Последний музыкант

Ты последний музыкант, ты играл — и твой талант С кораблём в густую тьму безвозвратно уходил, Ты играл в последний раз, и огонь печальных глаз Болью вечности светил. Гр. «Крюгер», «Последний музыкант»

Несмотря на свои колоссальные размеры, этот корабль был лишь крохотным островком жизни посреди безбрежного океана. Ближнему взгляду он представлялся внушительной громадой, празднично сверкавшей всеми огнями. Но для того, кто умел видеть не только глазами, он был подобен одинокой искорке в пустоте. Поэтому за все дни плавания музыкант не смог развеять тревогу — даже ощущая под ногами твердь палубы, совсем не подверженной качке. И лишь вечерами, когда он отдавался игре, волнение покидало его. В корабельном оркестре музыкант исполнял скрипичную партию. На скрипке он выучился играть не так давно — каких-то три века назад. Тогда великий итальянский мастер изготовил для него арфу — единственную арфу Страдивари. Но музыкант приобрёл у него ещё и скрипку — потому что влюбился в тонкие чистые звуки, чем-то напоминающие крики чаек. Катастрофа разразилась на четвёртый день плавания. Когда оркестр исполнял модный фокстрот, корабль вдруг сильно тряхнуло. Но хуже был звук, раздавшийся вслед за тем, — утончённый слух музыканта едва смог вынести этот затяжной тошнотворный хруст. После небольшой заминки музыка продолжилась — никто пока не понял, что случилось. Но его сознание уже ощутило тяжёлое давящее присутствие чужой воли. А потом начали раздаваться крики: «Айсберг! Мы налетели на айсберг!» Он понимал, какую шутку лёд сыграл, чью волю холод выполнял… Эта воля была слишком хорошо знакома музыканту. Предначальный повелитель огня и льда, ставший Чёрным Врагом Мира, Морготом. Ему полагалось пребывать в Безвременном Ничто, но сейчас он почти осязаемо присутствовал здесь. И с несомненным мрачным ликованьем наблюдал за разгулом тёмных страстей — ужаса, ярости, ненависти и отчаяния. Особенно должны были развлекать его попытки пассажиров пробиться к спасательным шлюпкам, взятым в оцепление корабельной командой. И обострившимся прозреньем музыкант вдруг осознал, что эта трагедия для Врага — лишь начало веселья, предвестник грядущих катастроф, которые в изобилии принесёт этот век. Сейчас у него не было ни меча, ни щита — только скрипка. И единственным, что он мог противопоставить злобному торжеству, была музыка. «Мой брат смотрел ему в глаза и не дрогнул. Терпел пытки, но не сдался. От меня требуется гораздо меньшее — я просто должен играть». И стремительно замелькал по струнам смычок, выводя заводной регтайм. Опомнившись от потрясения, товарищи музыканта стали вторить ему — концерт продолжался. Ледяной палач слушал скрипки плач, а корабль выл и стонал. Слушал скрипку лёд, знал — она не врёт, знал, что скрипача не сломал… Зато ломались переборки и рвалась обшивка: их треск и грохот временами заглушал мелодию, но музыкант знал — Враг слышит его. И слышат люди вокруг, и укрепляются их сердца. Но тем временем пароход всё заметней и быстрее кренился на нос. Почти все шлюпки были спущены на воду, хотя большая часть людей ещё оставались на палубах. И когда гибель подошла совсем близко, бравурные эстрадные ритмы сменились звуками гимнов. Последний гимн музыкант исполнял один — тот, что некогда сочинил сам, а инструментом служил ему тогда лишь собственный голос. Теперь же голос заменила скрипка — её плач был мало отличим от рыданий человека… или почти-человека. Пусть она и не могла говорить словами, но в «Нолдолантэ» содержание слов было не главным. Плач о падении нолдор. Тысячелетия назад музыкант сложил его и, окончив, никогда более не пел снова. Но теперь он понял, что пришёл час именно для этой повести. Подобно его народу, мастера-люди так же гордились твореньем своего разума и рук. И так же опасно занеслись в своей гордыне, дерзновенно называя пароход — непотопляемым. ...Когда их антрепренёр подписал контракт с владельцем судна и оркестрантов провели на палубу, чтобы показать им каюты и концертную площадку, он сразу же почувствовал, что этот корабль был истинным Сильмариллом для своего инженера. Истовая, ревнивая любовь творца звучала здесь во всём — от величественных белых букв на корме, гласящих «TITANIC», до мельчайшей заклёпки, сияющей на солнце никелированным покрытием. И тогда музыкант понял, что это путешествие будет судьбоносным. Теперь же понимал, какая именно судьба ему уготована. Было ли то внушение Врага или просто животный страх, но из высокого переживания его вдруг выдернула беспощадная мысль, как ледяная вода будет жечь лёгкие, и нельзя будет не то что вскрикнуть — даже просто вздохнуть, чтобы совладать с болью и смертным ужасом. Он немного помнил, как это бывает — в Битве Бессчётных Слёз тяжёлый арбалетный болт, пущенный почти в упор, пробил доспех. Но тогда пострадало только правое лёгкое, и он всё-таки мог дышать. Точнее, задыхаться и кашлять: кровь с белой пеной хлынула горлом. «То, что мне по силам, я выдержу. А когда силы кончатся, то душа просто покинет тело», — он отогнал тоскливые думы и заиграл с удвоенной страстью. Твоя скрипка горько плакала, чья-то слеза беззвучно капала, чья-то душа от страха съёжилась — всё, это судьба! А музыкант играл как проклятый… Ибо проклятым и был. Маглор Песнопевец, второй сын Феанора, что вместе со своим отцом и братьями принёс страшную Клятву, обрекающую их Вековечной Тьме. …в небе над душами и толпами он открывал ворота Вечности, уходя навсегда. Навсегда… Маглор не знал, встретится ли за гранью с близкими — или пламя их душ давно угасло в Пустоте. В этом он, эльф, был сейчас схож с людьми, застывшими в страхе перед неизвестностью. Боль последних слёз, страх молящих глаз — ничего нельзя изменить. Неслучайно здесь рок людей собрал, чтоб каждый мог за всё заплатить. Конечно, Маглор не мог не вспомнить другое своё плаванье. Тогда судьба сохранила всех его родных, хотя немало кораблей погибло в жестоких штормах — кораблей, прежде омытых кровью их создателей. «Тот рейс был злосчастным, а обратный и вовсе станет роковым. Или это Камень зовёт меня — тот, что я выбросил в море? Мой брат со своим не расстался до последнего мига. А я напрасно поверил, что сам сумел освободиться…» Он жил, пока звучала тонкая струна, но вот холодная волна… …накрыла его с головой. И, стремительно увлекаемый в исполинскую воронку, взвихрившуюся вокруг тонущего парохода; коченеющий от лютого холода; потерявший всякое представление, где верх, а где низ, — он выхлестнул остаток душевных сил в последнем отчаянном призыве: «О Предвечный, не губи меня во мраке!» Когда же, наконец, агония выпустила Маглора из своих неумолимых тисков, он понял, что всё ещё может сознавать себя. Более того: не только сознавать, но и ощущать, пусть уже и не телесным осязаньем. И после пронизывающе ледяной влаги, останавливающей кровь в жилах, это было самое чудесное ощущение на свете: тепло живого пламени. А по водам Атлантики продолжал свой зловещий путь айсберг, и в очертаниях его явственно угадывалась трёхзубцовая корона*.