Банный день

      Юнкера стройным шагом шли по проспекту в баню, подгоняемые дежурным офицером, и прохожие, в особенности дамы и девушки, заглядывались на ладных молодых дворян. Юнкер Львов пребывал в прекрасном настроении, поймав лукавый взгляд товарища. Все они знали, что их ждало отменное веселье, и были полны предвкушения. В шеренге сзади вышагивал один из его приятелей, князь Олецкий. Он был постарше Львова, но не воротил нос от дружбы с юным дворянином, не столь знатным и богатым. Сейчас он был задумчив, и Львов с трудом поймал взгляд его тёмных очей. — Будет весело, княже, — бросил он приятелю. Олецкий отмер и улыбнулся ему нежной улыбкой, которая у него всегда была припасена для Львова. — Непременно, Алёша.       Юнкеров загнали в подвальное помещение, где банщик выдал всем по полотенцу, и их наконец оставили одних. Один из товарищей, Мурашевский, скидывая рейтузы, успел шепнуть ему, что за провизией уже послали. Под «провизией» юнкера понимали самые разные вещи. Львов довольно ухмыльнулся, стягивая рубаху. Поначалу находиться в бане с толпой таких же голых мужчин, хорошо знакомых по службе, было неспокойно, но походы эти были слишком частыми, и он успел привыкнуть к банным дням, естественным образом перерастающим в попойки.       Львов прикрылся полотенцем и прошел дальше в парилку, чтобы успеть хоть немного отскрести с себя недельную грязь и пыль ипподрома, пока товарищи были ещё в состоянии держать в руке веник. По дороге он подцепил под локоток Олецкого, так же стыдливо обернувшего небольшое полотенце вокруг бёдер. — Попаришь меня, Воло? — Конечно, — покорно согласился Олецкий, следуя за ним. Распластавшись животом по скамье, Львов развернул полотенце, чтобы веник не пропустил ни одного участка кожи, но вдруг нахмурился при мысли, что князь едва ли ловок с веником да и вообще привычен к подобным занятиям. — Прости, Воло, я не должен был просить об этом, — он потянулся за полотенцем, чтобы вновь набросить его на свои бедра, но тут ему на поясницу пришёлся внезапный удар веником, пригвоздивший его к лавке. — Отчего же, мне несложно. Тем более я надеялся, что ты после вернёшь мне любезность, — заявил Олецкий, охаживая Львова веником и вырывая этим из его уст охи и ахи. Рука у князя была тяжёлой, и Львову даже на мгновение показалось, что его пытались наказать за его мысли. Впрочем, ему это пришлось по душе. — Да негоже тебе… — пробормотал Львов, растекшись лужей по лавке. Рука Олецкого замерла лишь на мгновение. — Прошу тебя, Лёша, не выделяй меня по моему титулу. Он в бане никакой роли не играет. — О, приношу извинения, друг мой, если вогнал в краску, — Львов извернулся на скамье, чтобы видеть лицо друга, — я совершенно не желал… — Я знаю, — заверил Олецкий, — а меня попаришь? — Разумеется, — они поменялись местами. Олецкий не был чрезмерно стройным, и Львов с тайным удовольствием прошёлся берёзовым веником по его позвоночнику и бокам к круглой заднице вдвое большей его собственной. Олецкий довольно застонал, вжимаясь лицом в деревянную поверхность скамьи, когда Львов, замахнувшись как следует, осыпал ударами его лопатки, зад и ноги. — Хорошо тебе, Воло, — довольно шепнул Алексей, раскрасневшись от жара и интимности момента. — Невыразимо благостно, Лёшенька, — простонал Олецкий и, сползя со скамьи на нетвердо держащие его ноги, поспешно обернул полотенце вокруг талии. — Пойдём смываться, мне не помешает ушат воды, — позвал Львов. В парилку уже подтянулись другие товарищи, чувствуя необходимость мытья, и веники уже застучали по чужим спинам. Олецкий набрал воды в ковш и опрокинул на спину Львова, которому снова пришлось сорвать с себя полотенце, смывая пот и налипшие листы. — Теперь ты, — позвал его Алексей. Олецкий замялся. Львов уже приметил небольшую выпуклость на его полотенце и хорошо представлял себе причины промедления. — Отвернись в угол, Воло, и дай смыть с тебя грязь, а иначе в чём смысл бани, — посоветовал ему Львов. — Прости, — Олецкий очаровательно покраснел и, неловко отвернувшись, прикрыл руками наполовину вставший член, отложив полотенце на лавку. — Тебе не за что извиняться, — и Львов заботливо полил из ковша плечи Олецкого, позволяя воде струиться по его спине и груди. — Полагаю, теперь мы достаточно чисты для дальнейших ритуалов? — подмигнул Львов, когда Олецкий вновь поспешно облачился в свою набедренную повязку. — Думаю, всё уже готово к продолжению вечера, — и Олецкий потянул его за руку в предбанник, вынуждая следовать за собой.       Там уже ломился от яств стол, и юнкера наполнили ещё два бокала вина, завидев двоих уже чистых до скрипа товарищей. Между тем, не все они ещё добрались до парилки, Львов уловил отчётливый запах пота и лошадей, исходящий от некоторых юнкеров, и придвинулся ближе к посвежевшему Олецкому. К нему подлетел невысокого роста Ростопчин, чтобы чокнуться с ним бокалами, и гулянье разгорелось.

***

      Львов уже упустил из вида Олецкого, который, как он знал, любил застолья. Вино кружило голову Львову, но не настолько, чтобы юноша совсем потерял человеческий вид. Олецкий же порой не знал меры в еде и выпивке, и Львов, как хороший друг, собирался присмотреть, чтобы в конце вечера князь смог добраться до казармы на своих двоих.       Олецкий обнаружился в соседнем помещении, полулёжа на диване, ноги его были закинуты на колени юнкера Щербатова, известного балагура и насмешника, и член уже застенчиво выглядывал из-под края развязавшегося полотенца. Щербатов доливал ему до краёв ликёра, что-то шепча и практически касаясь губами уха. Олецкий выдохнул сквозь полуоткрытые губы и мазнул ими по скуле Щербатова. И Львов вероятно оставил бы их одних, если бы не знал, что с Щербатова станется подшутить и после обсуждать содеянное за карточной игрой. — Щербатов, — негромко сказал он, подлетая к их дивану. Щербатов и Олецкий оба обернулись на него. По лицу Олецкого при виде него разлилось удовлетворение, у Щербатова же — недовольство. — Львов, хочешь посидеть с нами? — поинтересовался Щербатов. — Да, пожалуйста, Лёшенька, — позвал его Олецкий умильно, протягивая к нему обе руки и расплёскивая ликёр на себя и диван. — Разумеется, — приторно улыбнулся Щербатову Львов, усаживаясь слева от Олецкого и позволяя ему опереться спиной о свою грудь, обхватив князя за талию. Олецкий опустил голову на его плечо, позволяя крепче обнять себя, и пригубил ликёра. Щербатов выглядел так, будто ему безнадёжно испортили праздник, и Львов уверился в том, что готовилась какая-то пакость. — Если хоть одно дурное слово будет сказано об Олецком, я потребую удовлетворения, и, полагаю, он не преминет поступить так же, — всё с той же улыбкой обратился Львов к Щербатову, который после этого заявления слегка изменился в лице, — если вы полагали, что подобная история с князем Олецким сойдёт с рук… — Да окститесь, голубчик, — всплеснул руками Щербатов, — в мыслях не имел ничего гнусного против Владимира Андреевича. Прошу извинить, коли дал повод помыслить… — он резво поставил бутылку ликёра, из которой подливал Олецкому, на пол, и ретировался за дверь к остальным. Олецкий, ноги которого он переложил на диван, завозился, меняя положение, отчего полотенце его распахнулось ещё больше, не скрывая уже ничего. Львов отметил не без удовольствия, что с тех пор, как тела их соприкоснулись, Воло был несколько возбуждён. Олецкий сейчас представлял из себя памятник гедонизму, вольготно распластавшись на диване и удобно устроившись в кольце рук Львова, пьяный и сытый, о чём свидетельствовало небольшое круглое брюшко, которое Олецкий бездумно поглаживал свободной от бокала рукой. — Даже жаль, что он ушёл, а, Лёшенька? Он забавник. Но я втройне счастлив, что со мной ты, — Олецкий повернул голову и смог дотянуться губами до ключицы Львова, трепетно поцеловав её и обжигая горячим дыханием. Львов тихонько выдохнул и вернул поцелуй в тёмные кудри Олецкого, которые от влаги и жара вились пуще прежнего. — Мы тут практически на виду, подаём пищу для пересудов, Воло, подумай трезво. Ко всему корпусу секундантов не отправишь. — Не желаю мыслить трезво, Лёша, да и плевать мне на них, — отсалютовал ему Олецкий, залпом допив бокал и чуть не уронив его на толстый ковёр. Взгляд Львова вновь метнулся на его покатый живот, набитый выпивкой и едой, и он приласкал эту упругость раскрытой ладонью, что вызвало у Олецкого довольный стон и внезапную отрыжку. — Урп… прости, милый, — тот покраснел, и Львов тихонько рассмеялся, целуя его куда-то в ухо. — Тебя так распирает изнутри. Теперь полегче. Олецкий помахал пустым бокалом. — Не будешь ли ты так любезен… Не вижу твоего бокала, но охотно поделюсь. — Разумеется, — Львов нагнулся за бутылкой, оставленной Щербатовым, и плеснул ликёра в бокал. Тот, правда, вновь пролился, скользнув сладкой дорожкой по груди Олецкого и заставив его рассмеяться. — На мне скоро будет больше ликёра, чем во мне. — Полагаю, да, — и Львов уже намеренно облил из бутылки его живот, по которому ликёр растёкся во все стороны, скользнув в поросль курчавых волос в паху и устремившись к бокам. — Экий ты неловкий, Лёшенька. Прошу тебя исправить свою оплошность, — промурлыкал Олецкий, собирая розоватые подтёки пальцами и погружая их в рот, чтобы тщательно обсосать. Львов, помедлив пару секунд, вывернулся из-под его тела, чтобы опуститься на ковёр рядом с диваном и размашисто лизнуть бок Олецкого, собирая на язык ликёрные дорожки. Он уже был крепко возбуждён, Олецкий также был очень твёрд, и происходящее уже давно потеряло всякие приличия. Вдруг дверь за спиной Львова приоткрылась, вынуждая того обернуться с ёкнувшим сердцем. Но это был не дежурный офицер или Щербатов со своими дружками, а всего лишь тихий и спокойный Бороздин, другой их товарищ. Его глаза мгновенно оценили обстановку. — Мне вас оставить? — поинтересовался он хрипло, и до Львова не сразу дошёл завуалированный смысл вопроса. Зато Олецкий уловил всё сразу, даром что был расслаблен и распалён. — Лёшенька, как ты считаешь, можем ли мы пригласить Мишу к нам? — спросил он, прикладываясь к бокалу и оставляя за Львовым право решать. Львов задумался на несколько мгновений. Они уже были скомпрометированы, но если с ними будет Бороздин, то он никак не сможет распустить слух, не очернив при этом себя самого. Да и не в его правилах было болтать без толку… — В двери есть ключ? Хватит нам свидетелей, — бросил он Бороздину и тот резво проверил замок. — Щеколда, — пояснил он, плотно затворив дверь и запираясь изнутри. — Князь слишком много говорит нынче. Займёшь его рот? — подначил Львов и вернулся к вылизыванию и обожанию живота Олецкого, пока Бороздин, устроившись в головах дивана, запустил язык в рот Воло, который тот немедленно принялся посасывать. Рука Олецкого тем временем, передав бокал Бороздину, потянулась распустить полотенце на его талии, и Львов краем глаза заметил, как уверенно Воло обхватил пальцами торчащий член Бороздина. «А ты проворный в таких делах, Воло», — удивлённо отметил Львов, и сам на пробу потянулся рукой обхватить его, бросив Олецкому: — Можно? — Ты можешь делать со мной, что душе угодно, Лёшенька, — с придыханием пробормотал Олецкий и несдержанно застонал, когда его нежную плоть оплели крепкие пальцы Львова. Бороздин как-то понимающе усмехнулся и продолжил осыпать Олецкого поцелуями, спустившись к его груди и пытаясь толкаться в его руку, не посягая на нижнюю часть тела, которой владел сейчас Львов. Алексею вдруг захотелось целоваться, и он, недолго думая, потянул Бороздина за руку, привлекая внимание, и, заставив наклониться к себе, слился с ним губами. Олецкий тем временем безотрывно наблюдал за ними своими жгучими чёрными глазами, извернувшись удобнее, чтобы не выпустить из руки член Бороздина. Таким образом, Львов остался обделён вниманием, и, когда Бороздин потянулся было к его органу, чтобы исправить эту несправедливость, Олецкий остановил его словами, от которых возбуждение Львова вновь налилось по всей длине: — Нет, не трогай его. О Лёшеньке я позабочусь сам. Завершив поцелуй, Львов скользнул языком в пупок Олецкого, сжав выпирающий животик двумя руками, и в подбородок ему ткнулся требующий внимания член. Скосив на него глаза и рассмотрев во всех подробностях, Львов позволил ему скользнуть по своей щеке и легонько поцеловал в приоткрывшуюся головку, прихватив губами кожицу. Бёдра Олецкого дёрнулись будто в судороге, и он расширенными глазами взглянул на собственный детородный орган, который покрывал поцелуями Львов, одновременно поглаживающий его по животу. Бороздин сделал вид или попросту не заметил, чем был занят Львов. Излившись в кулак Олецкому и напоследок поцеловав его, он обмотался полотенцем и выскользнул из комнаты. — Затвори дверь, — бросил Львову Олецкий, вытирая руку от семени о своё многострадальное полотенце и усаживаясь устойчивее. В голосе его послышались властные нотки аристократа, привыкшего повелевать людьми. Львов послушался, хотя какая-то часть его готова была взбунтоваться против такого тона, и был вознаграждён полным голода взглядом Олецкого. Львову было невдомёк, как Олецкий держал себя со слугами, но вряд ли конечно он жадно целовал член какого-нибудь кучера после отдачи распоряжения и обволакивал его нежно теснотой своего рта. — Это ты имел в виду, когда хотел позаботиться обо мне, Воло? — Львов ласково вплел пальцы в его влажные кудри, почесывая кожу головы. — Я имел в виду, что он не должен был касаться тебя, поскольку это всё — для меня, — задыхаясь от возбуждения, произнёс Олецкий. Львова разобрал смех: — Мы пригласили товарища и обидели его, я точно так же был бы против, если бы он пытался коснуться тебя. — Переживёт, я славно его подоил, — отмахнулся Олецкий, — ты так рыцарски отогнал от меня Щербатова, что мне мгновенно захотелось сделать для тебя всё, что в моих силах, — он мигнул смущённому Львову и погрузил головку его члена в рот, пощекотав языком. Пока Олецкий двигал головой, пытаясь вобрать его плоть целиком, Львов подцепил за горлышко оставленную бутылку и приложился к ней губами. — Выпей, Воло, — позвал он и, приподняв его голову за подбородок, прижал к губам бутылку. Тот сделал несколько глотков и конечно облился, ликёр весело заструился по его подбородку и груди к животу и паху. — Ну что ж такое, снова чистить этого князя своим языком, — притворно вздохнул Львов. — Не раньше, чем ты накормишь меня, — Олецкий поймал губами покачивающийся у его лица член и вновь погрузил в себя, помогая рукой. — Я уже скоро, Воло, — предупредил Львов, запрокинув голову назад в истоме. Вместо ответа тот ускорился, ухватившись за бёдра Львова и практически загоняя в себя его член, и, когда Львов шумно выдохнул, поймал на язык белёсые капли. Склонившись к нему и вынудив откинуться на диван, Львов наконец добрался до его припухших губ и впервые поцеловал, обхватив за кудрявый затылок и сжав в горсти волосы. От его губ Алексей спустился поцелуями по подбородку, прослеживая дорожку ликёра, перешёл на грудь, стараясь не оставлять следов на коже, облизал выпуклый живот от розовых капель и наконец обхватил губами Воло. У Олецкого стояло всё так же крепко, и тот издал сдавленный стон, заглушив его глотком из бутылки. — Всю жизнь буду вспоминать тебя таким, — прошептал он, не сводя глаз с этого зрелища, и Львов поднял на него лукавый взгляд, высунув язык и широко облизав головку, будто леденец на палочке, которыми торговали с лотков. — Не пойму, радоваться мне или опасаться, что ты запомнишь меня вот таким, — Львов проследил губами вену, легонько пощипывая, после чего потёр головку языком, и Олецкий непроизвольно поджал пальцы ног, тихонько простонав и залив семенем его губы. Львов, никогда прежде не пробовавший нечто подобное, облизнулся с интересом. — Передай мне, — попросил Олецкий, и Львов позволил ему вылизать свой рот от собственного семени. — Чёрт, Воло, — Львов обнял его рукой за шею и целомудренно поцеловал в щёку. — Я чувствую то же самое, милый, — мягко улыбнулся ему Олецкий, — я впервые в постели…ну, или на диване… с кем-то, кто мне важен. Львов согласно кивнул и, легонько коснувшись его губ, поднялся на ноги, разыскивая забившееся куда-то полотенце. В дверь забарабанили. — Львов, Александр Николаич собирает всех! — донесся до них голос Бороздина. Львов растерянно оглядел себя и Олецкого, покрытых потом, слюной, ликёром и семенем. — Воло, мы с тобой грязные, как две свиньи. Бежим, окатимся хотя бы… — А они всё "Баня, баня", — ворчливо пробормотал Олецкий, повязывая полотенце вокруг талии, — я отсюда ухожу грязнее, чем пришёл, даже когда меня в рот не имеют.