intoxication

      Опьянение, возбуждение, увлечение, упоение, отравление — проще говоря: интоксикация — читает Михаэль в электронном словаре.       Михаэль опьянëн, возбуждён, увлечён, упоен, отравлен Йоичи. Проще говоря: влюблён. Никакой интоксикации.       Отчаянно, безрассудно, дико, страстно — сок любви нездоровым кипучим маревом расползается по организму через вены, наполняет Кайзера беспокойством и липким предчувствием плохого конца. Эта любовь сродни наркотическому угару, потому что даря наслаждение в голове, она разрушает всё внутри. Быстро. Беспощадно. Бездушно.       У смерти ужасающе нежные лазурные глаза.       У Смерти нежный шёлк чёрных волос, крепкие пальцы, песчано сухая ладонь, широкая улыбка и рассудительный ум. У его Смерти — уж точно.       Бесформенные фигуры вились вокруг Михаэля всю его жизнь, и он знал, что когда-нибудь увидит резкие очертания Смерти, которая заберёт его душу, его всего. И эта мысль никогда не беспокоила его — до тех пор, пока она не стала дышать ему в затылок. В буквальном смысле.       Он поразительно быстро растёт — отнимает всю славу, внимание, интерес, любовь публики. Теперь Кайзер не разглядывается другими как отдельная единица — теперь он часть, кусочек Исаги, идущая в комплекте как аксессуар. Их противостояние на поле лишь пища для зевак, не способных ни на что, кроме как глазеть в гаджеты и пить сливочное пиво. Михаэлю хочется как-нибудь угостить Йоичи таким — его у них в Мюнхене в любом уличном кафе можно купить. Их химия на поле не больше, чем шоу, а чувства Михаэля к Йоичи не больше, чем отравление.       Настороженность взвыла подстреленно возле обочины сердца, когда бесформенное облако обрело очертания Исаги. В голове мелькнуло глупо и абсурдно: я не хочу умирать.       Отрава расползается под солнечными бликами улыбок Йоичи, под звуки его голоса, смеха, взгляда затуманенных пеленой какой-то одержимости глаз — расплавленным стеклом текущая по волокнам души, щипающая кончики пальцев и загривок раскалённым металлом собственной беспомощности. Сопротивляться нет смысла, токсин уже в крови, в мозгу, вот-вот до сердца доберётся, и тогда уже Михаэля не станет. Признать важность Йоичи в своей жизни также тяжело, как признать поражение. Точнее, сказать, что он отравлен Йоичи равно его поражению.       Проигрывать Кайзер не любил — и никогда не полюбит, даже смертельная опасность его не заставит признать чужую власть над собственным сердцем. Оно бьётся у него в груди гулко, натужно, совсем скоро взорвётся от переизбытка токсина, чувств, гордыни — но оно не принадлежит ему вовсе. Его сердце в чужих руках — и это по-настоящему страшно.       Михаэль состоит из удушливых амбиций, разбитых осколков мнимой короны, чёрного цинизма, обветренных губ с кровавыми нитями, больной зависимостью к самокопанию и концентрации внимания на объекте своей одержимости.       Ни больше ни меньше, ни мало ни много — Кайзер просто среднее нечто, не способное быть кем-то, кроме того, что он делает из себя. Не способное быть тем, кто он есть на самом деле.       Йоичи только хлопает глазами-стëклышками непонимающе, и Михаэль скрипит зубами бешено, крошка с них алмазной пылью — острой, колкой, густой, — въедается в груди беспощадным воспалённым осознанием собственной никчемности. Его взгляд отрезвляет своей подозрительностью, и Кайзер так жалко пьёт антибиотики, пытаясь сбить жар, потому что последние две недели бьётся в лихорадке любви, сгорает в острых ощущениях непривычно распираюших грудную клетку чувств.       Наверное, и правда отравлен им.       Губы его точно смазаны ядом, иначе никак не объяснить, почему после того, как Кайзер насильно впился в него поцелуем, гореть в груди стало ещё больше. Щипало и облезало всё внутри слоями-кусками, обнажая уродливо разлагающуюся плоть сердца. Оно словно гнило на солнце, облепленное трупными мухами. Даже его сердце — очерствевшее, но ещё способное любить и чувствовать, не достойно того, чтобы его бережно захоронили где-то под кустом остролиста.       Блядство. Настоящее, грязное, отвратительное блядство. Желчь комом застревает в горле, стискивает язык, поэтому слова любви не рвутся наружу.       Исаги не отвечает на поцелуй, вытирает тыльной стороной ладони свои губы и шепчет глухо:       — Я сделаю вид, что этого никогда не было.       Он уходит — отрава бурлит в крови лавой, пузырится и громко хлопает где-то в мозгу, неожиданно трещит в груди на уровне сердца.       Любовь — вот что такое интоксикация.