжку. Разбитые губы дрожат, но смыкаются на кончике сигареты, уже пропитанной кровью. Антон мысленно морщится, представляя себе смесь дешёвого табака и мерзкого металлического послевкусия. Он склоняет голову к плечу, наблюдая за этой жалкой картиной. Единственная тусклая лампочка под потолком пару раз мигает, когда на фоне общего эстакадного гула машин вдруг раздаётся приближающийся грохот, и всё пространство вокруг начинает ощутимо вибрировать. За единственным узким окном, незастеклённым, но укрепленным чугунной решёткой, в следующую секунду проносятся огни вагонов ночного монорельса. Совсем близко — только протяни руку… и останешься без неё. Вместе с шумом и светом в помещение врывается пыльный поток ветра. И так же резко всё затихает. — Привет, шеф, — еле слышно хрипит мужчина, первым прерывая зависшее безмолвие и смотря в глаза Антону, что не закрыты визорами. Амбал резко поворачивается, отвлекаясь от своего кастета: — Ебальник открывать не разрешали, — басит он и сжимает кастет в кулаке, ясно показывая, что ещё одно слово без спроса, и курить в конец переломанной челюстью уже точно не получится. Из угла доносится булькающий смешок. Антон не прерывает зрительный контакт — ему такое общение зачастую кажется куда более информативным. Он встречал людей, умевших лгать словами, но никогда — глазами. Даже когда эти самые глаза сложно различить под кровоподтёками. — И тебе привет, Леший, — наконец отвечает, почти не размыкая губ. Голос звучит глухо. Склоняя голову уже к другом плечу, оценивающе осматривает. — Выглядишь неважно. Может, Лешему и было что ответить, но он очевидно не рискует, пока амбал рядом с ним хрустит суставами. Антон медленно прохаживается до единственного оставшегося стула, ставит его задом наперёд, садится, упираясь локтями в единственную перекладину переломанной пополам деревянной спинки, и подпирает подбородок ладонью. Дело в том, что ему скучно. Скучно быть сейчас здесь — в районе переплетения десятков развязок Эстакады, где над головой, под ногами, по правую и левую руку, — всюду одновременно сотни десятков машин пролетают мимо этого здания, стоящего в отдалении от остальной улицы, утопающей в дорогах и рекламных проекциях. Антону очень скучно быть сейчас здесь и разгребать дерьмо, устроенное некогда приближённым человеком, который уже в который раз подрывает к себе какое-либо доверие. Антону очень скучно быть сейчас здесь, а не в сотнях метрах выше, где, если поднять взгляд, видно небо, а не железобетонные эстакадные перекрытия, изрисованные граффити. Антону очень скучно быть сейчас здесь, а не в мягкой, чистой и просторной кровати, где рядом с ним будет не измазанный собственной кровью ублюдок, а измазанный собственной спермой потрясающий мужик. Антону ну очень скучно. И ему бы поторопиться, чтобы поскорее оказаться там, где ему по-настоящему хочется быть, но… иногда спешка ни к чему. — Напомни мне, Алексей, — он решает отбросить в сторону прозвища, в конце концов, разговор предстоит вроде как деловой, — какой это уже по счёту твой… проступок? Алексей болезненно морщится и оглядывается на амбала. Получив разрешительное: «Отвечай», он размыкает лопнувшие губы и со свистом выдыхает. — Третий, — видно, что хочет сказать больше, но больше его ещё ни о чём не спрашивали. — Третий, — задумчиво повторяет за ним Антон, почесав подбородок. И медленно продолжает: — То есть ты вот уже в третий раз, вместо того, чтобы выполнять чётко поставленные инструкции, решаешь ими пренебречь. Повисает тишина. — Верно? — уточняет Антон, приподняв брови. — …верно. — Почему? Антону это важно. Он пока ещё не решил для себя, что же это скрывается под размозженной маской безразличия к происходящему: непробиваемая тупость или уверенность в собственной правоте? Или же одно из другого вытекает? На оплывшем лице не различить очередной усмешки, но она слышится. Не пренебрежительная, скорее — нервная. — Потому что… инструкции были… противоречивые, — Алексей будто не сразу подбирает подходящие слова. Антон хмыкает. — Я трижды как-то не так выразился, когда давал команды всем линейным? — с вызовом в голосе спрашивает он. — Повтори, какие команды я дал. — Ты… Вы… — Алексей исправляется, потому что понимает, что окончательно лишился привилегии тыкать Антону, и сплёвывает скопившуюся во рту кровь, его речь сложно разобрать, — вы дали команду следить за порядком… чтобы никто из людей Горского не подходил к… к Арсению Сергеевичу, кроме Монарших… о каждом, кто подходит, докладывать… сказали следить, чтоб только приближённые линейные были в главном зале, а остальные бойцы в… в холле… Говорить ему становится всё труднее. — Что ещё? — …чтобы мы сами не лезли никуда… и не смели… не смели нарываться. Договаривает он уже на выдохе, переводя дыхание. — И что же в этих инструкциях показалось тебе противоречивым? — Антон опускает ладонь от лица и подаётся вперед, сцепляя руки в замок. Алексей, видимо, начинает окончательно терять силы. Адреналин выходит из крови с каждой каплей, капающей с подбородка. Недокуренная сигарета уже валяется рядом, быстро потухая. Однако он всё ещё не оставляет попытки выглядеть непоколебимым. — Вы ещё… чётко дали понять, что… что мы достаточно терпели выебоны Второго ринга. Тут Антону не о чем спорить, потому что соседствующая группировка уже давно, забивая хуй на все связующие московский картель договорённости, отказывается играть по установленным правилам. — Так и есть. Вот только всему своё время и место. И ты выбрал самые неподходящие. Наручники гремят о трубу, пока Алексей пытается словно как можно глубже спрятаться в угол и косит взгляд на амбала справа от себя, кривится от боли, проводит языком по губам и тут же сжимает их. Ведь хочет сказать что-то ещё, Антон это видит. — Говори. Молчит. Смотрит на Антона, потом вновь на амбала и обратно. Еле заметно мотает головой, упрямо отказываясь снова открывать рот. — Валентин, выйди, — приказывает тогда Антон амбалу, не отводя глаз с Лешего. — Шеф… — басят ему в ответ, но Антон обрывает, теряя терпение: — Я с ним справился бы сам, и не бу́дь он сейчас полудохлый и прикованный к трубе. Съеби. — Так точно, шеф. Стул скрипит, когда Валентин хмуро поднимается и выходит. Слышится звук закрывающейся двери, и Антон оглядывается назад, мгновение всматривается в тёмный коридор, а затем поворачивается обратно к Алексею. — Если есть, что сказать, то говори, Леший, иначе меня начинает это всё утомлять. Нейролептики, которые принимает Антон, конечно, помогают справиться с приступами ярости, однако у его приторможенной нервной системы всё-таки есть пределы. Он сжимает в кулаке металлический шарик и понимает, что не помнит, как достал его из кармана куртки. Ещё буквально пару минут назад он не чувствовал ничего, кроме усталости из-за бессонницы и навалившегося дерьма, однако теперь ощущает знакомое покалывание в кончиках пальцев. А это всегда дерьмовый симптом. — Я… я знаю, что вы с Лазарем давно приглядываете за… за братом Арсения Сергеевича. Антон не меняется в лице, но то же самое покалывание разливается уже и в груди. Быстро. Слишком быстро. Подходящая ярость словно бы не может найти выхода, потому что Антон повесил здоровенный замок на её клетку, и ей остаётся пока только несдержанно прохаживаться вдоль решёток. Ждать команды. А команды давать Антон любит. — Не удивительно. Это твоя работа. Была. Всё знать, всё слышать. И всё докладывать. Мне, — он говорит приглушённо, почти не шевеля губами. — Я был бы даже разочарован в твоих способностях ищейки, не умудрись ты это вынюхать. Ты же в любую яму с дерьмом залезешь, если будешь уверен, что оттуда слышимость лучше, чтобы не пропустить ни одной сплетни. Их голоса почти не различить за белым шумом Эстакады. — Залезу… — еле различимо откликается Алексей и прерывает, наконец, зрительный контакт, немигающе приковываясь взглядом к перекатывающемуся в пальцах шефа шарику. — Это мне в тебе всегда и нравилось, — Антон замечает постепенно тускнеющие глаза, поэтому решает больше не терять время. — Так какое это имеет отношение к тому, что произошло прошлой ночью? — Я видел… его. Антон прищуривается, смотря исподлобья, прислушивается и ждёт. — Отслеживал трансляции с визоров моих бойцов, — Леший хрипит на последних словах, откашливается кровью в кулак, несколько секунд переводит дыхание и снова говорит, прерываясь на отдышку: — За пару часов трое ребят делали обход одного из производственных коридоров, и там встретили… встретили бойцов Горского. Всё было по приказу… никакой стычки, все молча разошлись. Но я… один из тех… он мне показался знакомым. Был в кепке и капюшоне, но… он был там, шеф. Брат Вашего… Арсения Сергеевича… Александр. Это был он. И это… это странно, да ведь… странно, да? Антон всё ещё молчит. Запоминает каждое слово, не моргает, сжимает челюсть и мысленно командует ярости, что уже мечется в своей клетке и глухо рычит, затихнуть. — Странно, что его брат водится со Вторым рингом… странно. И вы… ты. Я знаю, ты тоже считаешь, что это странно. Давно. Давно так считаешь… Его речь всё больше и больше напоминает предобморочный бред, но Антон не прерывает. — Я потом… потом не видел его больше нигде… когда тусовка началась, я не… Ещё один булькающий кашель и плевок кровью на пол, Леший ещё больше скукоживается, закрывает глаза и забивается в угол, словно пытается спрятаться. От боли. — Всё было штатно, никакого шухера, и… я был в зале, следил за трансляциями, и опять увидел его. Сначала в главном зале, он выходил… не знаю, как зашёл, там народа дохуя… я хотел… хотел передать своим, чтобы в холле отследили, а потом… сам пошёл. Чтобы меньше шума было. И… Он вновь смотрит в глаза Антона. — Когда я спустился туда... там в холле реально какие-то алкаши п-пытались зайти в казино… точнее… я сомневаюсь… я думаю… уверен, что это подстава. Странно… всё было странно. Кипиш начался. Местная охрана пыталась их выставить, я… сказал своим бойцам разобраться, чтоб побыстрее выставили, но там и со Второго бойцы вдруг подтянулись… я… отвлёкся… наверное. Видел, как Александр уходил в сторону лифтов на парковку, хотел за ним пойти, но… меня какие-то уёбки отпихивать начали, типа… они были в форме местных вышибал, но… нихуя, шеф. Нихуя не вышибалы это были… мы сцепились, кто-то крикнул… что-то… и какого-то хуя Вторые начали быковать, типа я… типа какого хуя я лезу, не помню. Я нахуй их послал, и… Леший говорит всё быстрее и быстрее, как будто пытается успеть всё рассказать, пока не отключится, он морщится, запинается и трёт лицо ладонью, размазывая слюни и кровь. — Какая-то баба визжать начала, дед какой-то начал возникать, не ебу. Они меня ебать как заманали, шеф… и я… я ствол достал, потому что… сука, но не наши первыми стрелять начали, бля буду, не наши, я команды не давал… я не… Из-за кашля он снова прерывается, сотрясаясь всем телом и задыхаясь. Антон больше минуты, не двигаясь с места, наблюдает, как Леший пытается восстановить дыхание, со свистом втягивая воздух в уже с трудом функционирующие лёгкие. Когда, наконец, Леший слегка приходит в себя и обессиленно замирает с опущенной головой, Антон медленно поднимается, прячет металлический шарик в карман, подходит к бывшему приближённому и садится на корточки напротив. — Я знаю, — произносит он. Леший откидывается на стену, и смотрит из-под слипшихся ресниц, из-за гематом не понять, хмурится ли он, но Антону кажется, что да, и он поясняет: — Я знаю, что брат Арсения был там. Мне было ну́жно, чтобы он был там. Леший коротко содрогается, с губ срывается очередной смешок. Совсем слабый, но упрямый. Он больше не говорит — не может. Поэтому за него теперь говорит Антон, склоняется ещё ниже – в нос ударяет кислая смесь запахов крови, рвоты и пота, глаза цепляются к татуировке на шее. — А от тебя… Лёша, мне было нужно безошибочное исполнение приказов. Я простил тебе проёб, когда ты, объебавшись, подстрелил столичного мусора и засветил своё ебало на все камеры пять лет назад. И я простил тебе срыв международной поставки диаморфина два года назад. Его рука опускается на чужое колено, и пальцы впиваются в выкрученные суставы, отчего Леший резко дёргается и хрипит от боли. Антон поджимает губы, а где-то в груди его ярость уже вгрызается клыками в решётки своей клетки. — И пока я не знал, что ты, уёбок, устроил вчерашнее дерьмо из-за того, что в очередной раз засунул свой измазанный в дерьме нос туда, куда тебя не допускали, я был близок к тому, чтобы просто наждачкой тебе шею потереть, заставить помахать в окошко приближающемуся поезду и отправить одноруким куда-нибудь под Смоленск караулить наши пэшки. Вымученный скулёж напоминает просьбу именно так и сделать. — Я бы мог опять простить тебя… — Антон выдыхает каждое слово в заплывшее лицо, продолжая сжимать больную ногу Алексея. Очередной жалкий всхлип вызывает лишь чувство отвращения. — Мог бы… Если бы знал, что ты всего лишь опять угандошился или сцепился с этими ублюдками за честь своего дряхлого члена, но… Антон резко выворачивает руку и буквально чувствует, как под его пальцами сустав окончательно выходит из пазухи, и на мгновение у Лешего даже прорывается от боли голос. Он бьётся затылком о стену позади себя. И пока ярость где-то под рёбрами уже ревёт и брызжет слюной, Антон шипит сквозь зубы: — Но теперь я выясняю, что ты знал, что эта ситуация была напрямую связана с Поповым. Ты понимал, сука, что нарушаешь моё главное правило. Правило, которое неукоснительно исполняется каждым Центральным. Такое простое, но важное: никакой самостоятельности, если дело хотя бы косвенно касается Арсения Попова. На последних словах его собственный голос сливается с гортанным рыком зверя, который, наконец, вырывает с корнем замок своей клетки. Обычно, следующее на очереди — чья-нибудь глотка. Обычно после этого наступает мрак.

...

Стоит только входной двери впустить Антона в пентхаус, как его встречает уже такой привычный мелодичный джаз и амбровый древесный аромат — не слишком громко, не слишком сладко, очень расслабляюще. Основной свет, как и обычно, выключен — только тёплая подсветка в центре помещения и размытая полоса под десятиметровым потолком. Затемнённые панорамные окна скрывают огни Москва-сити. — Добрый вечер, Антон Андреевич, — раздаётся мягкий женский голос, и по стене слева от него коротко пробегает тонкая белая полоса. — Здравствуй, Алиса, — тихо отвечает Антон интеллектуальной системе дома, медленно проходя в гостиную. — Вы поздно сегодня, приготовить Вам Ваш любимый кофе? — Нет, спасибо. Арс уже спит? — Арсений Сергеевич в спальне. Не спит. Его оповестить, что Вы пришли? — Не надо, я сейчас поднимусь уже. — Как скажете. И замолкает, создавая мнимое ощущения одиночества. Антон проходит несколько метров и, покачиваясь, спускается в утопленную в полу лаунж-зону, ступая в мягкий ворсистый ковёр. Дрожь во всём теле всё ещё не отпустила до конца, и Антон заваливается на низкий вытянутый вдоль всей зоны диван, вытягивает ноги, трёт лицо ладонями и глубоко переводит дыхание. Биокамин иллюзорно потрескивает, а всполохи его искусственного пламени гипнотизируют. Закинув одну руку за голову, а другую на живот, Антон глядит в огонь и на автомате шевелит пальцами в такт джазовой композиции. А в глазах до сих пор стоят белые пятна от яркой вспышки фар поезда, которая ослепила его, когда он уже начал погружаться во мрак приступа. В ушах на фоне джаза — эхом затяжной гудок. Подобных приступов не случалось уже больше двадцати шести месяцев благодаря нейролептикам. Амбарный замок на клетке ярости был всегда прочен, и Антону удавалось сохранить контроль над этим зверем, утихомирить его, заткнуть. Но не в этот раз. Если бы не поезд, шум и свет которого словно пощёчиной пробудили Антона, то он бы сидел сейчас не в уюте своего дома. — Поднимешься, или мне спуститься к тебе с подушками и одеялом? Голос звучит мелодичнее джаза, и Антон бессильно улыбается, поворачивая голову в его сторону. Арсений стоит на террасе второго этажа, облокотившись на металлическое ограждение. На нём чёрная футболка с графическим принтом башен Москва-сити, которую сам же лет пятнадцать назад подарил Антону, и пижамные штаны. Он улыбается. Понимающе, без лишних эмоций. Только во взгляде читается тревога. — Спускайся, — произносит Антон на выдохе. Когда Арсений кивает и удаляется, Антон стягивает с себя брюки, худи с майкой и переползает на более широкую часть дивана, где могли бы уместиться и пятеро. Приступы ярости в своё время пробуждали в нём выбросы адреналина, которые могли питать его энергией беспрерывно долгие часы. Но потом наступали откаты. Выжатая, разъёбанная нервная система обессиленно из раза в раз словно героиновый наркоман просила ещё дозы эмоций, но их не было. Только тремор, головные боли и пересохшая глотка. Сейчас Антон ощущал нечто наподобие отката. Слабой его версии. Вовремя так удачно прерванный приступ не выжал из него все силы и эмоции, но оставил после себя бездумную усталость и слабую дрожь. Ранее, когда он только учился брать вспышки гнева под контроль, каждая похожая ситуация, оставляла его раздражённым и недовольным, словно его лишали оргазма. Того самого выплеска накопленной энергии. Она бурлила где-то в самом горле, но не находила выхода. Хотелось лишь блевать. Теперь же — хотелось лишь спать. Антон уже погружается в дрём, когда чувствует, как ему на плечи опускается лёгкое одеяло, а под голову запихивают подушку. — Алиса, выруби музыку и верхнюю подсветку, пожалуйста, — слышится шёпот Арсения. Алиса безмолвно выполняет команду, и всё вокруг погружается в тишину и почти полную темноту. Антон слепо тянется рукой, закидывает её на талию Арсения и притягивает его к себе, утыкаясь куда-то в шею. — Спасибо, — произносит он, касаясь губами чужой кожи. Целует. Вдыхает. Прижимается. Шепчет: — Арс. Пальцы в волосах перебирают пряди, и на мгновение замирают. — М? — Меня начинает утомлять играть по чужим правилам. И речь не только о Втором ринге. Антон устал подыгрывать в чужих партиях не только на работе. И Арсений это точно понимает. — Шаст-… Антон отстраняется и приподнимается на локте, тяжёлым взглядом прерывая Арсения на полуслове. Он хочет напомнить: «Наш уговор пока что выполняю только я». Он хочет сказать: «Я знаю, что ты не говоришь мне всей правды о своём брате». Он хочет спросить: «Долго мне ещё ждать?». Он молчит. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Антон — сверху вниз, Арсений — из-под ресниц. Упрямо. Сейчас только от него зависит, о чём конкретно говорит Антон. Только от него зависит, какие вопросы, наконец, найдут свои ответы. Антон даёт ему выбор, потому что ему нужна хоть какая-то свобода в действиях. Склоняется ниже, утыкается своим лбом в чужой. Просит: — Не забывай о нашем уговоре. Обещании.

«Доверять»

Арсений сжимает его ладонь. И делает свой выбор. — Тогда нам пора не просто сменить правила. А игру целиком.

***

3 дня после перестрелки

Под стать Эстакаде, опутывающей Москву над землёй, Подвал тоннелями и коридорами пролегает под Москва-сити на месте некоторых заброшенных в далёком прошлом линий метро. Жизнь Подвала может вызвать у тебя отвращение. Ведь в конце концов, да, этот мерзкий грязный подземный червь тоже живёт, тоже дышит, но при этом ещё источает вонь и периодически выблевывает из себя потоки смешанных, обдолбанных тел, что некогда были людьми. Вполне вероятно, что, если покопать достаточно глубоко, то в самых дальних и глубоких уголках этой дыры, можно найти очень бледных и тощих индивидуумов с прозрачными глазами, ни разу не видевшими света и не вдыхавшими свежий воздух. Будь уверен, познакомившись с этим монстром и его жизнедеятельностью глубже, – ты бы погрузился в отчаяние. Тебе может показаться до абсурдного нелепым, как этот мерзкий подземный урод считается богемным местом тусовок, а некоторые его уровни вообще доступны только для «избранных». Видимо, неважно, насколько глубока яма с дерьмом, ведь если эта яма в центре Москвы или хотя бы под ней, то дерьмо это можно считать элитным и «интеллигентным». Ещё только подходя к одному из входов, спрятанных на самом нижнем уровне Москва-сити, до куда тебя довезёт скрипящий ржавый лифт, ты уже чувствуешь лёгкую вибрацию стен, дрожащих от басов гулко звучавшей где-то в глубине Подвала музыки. Уж прости, но никто не пропустит тебя внутрь ни через один из трёх парадных входов на бывших Выставочной, Деловом центре или Шелепихе. Твой максимум — попытаться просочиться где-то на заброшенных станциях Таганско-Краснопресненской, Арбатско-Покровской или Большой кольцевой линий. Так что, ещё пара пролётов по металлическим лестницам и впереди узкий коридор, в конце которого — вышибала, перекрывающий тяжёлую дверь. Кажется, словно этот огр шире в плечах, чем сама дверь. Стоит, сцепив руки в замок перед собой. Свет удачно подчёркивает выступающие надбровные дуги, отчего глаза кажутся чёрными дырами. Но не бойся его — громила всего лишь выполняет строго отведённые ему функции по строго отлаженному алгоритму. Просто не делай ничего, что в цепочке «Если, то…» может привести к тупиковому «Остаётся только молиться». Протяни руку, и огр считает куар-код на твоём предплечье. Если его удовлетворит набор единиц и нулей, он попросит посмотреть наверх в камеру. Ты послушно встретишься взглядом с бездушным всезнающим и молчаливым наблюдателем. Когда вышибала получит инструкции по передатчику в его ухе, он сделает шаг в сторону. Мощная металлическая дверь щёлкнет, завибрирует, и медленно распахнётся во внутрь, выпуская звуки, запахи и дух Подвала. Точнее, шум, вонь и… призраков. Призраков тех, кто посвятил себя жизни в Подвале. Возможно, тебе стоит пожалеть, что ты не умеешь задерживать дыхание. Теперь придётся дышать тем, что здесь заменяет воздух.

Добро пожаловать в Подвал.

Когда ты попадаешь сюда — понятие времени больше не существует. Не стесняйся — хватай предлагаемые круглые таблеточки, похожие на пуговицы, запивай их энергетиком. Поверь, это тебе же во благо. На ближайшие часы, сутки, недели — в зависимости от того, насколько сильно ты хочешь убежать от реальности, ты — его слуга. С тебя — слепое обслуживание и отсутствие осуждения. С него — разрешение вернуться наверх. Смотреть, но не видеть. Слышать, но не запоминать. Чувствовать, но не реагировать. Чувствовать, как стены вокруг сужаются, почти касаясь плеч, а затем медленно разъезжаются далеко в стороны. И грудь набирает полные лёгкие воздуха. Чувствовать, как свет вдруг становится невыносимо ярким, ослепляя, а затем постепенно меркнет, погружая всё вокруг во мрак. И веки плотно смыкаются. Чувствовать, как каждая клеточка тела сжимается до дрожи, а на ладонях остаются следы полумесяцы от ногтей, а затем вдруг становится очень-очень легко. И нет больше мыслей. Только лёгкая пелена перед глазами. Только умиротворённое спокойствие. А сердце при этом заходится. Даже мозг не состоянии наебать это несчастное искреннее сердце, которое в панике бьётся в груди, пока весь остальной организм одурманенно расслабляется. Один зал перетекает в другой и каждый следующий — до абсурдного непонятные, или недопонятые? Чем нужно объебаться, чтобы увидеть смысл в картинах Босха и фресках Боттичелли на стенах, поверх которых нанесены граффити с персонажами Симпсонов? И в задымлённом полумраке мигающих неоновых огней тебе кажется, что рисунки живые, что они, как и эта масса из людей и фриков — пьют, курят, блюют, ебутся и глотают по углам. И с высокого куполообразного потолка одного из залов, напоминающих католический дешёвый оргазм, пухлые ангелочки, держащие в руках вместо арф — здоровенные дилдо, с ухмылкой на лицах смотрят на оргию в центре зала на огромной, медленно вращающейся кровати. И огромные многоуровневые торты чёрного цвета поедаются либо прямо руками, либо с рук голых парней и девушек, запиваясь из фонтанов с шампанским. Диджей в слепом экстазе смешивает не только треки, но и психотропы в своём пластиковом стаканчике с дешёвой водкой, но его миксы всё равно никто не слышит. Ты протискиваешься мимо тел, и ни одно из них не двигается в такт. У каждого свой ритм в голове. Своя музыка. Хотя можно ли назвать этот шум музыкой? И эти стены искусством? И эти крики стонами? И эти стоны удовольствием? А все эти обезумевшие глаза? Можно ли назвать их зеркалом души? И если да, то считаются ли эти души — мёртвыми? Чьи-то руки хватают тебя за плечи, тянут на себя, предлагают танцевать, водки, колы, «чего-нибудь», гондоны, порошок, таблетки, помощь. Криком, матом, угрозами, мольбами, неразборчивым бормотанием на ухо, потным дыханием в шею, горячими ладонями на щеках, спине, заднице. Эта влага на коже — твой пот или кто-то смачно тебя облизал? Одновременно и очень громко, и очень тихо, и ты уже не знаешь, сколько прошло времени с того момента, как ты оказался здесь. И часы летят, но никто никогда не узнает о том, приходят ли на место закатов рассветы, потому что глубоко под землёй единственное солнце — искусственное — в виде уродливой репродукции Куинджи в одном из туалетов, и оно совсем не греет. Кажется, его кто-то обоссал.

Добро пожаловать в ..

— Гера, во втором и третьем випах на уровне Б усиль охрану, там к трём часам мгушники подъедут, — передаёт по рации синеволосый мужчина, а его характерный южный акцент перебивается шипением рации в ответ: — Принято. — И передай Кире, что пора приваты чекнуть, — добавляет он, затягиваясь тонкой белой сигаретой. — Принято, — бодро повторяют на другом конце. — Чтоб никто не сдох и везде фулл, как грится! Синеволосый, пусть и устало, но хмыкает — приятно, когда новенькие работники полны сил и энергии. Хоть какая-то компенсация собственной заёбанности. Раздав команды, мужчина опирается на ограждение бывшего перехода метро, стены которого местами обиты металлическими пластинами, местами — потресканным мрамором, и смотрит вниз, где ранее проходили рельсы, а теперь разноцветная неоновая дорожка уводит несколько шатающихся тел в тоннель на другом конце станции. Тела что-то шумно обсуждают и поют, и им вторит эхо. Импровизированная аллея с неоновыми лавками, мигающими фонарями и искусственными кронами деревьев без листьев проходит почти на поверхности Москва-сити и вдали от основных и самых популярных залов, поэтому народ в самый разгар ночи появляется здесь не часто — если уж совсем припекло и нужен кислород. Как правило — новички. А бывают и такие, кто тупо заблудился. В лабиринтах Подвала потеряться можно запросто, но никто не даст тебе там пропасть. По крайней мере, физически. Морально — ты скорее всего уже давно пропащий. Ну или если ты один из дохуя уставших и отработавший четыре смены подряд админов, и просто пытаешься слегка проветрить голову. Пусть и под землёй. — Чё, как оно, Давид, живой ещё? — раздаётся вдруг вопрос справа, и названный Давидом мужчина оборачивается на знакомый голос. Удаётся даже приветливо улыбнуться. Своего коллегу он не видел уже часов пятнадцать, хотя оба не выходили с работы. — Здарова, брат, — пожимает он протянутую руку. — Не знаю уже, живой или нет, оно само как-то — на автопилоте уже походу. Ты сам как? — Та же хуйня. Хотел вот выйти покурить, но такое чувство, что если затянусь, то прям здесь слягу и не встану вообще уже. — Ну ты закинься чем, нам Хо́ма вчера же как раз пополнил фризеры. — Да я в курсе, просто никак до стафа не доберусь. Давид только понимающе мычит, пожёвывая кончик сигареты. — Как там Лерка, не слышал? — вдруг вспоминает он о знакомой, работающей парой этажей ниже. Баба боевая, но даже ей было не справиться с подвернувшимся из ниоткуда торчком, словившим вьетнамские флешбеки. — Не, только знаю, что её скорая увезла. Пытались на месте рану заштопать, но сам понимаешь.... Давид хмурится, хочет ещё что-то сказать, но не успевает, — с другой стороны платформы из тоннелей вдруг раздаётся рёв моторов. Выпрямившись, мужчины внимательно смотрят в сторону шума, а профессиональная чуйка начинает тревожно почесывать под кожей. И не зря. Из тоннеля сначала показывается матовый Ямаха, следом — Роллс-Ройс, и последним выезжает ещё один идентичный мотоцикл. — Блять, — под нос себе выдыхает Давид, когда колония проезжает по станции и скрывается в другом конце тоннеля. Его коллега, судя по высказываниям за спиной, солидарен. — Только не-… И в эту же секунду раздаётся шипение рации. — Дав, у нас Центр-1 сработал, Центральные где-то подъехал походу, но по камерам на главных входах никого. Давид рычит. — Не удивительно, блять, — а затем отвечает по рации: — Только что по Аллее проехали. Две Ямахи и Ройс. Камеры по большому кольцу смотри, против часовой едут. Сорвавшись с места, оба мужчины пробегают переход, на ходу натягивая гарнитуры и визоры, и скрываются за одной из автоматических дверей, на которой значится «Только для персонала». По коридорам Подвала, предназначенным только для обслуживающего персонала, охраны и приватных перебежек вип-клиентов, лучше не ходить, если у тебя нет подробной карты или очень большого опыта перемещения по тёмным, подсвеченным неоновыми полосами, лабиринтам. Давид уворачивается от проходящих мимо работников клуба, одетых во всё чёрное с красноречивой витиеватой надписью на спине и груди «К вашим услугам», делает ещё пару поворотов и вбегает по пропуску в одну из комнат охраны, где всю стену занимают десятки экранов с камер видеонаблюдения. «Выставочная-гв», «Деловой Центр-2», «Шелепиха», «Киевская-круг», «4линия-Ф», «Фили2-Студ», «11АШ-правый вход» и ещё множество наименований моргают в уголках мониторов. — Где? — без предисловий спрашивает Давид, бегая взглядом от экрана к экрану. Один из операторов тычет пальцем. — От Делового только что в правый тоннель проехали. Я не пойму, нахуя такими путями. — Не важно сейчас, главное, следите, чтоб проезды свободные были, — отмахивается Давид. Он потом подумает, какого хера кто-то из фаворитов Центра решил поскромничать и теперь катается по закоулкам Подвальных тоннелей. — И чтоб везде охрана, уебу, если хоть один вход пустой будет. Справа от него сразу несколько парней и девушек судорожно переговариваются по каналам связи: «Проезд 2-3, срочно машину уберите. Да мне похую, отпинайте», «Перекрой съезд с Д-3, чтоб тоннели от МЦД и БКЛ пустые были», «Всем постам охраны на входах проверить наличие персонала, код – Центр-1». Можно подумать, приезд членов преступной группировки на самую популярную андерграунд площадку Москвы, не должен вызывать столько шухера. Вот только код – Центр-1. А значит, не просто приближённые. И не просто личные бойцы линейных. Они тут хоть каждый день ошиваться могут — всем насрать, не тот уровень. Сейчас же речь о фаворитах шефа. А их немного. И вот их приезд — это то, что заставляет очко сжаться. Потому что неизвестно — зачем. Тем более, ни Давид, ни другие админы не были предупреждены, а значит, необходимо срочно освобождать отдельные випы, вычищать приваты и так далее, потому что хер его знает, почему решили наведаться такие гости. Может, отдохнуть, и тогда есть шанс на неебическую выручку и всего пару тройку мелких разборок. Но если планируются какие-то переговоры картельных группировок, то закончиться всё может феерически плохо. А учитывая недавние события в Москва-сити— градус повышен. — Съехали на вип-парковки между Деловым и Выставочной, — говорит кто-то, и Давид просит переключить на внутренние камеры с парковок, где как раз в кадре появляется автомобиль, а по сторонам от него — Ямахи. Когда мотоциклисты пугающе синхронно паркуются и снимают свои шлемы, Давид вновь громко выругивается. Прекрасно ведь понимал, что это Братья, но всё же наивно надеялся. Но нет. Они. Высококачественная картинка показывает двух высоких мужчин, и за несколько секунд, пока они не натянули чёрные маски и широкие визоры, полностью скрывая лица, Давид видит узкий разрез глаз и татуировки на шеях с закрашенным Ядром. Братья Накано. Личная охрана Шастуна. И Давид уже готовится увидеть шефа Центральной преступной группировки Московского картеля, выходящим из Роллс-Ройса, но всё гораздо хуже. Из роскошного седана показывается высокая статная фигура, поправляющая высокий воротник пальто, и Братья тут же встают по правую и левую руку от него, сопровождая к выходу с парковки. Попов. Ну конечно. Ну блять. Вот есть фавориты шефа, а есть Арсений Попов. И если он захо́дит сейчас в Подвал, то это может означать лишь одно. — Шастун уже́ внутри, — говорит себе под нос Давид, не сводя взгляда с троицы, уверенно направляющейся к неприметному входу на одном из уровней Подвала. Слава Богу, там тихо, чисто и стоит охранник, который тут же просто молча отходит в сторону. — Сектор 5, вход 1 с вип-парковки, код – Центр-1, — тут же раздаётся голос этого же самого охранника в одной из раций Давида, а на камере видно, как шевелятся его губы, когда он рапортует. Ну почему грёбаные преступники высшего ранга не могут выёбываться, как все эти дешёвые выпендрёжники — шумно и показушно, чтобы всегда быть на виду, и чтоб не приходилось постоянно оглядываться с поджатым хвостом, вдруг они вылезут из какого-нибудь тоннеля и, не дай бог, останутся чем-нибудь недовольны. — Жека, Макар, кто там Графа встречает? — окликает Давид своих коллег по общей линии связи. Это была не его территория, да и добежать уже не успеет, просто хочет удостовериться, что у ребят всё на подхвате. — Я, — раздаётся знакомый бас. Значит, Макарчик. — Уже на месте. Давид молча кивает, закусив губу, и видит на одном из мониторов, как в кадре появляется тучная фигура Макара, тот даже успел переодеться в белую рубашку, вместо штатной чёрной футболки. Спустя мгновение, Макар распахивает дверь и вежливо кивает прибывшим гостям, спрятав одну руку за спиной. Давид прикусывает губу и выдыхает, — ну хотя бы Граф под присмотром. Осталось найти Шастуна, на всякий случай. Очевидно, что шеф Центральных сегодня не в настроении публично светиться. Однако же, куда спокойнее, когда ты знаешь, откуда может ёбнуть. — Может, Шастуна нет сегодня? Пробежавшись глазами по мониторам, Давид нервно усмехается. — Это вряд ли… Очень вряд ли, — судорожно бормочет он. И убеждается в своей правоте, когда несколько мониторов погасают, а в его гарнитуре по внутреннему каналу неожиданно раздаётся негромкое: — В шесть пятнадцать жди на улице. У какого выхода и зачем, видимо, ему сообщат позже.

…

06:15

Давид впервые за несколько суток находится на улице и дышит прохладным воздухом. Пускай он сейчас стоит в какой-то подворотне с мусорными баками и рассветного неба отсюда не рассмотреть из-за Эстакады, однако даже та́к он чувствует себя, наконец, человеком, а не подвальной крысой. У него есть всего несколько минут прежде чем вернуться назад и начать разгребать последствия приезда Антона Шастуна этой ночью. Каждый вдох отдаётся судорогой в груди. Не сводя взгляда с выхода из подворотни, где виднеется край однополосной дороги, Давид сжимает в потной ладони крохотную флешку. А потом сжимает и челюсть, когда на фоне общего гула машин слышит приближающийся рёв мотоцикла. Совсем как несколько часов назад. Но в этот раз Ямаха один, и не проезжает мимо, скрываясь за поворотом, а останавливается, не заезжая в подворотню. Его водитель слезает с мотоцикла, и, не снимая шлема, направляется к Давиду, который молча протягивает руку с флешкой, когда один из братьев Накано подходит ближе. Забрав флешку, тот, в свою очередь, достаёт из кармана внушительную пачку чистеньких купюр. — Шеф передаёт, что он благодарен, — голос раздаётся из-под шлема очень глухо, и Давид судорожно прислушивается, чтобы, не дай Бог, не пришлось переспрашивать. — И приносит извинения за неудобства. — Да, конечно, это моя работа, — отвечает Давид, и забирает плату. — Никаких неудобств, всё… Накано не слушает, разворачивается и уходит. Проводив взглядом массивную фигуру личного охранника Шастуна, Давид, наконец, разжимает челюсть, выдыхает и думает, что в рот он ебал эту работу. Пачка денег, однако, быстро согревает ладонь.

…

Заходя в некогда в каком-то смысле даже уютный лаундж в тёмно-шоколадных тонах, освещённый теперь ярким верхним светом, который столь редко включается в этих стенах, Давид морщится и оглядывается. Четверо его парней неуверенно топчутся кто у входа, кто у другой стены, устало потирая виски. Давид медленно проходит к барной стойке, берёт первую попавшуюся бутылку какого-то вермута, открывает и делает несколько больших глотков прямо из бутылки. Глотку жжёт. Убрав бутылку ото рта, он, зажмурившись, утыкается носом в локоть и занюхивает рукавом джинсовки. — Давно такой хуйни не было, — озвучивает кто-то его мысли, присвистнув. В Подвале случалось всякое. Потасовки, передозировки, самоубийства, поджоги, покушения, насилие. Кого-то откачивали, кого-то нет. Кого-то расследовали, а кто-то оставался тайной Подвала навсегда. Полиция была здесь частым гостем. И иногда всё-таки по работе. Случалось всякое. Но вот массовой мокрухи тут не было уже давно. Тёмно-шоколадные тона лаунджа теперь разбавлены брызгами и лужами крови. В центре стоит четыре стула, на каждом из которых — привязанные к ним тела. На месте лиц — окровавленное месиво. Чуть поодаль в ярко-красном кожаном кресле — ещё одно тело. Его словно бы пропустили через мясорубку. Оно не привязано. А потому почти съехало на пол, руки разбросаны в стороны, ноги неестественно подогнуты. У всех тел головы опрокинуты назад, отчего на выступающих шеях чётко видны татуировки. Круг, в центре которого «А107». Второй ринг. Группировка, контролирующая территорию между МКАД и малой бетонкой. Давид знает, внутри Московского картеля именно между Центральным и Вторым рингом — самые большие тёрки. Чего он, однако, не знал, так это того, когда была объявлена война. Что-то ему подсказывает, что всё произошло этой ночью. В уютном лаундже тёмно-шоколадных тонов. — Тут ещё один, — слышит он и, осторожно обходя вязкие лужи, подходит туда, где один из его парней брезгливо смотрит за спинку дивана. — Походу приполз сюда, пали какой след тянется. Ещё один найденный труп отличается от других. Лежит на животе, левая рука вытянута вперёд, а правая… перемотана тряпками и перетянута ремнём в районе повыше локтя. Ниже — руки нет вообще. Однако импровизированный компресс — сухой. А значит, не эта травма стала причиной смерти. Давид поддевает тело носком ботинка, стараясь игнорировать мерзкий чавкающий звук, но то, несмотря на заметную дрыщавость, слишком тяжелое. Махнув паре ребят, Давид говорит им перевернуть покойника. Лицо и туловище полностью окрашены в ярко-красный. На горле — глубокий ровный порез, кровь из которого уже не сочится. Лишь желая убедиться, Давид садится на корточки, просит подкинуть ему какую-нибудь тряпку, и, получив белоснежное полотенце с барной стойки, аккуратно проводит им по шее трупа над раной. На месте, где он ожидал увидеть татуировку, Давид видит содранную кожу, словно её в этом месте буквально стёрли. Наждачкой. — О бля, этот из Центральных, отвечаю, — говорит один из парней за спиной Давида, лопая пузырь жвачки. Другой поддерживает, а Давид и сам всё видит и понимает. Значимого статуса члена группировки таким образом лишают лишь в Центральном ринге. Кем бы ни был этот тип, он конкретно облажался. Давид поднимается на ноги и оглядывает ребят, собравшихся вокруг. — Так… ну как я и объяснял, всех по мешкам, а вечером мусоровозка заберёт. Доставая из кармана пачку сигарет, он думает о том, что не помнит, когда последний раз ел. А после увиденного сегодня, видимо, ещё и не скоро захочет вновь.

***

Будь то поздняя ночь, раннее утро или день в самом разгаре — здесь, в самом низу под Эстакадой, стоя на МКАД, тебе будет казаться, что планета прекратила вращение вокруг своей оси. Железобетонные ржавые конструкции, уходящие на сотни метров ввысь, скрывают небо, если не целиком, то бо́льшую его часть. Здесь — на погребённых под Эстакадой уровнях Москвы — круглосуточный мрак, окутанный дымкой выхлопных газов. И почти полное отсутствие ветра. Пространство вокруг скрипит и гудит, а смрад ощущается на коже. Ты смотришь вперёд, но не видишь горизонта. Только стройные красно-белые полосы тусклого света фар, уходящие куда-то в чернеющую даль, и мрачные тёмные улицы. Поднимаешь голову и упираешься взглядом в металлические конструкции, перемежающиеся с бетонными колоссами опор. Приложи к одной из них ладонь. Чувствуешь прохладную влажную вибрацию? От ладони она словно передаётся во всё твоё тело, щекоча нервные окончания. Москва будто бы трясёт тебя, пытаясь пробудить. А ты бы и рад, но глаза-то открыты — ты не спишь. Но очень бы хотелось, наверное, — зажмуриться посильнее в надежде на то, что, вновь распахнув глаза, сможешь наконец увидеть небо. Может, поэтому так много людей вокруг ходит вечно прищурившись? Не от того, что воздух вокруг обжигает сетчатку, а потому, что они вот-вот готовы уснуть, но не могут, — Москва не позволяет. Что это — забота? Город понимает, что однажды крепко уснув, ты уже не захочешь просыпаться? Поэтому не даёт расслабиться, вечно держа в напряжении? Скорее уж — насилие. Именно потому, что город понима́ет, что однажды крепко уснув, ты уже не захочешь проснуться. А ведь он существует именно благодаря тебе. Однако пытается убедить в обратном. Оглянись. Прислушайся. За вечным индустриальным шумом попробуй расслышать голоса людей. Жизнь здесь изо всех сил старается перекричать город. Сделай одолжение — услышь. За вечным индустриальным визуалом попробуй рассмотреть людей. Жизнь здесь изо всех сил старается привлечь внимание к себе́. Сделай одолжение — присмотрись. Не отвлекайся на моргающие грязные вывески и многометровые покосившиеся экраны, блекло рекламирующие реальность, которая не имеет ничего общего с окружающим тебя миром. Хотя. Наверное, сложно сказать не отвлекайся, когда вдруг разом на сотнях таких экранов по всему МКАД появляются одинаковые режущие глаза яркостью фотографии трупов.

…

«…Так-с, дорогие мои друзья, с вами снова Ленни, и мне придётся прервать марафон песенок ради небольших новостей, потому что… вы если сейчас где-то в пробке стоите, гляньте в окно, вы это тоже видите? Мне уже десяток сообщений поступило, и от друзей, и от вас. Не знаю, чё это за херня, но походу кто-то нехило так хакнул рекламные и новостные щиты… Строгино, Ясенево, Измайлово, Бибирево… в Химках тоже походу… эм… ну вы там это, детям своим глаза ладошками прикройте что ли… тут везде фотографии… эм… не знаю, это… это постановочные снимки?.. Подождите, стопэ, я не успеваю читать чаты…».

…

Оглянись. Если не повезёт, увидишь, как объявляется война. В переулках на электронных, почти потухших стендах. Вдоль трассы на синхронно отвернувшихся в стороны от Центра билбордах. На изрисованных рекламных экранах вагонов монорельсов, со скрежетом выезжающих по направлению к А107. Крупным планом — заляпанные кровью татуировки на шеях тех, кому не посчастливилось стать посмертными моделями. Москва — живёт. Чего не скажешь о людях в ней. Они останавливаются, запрокидывают головы, показывают пальцем, вглядываются, не понимают, спрашивают. Кто-то рядом с тобой понимающе прищуривается и закуривает. — Прямо как в старые добрые времена, — слышишь ты хриплый старческий смешок.

…

Проносящиеся мимо потоки машин развевают падающую в глаза чёлку, но Антону она не мешает. Стоя на одной из панорамных площадок Эстакады, он упирается ладонями в прохладные металлические перилла и смотрит вперёд на панораму, открывающуюся между монолитами небоскрёбов. Ни боль в висках, ни жжение в глазах от мигающих огней не мешают ему наблюдать за сменяющимися фотографиями на одной из высоток. Из широких панорамных окон высотки, стоящей рядом, должен быть просто потрясающий вид. — У Горского места в первом ряду, — Арсений озвучивает мысли Антона. — Надеюсь, рецензия не заставит себя долго ждать. Глубоко затянувшись промозглым ветром, Антон не сдерживает улыбки и произносит: — Прямо как в старые добрые времена. — Соскучился по хаосу? — Устал от порядка.