Если под кожей сидят шипы

Скалятся, фыркают, говорят:

«сколько в тебе, дорогая, яда»

      Гарри огрызался. Гарри хамил. Гарри грубил, злился и насмехался. Не особо необычно. Было бы, если бы-       Гарри откровенно унижал, втаптывая в грязь, Гарри ненавидел и, казалось, распространял вокруг себя чистейшую ярость. И она обжигала всех — в том числе и Гермиону с Роном.       Они пытались подступиться. Гермиона была уверена, всё дело в войне. Победитель победил лишь формально, он надломан, изувечен внутри, а потому и кривит лицо в гримасе и смотрит как-то непривычно надменно.       «Это не Гарри» — порой пролетало в ее голове. Она отмахивалась, головой вертела так, словно этими движениями надеялась такие мысли буквально вытрясти. Она думала — это же как предательство. Вот так, как только всё закончилось, отвернуться, не помочь, хотя так очевидно, что помощь сейчас этому огрубевшему гриффиндорцу нужна была как никогда раньше.       Гарри оскорблял, отвечал едко и желчно, будто разом впитал все разговорные навыки почившего директора Снейпа. С ним рядом оставаться было невозможно. Казалось, он делал всё, лишь бы оттолкнуть как можно дальше. И Гермиона старалась, правда старалась вывести друга на чистую воду, выяснить, что происходит и почему он отталкивает тех, кто за него — горой. Но всё же… Даже её силы не бесконечны, даже её энтузиазм может погаснуть. Всё это время — первые несколько месяцев после войны — Гермиона не плакала. Она стала куда сильнее за время войны. Она хмурилась, она кричала, злилась и умоляла. Но не плакала. Он ведь друг, он не это имел в виду. Не это ведь?       И когда она обнаружила себя плачущей, не навзрыд, как в детстве, а как-то опустошённо, как будто всё внутри выцвело, выжглось, оказалось измолото в пыль, вот тогда-то она и поняла — дальше дороги нет.       Гарри теперь — сплошной яд. И он отравил её слишком сильно, чтобы она продолжала за него бороться. Ей пора было сдаться и отойти прочь, как можно дальше, чтобы не отравиться сильнее.

Прямо под кожей — колючий ряд,

и не расправиться с этим рядом.

      Поттер смотрел на своих друзей — «уже не» — и проклинал их что вслух, что про себя. Злиться было легко. Злиться было естественно. В конце концов, он никогда не был безгрешным ангелом. И то, как они — «всё будет в порядке, Гарри, теперь всё наладится» — наивно лезли не в своё дело, убеждённые, что прекрасно всё понимают, было достаточной причиной для ненависти на его взгляд.       Нет, разумеется, говоря откровенно, Гарри вовсе не возненавидел своих друзей. Нельзя так просто разорвать многолетние узы, нельзя так быстро отвернуться от всего того, за что умер и за что воскрес. Но они не понимали. И он знал — не поймут. Может, глупо, может, сплошное ребячество. Поттер думал, что стоило бы поступить иначе — не отталкивать, а объяснить. Думал, правда. Однако стоило ему лишь взглянуть на них — счастливых, сбросивших тяжкий груз, пускай и лишившихся многого, но наконец-то спокойно смотрящих в безоблачное будущее — и где-то в груди скалилось нечто. Нечто злое, тёмное, завистливое и беспощадное. Оно шипело, горело, обжигая легкие, щекоча сердце и расползаясь по венам. Оно шипами прорастало сквозь кожу — пока не буквально, но Гарри знал — это лишь «пока». Прорастало, заставляя оставлять колотые раны на всех близких и важных. И на самом себе.       Оно отравляло и превращало его самого в яд. В сгусток ненависти и тьмы. А ещё — где-то там, глубоко внутри, в самом сердце колючих кустов — оно хранило в себе его злосчастную любовь. Любовь бесконечную и невозможную, отчасти — нет, всецело — безумную. Поттер жил с бушующим ураганом внутри, и ярость слилась для него с заботой, а ненависть — с любовью.       Он знал — не поймут. Потому что война тут почти ни при чём — совсем ни при чём, если уж быть откровенным. Конечно, всё это безмерно печально. Все эти смерти, разлученные семьи, новые сироты и следы, что не сойдут до самой смерти. Печально, да, но… Чувства от всех этих потерь — о, бедный Тедди — и близко не сравнятся с тем, что оставила в нём его личная трагедия.       Он думал, что обрёл любовь.       Он не ошибся. Просто вместе с ней обрёл ещё и смерть.

Ловит, внимательный, горечь букв,

зла, равнодушья и фальши полных:

от «никогда тебя не забу…» до

«никогда о тебе не вспомню».

      Как бы кто ни считал, Поттер никогда не был идиотом. И идеалистом тоже. И даже по-детски наивным быть перестал очень быстро — ещё до того, как перестал быть ребенком. Всю свою жизнь он мечтал урвать капельку личного счастья, что-то бесконечно, безмерно своё. Предательство — громкое слово. Закономерный итог — вот, чем это было на самом-то деле.       Гарри с самого начала знал, что ничего из этого не выйдет. Что, видимо, ему свыше назначено: «никакого счастья этой судьбе». Впрочем, он себя не жалел и так однозначно не мыслил. Счастлив он был, и довольно часто. Когда смотрел на пушистых белок в раннем детстве и те бесстрашно и резво подбирались поближе. Когда удерживал на пальце хрупкое воплощение природной красоты — яркую бабочку. Когда узнал, что способен на большее, что не урод, а просто волшебник. Когда обрёл первых друзей — первых и самых верных, таких, что до конца. И когда продал душу улыбке, больше напоминающей змеиный оскал. Когда учился заваривать китайский чай, чтобы подавать его лично. Когда по-детски глупо приносил и устраивал в чужой вазе несколько аккуратно сорванных ромашек. Когда запоминал насмешливое: «лучше уж чёрные розы, если так тянет носить цветы в дом».       Чёрные розы. Драккловы чёрные розы.       Гарри был счастлив. Искренне счастлив. А ещё, Гарри всегда знал — ничто в этом мире не бесконечно, зато всё — быстротечно. Знал, ни в одной из сотен тысяч реальностей, никогда и ни за что кто-то подобный не полюбит его — никчёмного просто-Гарри. Это не огорчало. Своё он урвал и так — эти крохотные редкие мгновения под боком с тяжестью чужой руки на пояснице. Зная и принимая всё это, он разражался скорбным смехом где-то внутри каждый раз, когда его пытались убедить, что всё это вовсе не спектакль. Он подыгрывал. Показывал, верю. И оставался при своём — не верю, ведь знаю.       Тёмные Лорды любить не умеют.

Прямо под кожей — колючий ряд,

и, как сорняк, он внутри разросся.

      Гарри любил его так искренне, так беззаветно, сам не зная, как его угораздило. Всё сложилось само собой, будто сама вселенная вела и тихо велела быть и любить. Любить невзаимно и обречённо, зная, какой этой сказке положен конец. Иногда ему казалось, что они связаны даже сильнее, чем можно вообразить. Будто бы дело не только в пророчестве и шраме на лбу, будто бы сами души сплетены так, что не отцепить, не вырвать. Будто бы эта связь тянется целую вечность — из прошлого «миллионы до» в будущее «миллионы после». И всегда одинаково безнадёжная. Он обязан любить, принимая это как данность, радуясь одному только факту, а его возлюбленный — насмехаться.       У них могло бы быть всё время мира.       Впрочем, даже звучит смешно. Всё было определено с самого начала. И всё сложилось единственно верным образом, так, как только и могло сложиться.       И теперь эта любовь — проклятая, ядовитая, ненавистная, драгоценная — цветёт внутри, будто решив, что раз душа давно захвачена, пора бы переходить и на тело. Теперь эта любовь — зараза. Болезненная, горькая, сводящая с ума, колючая и навеки единственная.

Он тянет рёбра, как тесный жгут,

он мажет горло прогоркло-вязким,

шепчет на ухо: «не верь, все лгут».

И, как на клавиши, жмёт на связки

      Том Риддл, Лорд Волдеморт, Тёмный Лорд, совсем недавно убитый героем. Том был его помешательством, его сумасшествием, его верой и надеждой. Том не лез в его жизнь, не пытался что-либо отобрать, не пытался «перетянуть» на свою сторону, как не пытался и уничтожить. Том просто был. Отправлял домовиков ловить Поттера на выходе из потайного лаза за территорией Хогвартса. Встречал едва заметной ухмылкой, не отвлекаясь от очередного чтива — будь то какие-то документы или старинный фолиант. Казался безразличным, но волосы вороные пальцами перебирал почти нежно, позволяя тогда ещё совсем мальчишке сидеть на полу у своих ног.       Гарри до сих пор не понимал, как Том допустил всё это, как принял его рядом с собой? Его, тогда ещё совсем незрелого, худого, вечно растрёпанного и не то чтобы красивого. Всё в Поттере было не под стать — низкий, неаккуратный, неухоженный, в старой, поношенной одежде, с острыми — почти колючими (совсем как эти шипы в нём) — коленками; ничего выдающегося, даже ум — и тот подвёл. Поттеру до Лорда было дальше, чем до луны. И всё же он носил ему китайский чай, игнорируя истерики домовиков, ластился под руку, верным щенком слушал любое слово, любой приказ, не смел отвлекать или мешаться, делал всё, лишь бы не лишиться своего положения, и в награду получал свою долю тепла — сперва надменные ухмылки, затем едва заметные улыбки, лёгкие почти-объятия, любимая рука в волосах, а как стал постарше, так и не только в волосах. На руках, на ногах, на спине, на сердце самом. Том был везде. И Гарри им дышал, с лёгкостью и радостью позволяя Тёмному Лорду забирать всё больше и больше, менять что-то в нём, играть им и на нём, на его чувствах так, как великий музыкант играет на скрипке.       И всё же Том никогда не лез в его жизнь за пределами поместья. Ни разу он не дал ему какого бы то ни было задания вне дома, ограничиваясь лишь простыми принеси-подай-прочти. Он будто отделял их мир здешний, где они лишь вдвоём, и мир внешний, где Поттер — герой, которому суждено убить злодея, а Риддл — Тёмный Лорд, тот самый злодей.

Он заставляет искать подвох

И из-за мыслей не спать полночи,

Думает, он — твой карманный бог,

Лепит тебя, как он сам захочет

      Другое дело, что отсутствие приказов и инструкций вовсе не мешало ему влиять на Гарри иным образом. Перекраивая саму его суть. Заставляя смотреть глубже, мыслить шире, замечать и делать больше. Мальчик, росший под светом этой пародии на любовь, вовсе не стал плохим. Он и не думал отказываться от возложенной на него миссии и от целого мира вместе с тем. Не забывал друзей и был всё также искренен, как и «до». Он просто всем своим потрёпанным сердцем верил и надеялся, что Том, столь великий, непобедимый даже для смерти, безмерно умный и сильный маг, знает, что делать.       И Том знал. Он говорил одно, а Гарри видел другое. Но, как всегда, подыгрывал. Как всегда, говорил «верю», про себя продолжая: «но не в слова». Гарри знал, что он — игрушка в чужих руках, подвластная чужой воле. Гарри также знал, что такой он лишь по своему желанию, а «чужая воля» вовсе не норовит им управлять. По крайней мере, уж точно не использует как оружие. Гарри не знал только того, какой был план на самом деле. А в том, что он был, сомневаться не приходилось. Как и в том, что он ему не понравится.

Душу холодным, шершавым лижет…

      Битва закончилась. Волдеморт был убит руками героя. Сразу после того, как лично убил этого самого героя. Кто же знал, что воскреснет? Поттер и сам не знал. Стоило очнуться, тело прошила адская боль. Он не смог бы сказать наверняка, была ли это боль физическая или что-то большее. Знание того, как всё закончится, смирение с таким финалом, всё это совсем не означало, что больно не будет.       Гарри убил Волдеморта — уже не Тома — своей рукой. Гарри ненавидел себя в тот миг. Ненавидел и Лорда. А ещё ненавидел то, что у него попросту не было выбора. Иной конец был невозможен. С самого начала.       Гарри убил Волдеморта своей рукой, но не по своей воле. И там же положил начало своей кончине, когда, прокашлявшись, вместе с каплями крови обнаружил на своей руке как будто только отломавшиеся от стебля шипы.       Ханахаки. Неизлечимое заболевание, материальное воплощение неразделённой любви (будто бы ему нужны были очередные доказательства неразделённости его чувств-). Любви такой силы, что она присвает себе даже жизнь. Гарри потребовалось некоторое время, чтобы понять, что с ним происходит. С каждым днем он кашлял всё чаще и сильнее. Шипы появлялись редко, но он чувствовал их всем телом. Они росли внутри, словно захватывая себе территорию. Прямо как Он.       С трудом, но, благодаря библиотеке Блэков, Гарри узнал всё, что было необходимо. Чрезвычайно редкая болезнь, неизлечимая и, за редким исключением, ведущая к летальному исходу. За время добровольного заточения он сумел найти информацию и по этим редким случаям выздоровления. Точнее, полного купирования симптомов. Смеялся Гарри тогда долго. И, может быть, капельку безумно.       Добиться взаимности от Тёмного Лорда — крайне трудная задача.       Добиться взаимности от мертвеца — задача невозможная.       Шипы росли внутри, захватывая не только территорию, но и власть над самим Гарри. Постоянная разрывающая боль — не то, что просто вынести. Он был так зол, так безмерно зол на друзей и знакомых, на мир, на судьбу, на Волдеморта — Тома — за то, что тот позволил всему этому случиться, позволил их судьбам сложиться именно так. Он был зол на эти шипы, он их ненавидел всей душой, наглядное доказательство невзаимности, воплощение Смерти, от которой он уходил почти неприлично долго и легко. Он ненавидел их всей душой и всей же душой любил. Эти шипы как символ, как знак его любви, доказательство не только невзаимности, но и силы собственных чувств, их искренности и неоспоримости. Гарри проклинал Риддла каждый день с тех пор, как закончилась Битва. Он делал это так яростно и горько, что почти поверил — любви в нём уже и не осталось, иссохла в момент, когда изумрудно-зелёный луч коснулся его груди. И как же легко ему стало, когда со знанием о природе злосчастных шипов пришло и осознание того, что он всё ещё любит. Парень и не замечал, что дышать ему мешает не только болезнь — удавкой на шее всё это время были мысли о пропавшей любви.       Она не пропала. Она никуда не делась. Она слилась с его ненавистью, рождая что-то совершенно новое, яркое, всепоглощающее. С Битвы не вернулся Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил. С Битвы вернулся сгусток чувств с удивительным садом в груди — ужасающим и прекрасным. И когда вместо шипов Гарри впервые обнаружил на своей ладони бархатно-чёрный лепесток, он улыбнулся так искренне, как не улыбался уже давно.       Любовь восхитительна. Любовь невероятна. Поразительно, что все эти чувства способны уместиться в столь несовершенном человеческом теле. И столь же поразительно, что иногда любовь бывает настолько сильной, что тела ей всё-таки не хватает. И тогда она начинает цвести.

Если под кожей сидят шипы,

значит, когда-нибудь

будут розы.

      Война закончилась для Гарри не победой. Война закончилась для него потерей — собственноручным убийством — самого дорогого, бесконечно любимого человека. Она закончилась для него шипами, прорывавшимися сквозь кожу, и бутонами чёрных роз, застревавшими в глотке.       История о Мальчике-Который-Выжил, любимая многими, была правдивой лишь отчасти. Как ни грезилось, умер он не в старости с улыбкой на лице, окружённый любимыми внуками. Умер он в тот же год, в одиночестве, в темноте дома на площади Гриммо, куда не было ходу больше ни одной живой душе. Впрочем, улыбка всё же была. Самая тёплая и умиротворённая за всю его недолгую жизнь. И там, где он умер, пророс чрезвычайной красоты розовый куст, чёрные цветы которого так хорошо отражали клеймо, которое несла на себе душа этого мальчика — мальчика, которому не суждено когда-либо быть любимым.