Четыре ночи и один день

Сегодня рисовали грозу. Герман, как ни старался, не смог изобразить бушующую стихию. Его картина больше была похожа на вид из окна, за которым наблюдаешь, уютно накрывшись пледом. Впрочем, его это не смущало. Парень плавно наносил штрихи кисточкой, погрузившись в свои мысли. Из наушника, который он незаметно спрятал под волосами, доносилась любимая музыка. Покой и умиротворение. Из этого чудесного состояния его вырвал оклик на другом конце студии: - Курт, да это просто шедевр! Какая экспрессия, какие эмоции! Молодец. - щебетала учительница, стоя над чужим мольбертом. Герман покосился в ту сторону, и поймал на себе победный взгляд соперника. Закатил глаза и продолжил рисовать. Курт и Герман невзлюбили друг друга с первого дня. Парень сам не знал, как так получилось. Слово за слово, оскорбление за оскорблением, и вот, спустя всего пару первых уроков они демонстративно рассаживались как можно дальше, чтобы всë равно перекидываться уничижающими взглядами, критиковать рисунки друг друга и плеваться ядом. Курт откровенно бесил, и если бы не его присутствие, то эти тихие летние занятия по рисованию были бы просто идеальны. Герман вздрогнул от внезапного тычка куда-то под ребро, и его картина чуть не обзавелась синей полосой на пол листа. Он обернулся, заранее зная, кого увидит. - Я тебе сейчас эту кисть, которой ты тычешься, засуну в... - прорычал он, глядя в усмехающиеся глаза над собой. Курт нависал над ним, через плечо разглядывая светлый дождь с проблесками радуги. Через пару секунд он, конечно же, выдал свой вердикт: - Мда, как-то хлипенько. Экспре-е-ессии совсем нет. - пропел он. - Смирись, Герман, у тебя просто нет таланта. Учись у профессионалов. - самодовольно сказал он, намекая, конечно же, на себя. Герман саркастично поднял бровь, и посмотрел на дальнюю одиноко стоящую картину Курта. Разглядел только чëрно-мрачную мазню. - Ты хочешь сказать, что это профессионально? - спросил он, указывая туда. - Да ты просто мазутом напачкал бедный лист. Нашëл, чем гордиться. - Да я мазутом могу рисовать лучше, чем ты - акварелью! - воскликнул он. Герману подумалось, что такая пустая ругань даже доставляла Курту удовольствие. Удивительный человек. Вот только почему достает он именно Германа? Однако раз уж на то пошло, в долгу он не останется. - Ты, самое главное, сначала акварель освой, прежде чем такие заявления делать. - снисходительно проронил Герман, демонстративно примеряясь, куда бы положить мазок, чтобы побесить стоящего над душой критика. Получилось криво, и парень сдержался, чтобы не крякнуть от досады. - Сам своим советом сначала воспользуйся. - хмыкнул Курт. - Я бы лучше здесь посветлее сделал. - ткнул он пальцем в непросохшее место. Из-под его чëрной футболки показалась татуировка, которую Герман раньше не замечал. - Ну а в твоëм случае исправить можно примерно так. - оскалившись, Курт изобразил жест, будто перечеркивает картину. Пока Герман собирался что-то съязвить в ответ - либо про загребущие грязные лапы, либо про болванов с завышенной самооценкой, - подоспела учительница. - Мальчики! - взмолилась она. - Перестаньте! Вы оба очень талантливы, но это не повод ругаться друг с другом. - тараторила женщина, ненавязчиво оттаскивая Курта от мольберта Германа. - У всех всë очень красиво, но по-своему. У вас двоих большой потенциал, не тратьте его, пожалуйста, на бессмысленные перепалки. Вот так. - удовлетворëнно кивнула она, когда увела Курта. Тот напоследок злобно взглянул на недруга из-под отросших спутанных волос. Герман ещë с начала занятий заметил, что у Курта глаза всегда злые и недружелюбные. Даже когда тот смеялся. После ухода соперника дело пошло в гору. Штрихи будто сами ложились в положенное им место, и через час картина получилась чудесной. Выслушав восторженные слова преподавательницы, довольный собой Герман закинул художественные принадлежности в потрепанный рюкзак, и, не забыв на прощание показать Курту язык, пошëл домой. Остальной день прошëл, как обычно, в одиночестве. Парень курил, слушал музыку, и рисовал портреты, пока за окном не стемнело. Лëжа в постели, Герман думал о своей жизни. Ему нравилось то, как проходит его молодость, нравились его бесхитростные увлечения, нравилось жить одному и он был счастлив так провести всë лето. И переживëт он одного вредного негодяя. Не бросать же рисование из-за его непрошенных комментариев? Погасив свет, и глядя в потолок, испещерëнный мелкими трещинами, он начал медленно погружаться в сон. Бессвязные образы, обрывки мыслей укачивали тело, ненавязчиво сменяя друг друга, сформировывая бессмысленные сны под шум проезжащих на улице машин. Внезапно все звуки в одночасье стихли, фантомное тело пробрало холодом, и, раскрыв глаза, Герман понял, что попал в странное место. Повсюду мерцал холодный свет, под кедами струился серый песок, а над головой разверзался беззвëздный космос. Парень огляделся. Повсюду зияла пустота, он будто находился на безлюдной морозной планете. Вокруг ни души, ни звука. Однако шестое чувство кричало о том, что он здесь не один. По телу пробежался озноб. Жуткое зрелище. Герман медленно пошëл вперëд, осторожно ступая. С каждым шагом всë отчëтливей слышался какой-то нарастающий рокот, но он не мог остановиться. Звуки разгонялись, нагнетая, словно стук барабанов перед жертвоприношением. Герман почти бежал, чувствуя, что песок под ногами твердел, превращаясь в асфальт, пустота вокруг чернела и разливалась серым туманом, а громыхало всë страшей, пока внезапно после оглушающего удара не раздалась зловещая тишина. Тогда совсем близко раздался леденящий крик, и с неба полил чëрный дождь. Художник стоял под холодным ливнем, пока по рукам волнами шли мурашки, и пытался унять бешеное сердце. Тëмные капли заливали лицо, затекали под одежду, и шумно били о землю. Ощущалось всë, будто наяву. Когда Герман сфокусировал взгляд, он заметил невдалеке фигуру, сгорбленно сидящую на земле. Этот силуэт был до боли знаком. Это был Курт. Что он здесь делал? Герману стало жутко. Жутко и больно, он сам не знал, почему. Он почувствовал себя лишним, будто подглядывал в замочную скважину. Удушающей волной накатил стыд, смешанный с чувством вины за что-то. Все эти ощущения брали начала откуда-то издалека, будто были навеяны чужой рукой. Чувствуя себя очень неловко, Герман больше всего сейчас хотел остаться незамеченным и убежать далеко-далеко. Однако тело не слушалось. На ватных ногах, под проливным дождëм, он шëл всë ближе и ближе, и ощущая себя так странно, будто очень давно видел это где-то раньше. Неподвижный Курт так и сидел, не замечая никого. Обхватив колени руками, и уткнув в них лицо. Герман подошëл почти вплотную, так близко, что мог разглядеть мокрые тëмные пряди волос на чужой макушке, татуировку на руке и угловатые колени. Он уловил даже подрагивание плечей. Почему-то полностью уверенный, что останется незамеченным, Герман опустился на колени перед ним, и попытался заглянуть в лицо. Внезапно, будто почувствовав это, Курт поднял голову, и невидяще уставился куда-то позади вздрогнувшего незримого наблюдателя. - За что? - тихо шепнул он, но Герман вслушивался, и услышал его даже скозь шум ливня. Он так и замер глядя на мокрое лицо. Мокрое, но не от черных капель, падающих с неба. - Почему мне постоянно снится эта чертовщина? - едва слышно проговорил Курт. - Почему я один? Герман не дышал. Смотрел в серые глаза напротив, и искал в них что-то. Может, искал прежнюю уверенность, насмешливость, или хоть каплю чего-то знакомого и уже привычного. И не находил. На такого Курта было больно смотреть. - Что... - хрипло начал Герман, и увидел, как Курт дëрнулся от его голоса, затравленно озираясь по сторонам. Он не успел договорить, потому что в голову начала бить какая-то вибрация, всë громче и навязчивей. Герман схватился за голову, пытаясь с ней справиться, но всë потрескалось в один миг, и с хрустальным звоном рассыпалось на мелкие кусочки. Герман проснулся в холодном поту и выключил будильник. Но он не знал, что в эту же минуту в паре кварталов от его дома, вскочил, загнанно дыша, ещë один человек.